Дом на линии огня. Хроника российского вторжения в Донбасс

ГЛАВА 8 На своей земле

«Тормози! — закричала моя девушка. — Не стреляйте!!!»

Надавив на тормоза, я обреченно успел подумать, что стоящий посреди дороги человек в камуфляже, который уже наводил на нас автомат, все равно не услышит ее вопль — окна-то в машине закрыты. Однако каким-то чудом все обошлось. Когда я впопыхах открыл окно, человек сказал: «Не спеши так. Обознались мы. Езжай дальше!»

Так я познакомился с одной из диверсионно-разведывательных групп, действовавших в Донецкой области. Я до сих пор не знаю, чьи они были — на прямой вопрос мужик так же прямо ответил: «Свои». Предполагаю, что все же украинские: обмундирование у него было видавшее виды и на плече красовался немецкий флаг; бойцы «ДНР», по идее, вражеский символ страны НАТО должны были бы спороть. Хотя черт его знает.

Дело было на «ничьей» земле, на трассе между Донецком и Мариуполем. Вообще-то через зону боевых действий я старался не ездить, но тут гнал со всей силы: перенервничал.

За несколько часов до того, обычным июльским днем 2014 года, снаряды впервые прилетели прямо к офису моей типографии в Донецке. Здание наше раньше принадлежало военному институту, который занимался системами противовоздушной обороны. К 2010-м институт давно забросили, но рядом, на углу все еще действовал пункт постоянной дислокации (ППД) одной из частей украинских внутренних войск. В мирное время расквартированные там срочники конвоировали на суды заключенных, а 26 июня 2014 года часть показательно, с семичасовой стрельбой в воздух захватили бойцы одного из батальонов «ДНР», так называемой «шахтерской дивизии». Возглавляли ее уже довольно пожилые выпускники Донецкого военно-политического училища инженерных войск и связи имени генерала Епишева — с развалом СССР большинство из них оказались у разбитого корыта, и теперь, на исходе пятого десятка, они охотно шли в «ополчение». Первый командир того батальона умер на боевом посту, просто сидя за столом: от инфаркта.

В день нашего первого обстрела я сидел дома и писал текст: интернет там был стабильнее, чем на работе, да и дом, где я тогда жил, находился буквально в 200 метрах от типографии. Услышав очень громкий грохот, я выскочил на улицу и обнаружил там точно так же выскочивших на звук бойцов-«шахтеров». Все вместе мы смотрели на ближайшую к ППД девятиэтажку: один снаряд прилетел прямо в нее, в кухню на девятом этаже. Такими были первые наглядные уроки войны: старые советские железобетонные панельки, в отличие от кирпичных домов, оказались довольно крепкими — даже при прямом попадании снаряд, как правило, делал небольшую дыру в стене и выносил максимум одну ближайшую комнату. Именно поэтому самым надежным укрытием считался санузел, глухой бетонный блок без окон: и сегодня, десять лет спустя, в украинских городах под бомбежками детей на ночь укладывают спать в ванной.

Переведя взгляд, я обнаружил, что еще один снаряд влетел в заброшенное здание НИИ прямо напротив типографии. Бетонными обломками снесло часть окон в наших офисах. Поняв, что стрелять по мне «шахтеры» не собираются, я побежал туда. Люди, к счастью, были невредимы, и даже мой «Форд Мондео» стоял на парковке во дворе без единой пробоины — разве что весь покрылся пылью, и взрывной волной закрыло боковые зеркала. Опустив все окна, чтобы люди с оружием могли видеть салон целиком, я медленно покинул зону обстрела, задумчиво сделал круг по близлежащей Шахтерской площади и вернулся к дому. Наскоро собрав какие-то вещи и скоропортящуюся еду, мы с Юлей рванули в Мариуполь — теперь уже на большой скорости. По дороге нам и встретился диверсант с немецким флагом на плече.

К тому времени половина наших знакомых из города уже уехали, а остальные регулярно помогали уехавшим. В том числе и я — например, тем же летом вывозил из города жену знакомого преподавателя Донецкого национального университета. Их дом располагался на бульваре Шахтостроителей — ночью свет горел только в двух-трех окнах, центр был совершенно пуст. Мы помогли достать из гаражей машину семьи, нагрузили ее вещами и поехали. У бойцов на блокпостах загорались глаза при виде дорогих вещей в багажнике, но в мире «Русской весны» все было по-русски: эти люди были уверены в светлом будущем «молодой республики» и победе России, но никто не был уверен в своем личном завтрашнем дне, и любого, от бойца до министра, могли убить без суда или посадить «на подвал». Если ты требовал к себе уважения, вел себя спокойно и уверенно, чаще всего тебя пропускали от греха подальше. Впрочем, если кого-то из таких людей не пропустили и убили, тот уже ничего не расскажет.

Потом были знакомые бизнесмены из Ясиноватой — у них осталась в Донецке машина редкой марки «Дайхатцу», ее нужно было перегнать из города. Мне передали машину в обед, мы собирались поехать спокойно через блокпосты с утра, но начался обстрел, и как-то сгоряча решили ехать сразу. До войны дорога заняла бы час-полтора. Ехали долго, в объезд, и когда, проплутав в темноте по незнакомым дорогам (доверять навигатору было нельзя, он не учитывал схем блокпостов и разрозненных позиций сторон), наконец добрались до первого украинского блокпоста, я вышел из машины и попытался пройти мимо бойцов, помочиться. Они очень смеялись: «Мужик, ты сейчас и пописаешь, и покакаешь, и полетаешь — там мины!» На следующий день мы с другом встречали уже грузовую машину с его стариками в полях между Ясиноватой и кафе «Ветерок» на трассе Донецк — Константиновка. Ну и так далее.

Многое мы узнали и из чужого опыта. Например, что запасы дома, в Донецке, нужно делать с умом, ни в коем случае не рассчитывая на холодильник. Люди из прекрасных новых домов в районе рядом с Ботаническим садом бежали, оставляя в холодильниках мясо; в ходе боев электричество отключали на недели, и ужасный запах гниения въедался даже в стены квартир. Еще хуже пахла испортившаяся рыба — поговаривали, что в малогабаритные квартиры, где она разлагалась в холодильниках, не заходят даже воры. Полагаться можно было только на консервы и алкоголь в стеклянной упаковке: излишки хлеба черствели, в крупе быстро заводилась моль. Впрочем, в Донецке привыкли и умели зарабатывать на чем угодно: в городе почти сразу появились клининговые компании, которые готовы были за небольшую плату вынести на свалку холодильник и отмыть в доме то, что можно отмыть.

После того июльского обстрела все мои близкие наконец оказались вне войны. Сам же я продолжал постоянно мотаться между Мариуполем и Донецком — просто не понимал, насколько это опасно, да и как-то неосознанно верил в собственную удачу. Одно время у меня в кармане было пять комплектов ключей от квартир уехавших друзей и родственников — остановиться всегда было где. Людей в Донецке оставалось все меньше, но те, кто оставались, как бы не замечали резко начавшейся большой войны, медленно пропитывались новой реальностью. Как раз к августу 2014-го на деньги немецкой гуманитарной организации, выделенные напрямую в городской бюджет, в Донецке построили первую велодорожку — она шла из войны в центр, к Ворошиловскому району. В том же районе тем же летом установили скульптуру донецкого художника Равиля Акмаева «Друг» — человек в шляпе держит зонт над своей собакой. В бронзе статую отливали под Харьковом и завозили в город уже через блокпосты. Все это было завершением проектов, задуманных еще в 2013 году, такой непобедимой инерцией мирной жизни.

Одним августовским днем я вдруг нарвался на очередь в фирменный магазин Adidas: неподалеку гремел артиллерией бой в районе аэропорта, напротив к областному НИИ травматологии то и дело подъезжали скорые с ранеными, а тут люди готовы были ждать, чтобы прикупить хлама, который они все равно никуда с собой не повезут — покидая город, вещей всегда паковали минимум, столько, сколько влезет в багажник. Ассортимент распродавали за бесценок, и народ брал все: костюмы, скакалки, мячи, гантели…

Через несколько дней я сфотографировал еще одну очередь — к банкомату возле офиса «Проминвестбанка». Хотя вооруженные формирования «ДНР» уже вовсю грабили отделения, люди по-прежнему получали зарплаты и пенсии в гривнах на свои карточки и кое-где иногда в банкоматы загружали купюры. Кое-как продолжала работать и наша типография — газета «Гид-ТВ», наш самый большой заказчик, уже закрылась (главный редактор выехал в Ужгород и стал там работать электриком), но я цеплялся за футбол: печатал программы к играм донецких клубов и почтой пересылал их в Киев.

Ситуация на фронте менялась несколько раз. В том же августе измотанный боец батальона «Восток» остановил нашу машину, когда мы с итальянским коллегой помогали выехать из Донецка семье друзей: два журналиста с аккредитациями, мы разместились на передних сиденьях двух машин в качестве живого щита. Увидев удостоверение «Московского комсомольца», солдат вдруг начал кричать: «Где же ваша помощь, где Россия?!» В тот момент украинская армия обходила Донецк, перерезая пути, по которым «сепаратистам» поставляли провиант и оружие, а добровольческие батальоны приближались к Иловайску, крупному железнодорожному узлу рядом с российской границей, взятие его отрезало Донецкую агломерацию от пограничных переходов. Отчаяние бойца было очень понятным.

А потом в дело и правда вступила Россия — под Иловайск ввели части регулярной армии, окружив украинские силы в городе. Российские военные, которые еще стеснялись своего появления на территории другого государства, пообещали предоставить «зеленый коридор», а когда по нему начали выходить колонны, их просто расстреляли. На тот момент это были самые большие одномоментные потери Украины: погибли больше 300 человек.

Параллельно в Донецке продолжали производить картинку для российского телевидения. 24 августа, в День независимости Украины, полсотни украинских пленных под камеры прогнали колонной по площади Ленина. Конвою выдали старые карабины Симонова со штык-ножами, вслед за колонной пустили поливальную машину, которая мыла асфальт, — чтобы создать рифму к проходу немецких пленных через Москву летом 1944 года. Толпу на этом позорном мероприятии изображали родственники бойцов отрядов Стрелкова: их разместили в студенческих общежитиях неподалеку от площади Ленина, делать им в городе было нечего, и они по первому зову участвовали в любых митингах «республики».

Бои под Иловайском стали своеобразным водоразделом. Одновременно с ними на юге шло наступление российских частей на Мариуполь: был момент, когда оккупация казалась возможной — народ выстраивался в очереди за бензином и выносил все продукты из магазинов. Главной силой обороны Мариуполя стал добровольческий батальон «Азов», у которого после этой кампании появился танковый взвод из дюжины трофейных российских и брошенных в полях своими экипажами украинских танков. ВСУ не могли заново возродиться за считаные месяцы при новой власти, были большие проблемы со всем — от техники до боеспособности. Это главная причина переговоров после разгрома в Иловайске.

Первые Минские соглашения подразумевали перемирие и отвод от линии соприкосновения танков и прочей серьезной техники с калибрами стволов более 100 миллиметров: все эти боевые машины по идее должны были стоять в специальных местах под контролем наблюдателей миссии ОБСЕ. Еще от «Минска-1» в сухом остатке мы получили подробную карту линии разграничения: картинку, где чья земля по состоянию на начало сентября 2014 года. Россия начала перекраивать эту карту с первого дня, не отводя войска от Донецкого аэропорта и сел под Мариуполем, откуда город можно обстреливать из минометов. Впрочем, главной проблемой стало то, что с России и спросить формально было нельзя. В Минских соглашениях РФ официально выступала как «наблюдатель», при том что в реальности создала эту войну и непосредственно в ней участвовала.

После первого Минска отправились домой, в Россию, первые агенты «Русской весны» — Игорь Стрелков, Александр Бородай, Игорь Безлер и прочие граждане. Создавался орган с громоздким названием «Совместный центр контроля и координации вопросов прекращения огня и стабилизации линии разграничения сторон» (СЦКК) — в нем должны были вместе работать украинские и российские офицеры. Кроме того, в соглашениях содержалось много абстрактных российских пожеланий о федерализации Украины.

В реальности худо-бедно работала только договоренность о прекращении огня — и то недолго. В декабре 2014 года группа российских офицеров, работавших в СЦКК, выезжала после очередной своей смены с территории Украины. Выезжали как положено: не через участок границы напротив Ростова-на-Дону, который Украина не контролировала, а через официальный пограничный переход под Харьковом. Никакого дипломатического иммунитета у них почему-то не было, так что их багаж досмотрели — и там обнаружились награды от Александра Захарченко, который к тому времени с санкции Кремля стал «главой ДНР». Все это сняли на видео, и так Украина показала, что «наблюдатели» совсем не нейтральные. Россия воспользовалась инцидентом и убрала своих официальных военных наблюдателей из «ДНР», после чего в их офисы зашли «офицеры народной милиции ДНР»: РФ продолжала настаивать, что в Украине происходит «внутренний конфликт», а значит, киевская власть должна вести прямые переговоры с марионетками в Донецке и Луганске.

Однако украинцы с «сепаратистами» не готовы были иметь дело в принципе. Фактически после этого СЦКК потерял смысл. В «ДНР» эти «наблюдатели» стали просто производителями пропагандистского контента — на их сообщения ссылались местные подконтрольные СМИ, а иногда и московские. Украинские офицеры СЦКК теперь общались с наблюдателями из миссии ОБСЕ — они стали единственной ниточкой на земле, которая связывала обе стороны в сложных безотлагательных вопросах типа перемирия для сбора тел убитых, технологических пауз в боях для проезда через линию соприкосновения поездов с рудой или доставки персонала в серую зону для работы на Донецкой фильтровальной станции, которая чистила водопроводную воду для полумиллиона человек по разные стороны от линии фронта.

Пока Россия наводила в Донбассе свой порядок, регион фактически взяли в вооруженную аренду. Люди с автоматами не вмешивались в глубинные процессы — они просто пытались урвать денег от проходящих мимо потоков. Выглядело это, например, так. Шахты Макеевки давали уголь для Старобешевской ТЭС, а та питала электричеством Мариуполь, включая тамошние гигантские металлургические предприятия. Макеевка и Старобешево были под контролем «ДНР», а вот Мариуполь — уже нет. Шахты частично принадлежали государству, частично — структурам Рината Ахметова. Старобешевская ТЭС входила в состав компании «Донбассэнерго», которую в 2013 году собирались отдать старшему сыну президента Александру Януковичу. Все стороны пытались влиять на боевиков доступными им средствами, часто по-свойски договариваясь со своими бывшими сотрудниками.

Украина не выполняла Минские соглашения, а Россия именно нарушала их по всем статьям — это разные подходы. Украина готова была работать с новыми местными властями «отдельных районов Донецкой и Луганской областей», резонно надеясь, что совместное строительство мирной жизни нивелирует роль наиболее радикальных пророссийских лидеров. Россия тем временем деловито обустраивалась на (гибридно) захваченных территориях — например, там провели некие «выборы», после чего Москва в жестко-приказном порядке начала строить совершенно ручную политическую систему с прицелом на будущее: с «республиками», у которых были «главы», «народные советы» и совсем не игрушечные «народные милиции», на вооружении которых было больше танков, чем у немецкого бундесвера. Ничего этого Минские соглашения, конечно, не предусматривали.

Политическая система самопровозглашенных образований выглядела откровенно смешно: в Донецке политические партии запретили, а вместо них сформировали два «общественных движения» — «Донецкая республика» и «Свободный Донбасс», как бы партию власти и «оппозицию». Все деятели «Русской весны» должны были записываться только в разрешенные организации, которые получили места в «парламенте» в пропорции 55 на 45 %. При желании депутатов меняли сколько угодно раз по решению исполкомов «общественных движений».

Так была убита местная коммунистическая партия — единственная политическая структура региона, которая пошла вместе с РФ против Украины. Коммунистам разрешили участвовать в выборах только в составе движения «Донецкая республика» и выделили квоту аж в четыре депутата. Один из этих депутатов зимой 2015 года погиб в бою под Дебальцево, а троих оставшихся с позором выгнали из «народного совета» ближе к маю. За что? Буквально: за «ведение политической деятельности» (по факту они публично не забывали, что вообще-то коммунисты).

С точки зрения Украины и всего остального мира никаких «республик» не существовало — были только «отдельные районы Донецкой и Луганской областей» (ОРДЛО), где согласно поганым, тяжелым соглашениям о перемирии нужно было бы провести местные выборы по нормам ОБСЕ. Вот изберут люди каких-то, пусть пророссийских мэров и депутатов районных советов, а потом эти пророссийские мэры и депутаты поедут в Киев за бюджетными субвенциями, начнут существовать в условиях украинского бизнеса и информационного поля, растворяться в местной коррупции, попадаться на взятках — и пусть тяжело, со скандалами, с русским языком в местных школах, но все как-то вернется к норме. Каждый украинский президент искренне считал, что с россиянами можно договориться, пусть и с компромиссами. Никто не был готов к тому, что Россия хочет контролировать всю Украину — вплоть до Львова и Ужгорода. Полноценные «сепаратистские» образования со своими армиями должны были стать одним из шагов к этой цели.

После «выборов» настало время зачистки территории. Уже в ноябре 2014-го в Донецке громко арестовали министра по делам топливно-энергетического комплекса Алексея Грановского, бывшего секретаря донецкой ячейки Партии регионов. Впоследствии министерство ТЭК в силу специфики работы стало проклятым местом: на моей памяти под суд попали шесть составов этого потенциально коррупционного органа. Следующий за Грановским министр Евгений Файницкий — уважаемый человек, ставленник бежавшего в Москву украинского олигарха Сергея Курченко — был арестован в феврале 2015 года и умер в застенках в апреле. Поговаривали, что его запытали до смерти.

В целом, однако, пресловутую региональную технологическую цепочку трогать не стали. Конкурентным преимуществом Донбасса всегда была простая логистика: до самого большого в Европе Авдеевского коксохимического завода из Донецка можно было доехать на трамвае, а выход на мировые рынки сбыта сырья находился всего в 120 километрах, в Мариупольском торговом порту. Теперь разные точки этого маршрута были разделены линией соприкосновения, но эшелоны с углем, коксом, металлом и технологическим оборудованием спокойно ездили по шести согласованным транспортным коридорам, а сотрудники предприятий, располагавшихся на территории «республик», получали заработную плату в гривнах на свои счета в украинских банках. Этих людей были сотни тысяч, и, как и все граждане Украины, они платили военный сбор на проведение Антитеррористической операции в Донбассе.

В этом режиме большая промышленность региона жила еще полтора года. Работать вся эта махина могла только в условиях относительного покоя — и работала, пока у России сохранялась надежда переломить ситуацию в свою пользу. На земле, там, где жили конкретные люди с конкретными проблемами, хаоса было гораздо больше. Мы, например, с лета 2014 года не платили за электричество — согласно украинскому уголовному кодексу, платить налоги в «ДНР» значило участвовать в финансировании терроризма, поэтому все большие игроки энергорынка ждали, что «все это» скоро закончится, и просто не создавали громоздких опасных схем. На захваченной территории с осени прекратили работать банки, почтальоны прекратили разносить пенсии, но тем пенсионерам, что имели карты, деньги все так же поступали на счета украинских банков — нужно было просто сесть в автобус и поехать в Краматорск или Мариуполь, к цивилизации и банкоматам.

На 26 октября 2014 года в Украине были назначены досрочные парламентские выборы — в Мариуполе одним из кандидатов стал Сергей Тарута, недавно уволенный из губернаторов региона. Я умудрился получить заказ на печать его агитационной газеты — разумеется, ярко проукраинской. Макет прошел через наш компьютерный цех, потом через бригаду печатников, потом тираж где-то в 150 тысяч экземпляров запаковали, погрузили в фуру и повезли через блокпосты из Донецка в Мариуполь. Ни один из нескольких десятков людей, участвовавших в этом процессе в Донецке, не доложил об этом властям молодой «республики». Ее саму, ее комендантский час, ее вооруженных людей оставшиеся в городе старались не замечать, пока была такая возможность.

При этом вооруженные люди в Донецке в любой момент могли отобрать у тебя машину «для нужд армии», а на произвольном блокпосту у тебя могли взять из багажника что-то нужное — удобный спальник, например. Мой одногруппник по мединституту Андрей Тагинцев вез из Мариуполя в Донецк вещи, среди которых была портативная туристическая газовая печь в заводской упаковке с чеком и инструкцией. На блокпосту в районе, где в 2012 году размещался кемпинг для фанатов, приехавших на матчи чемпионата Европы по футболу, печку приняли за бомбу, и «диверсанта» отправили копать окопы. Он их копал больше недели, потом подошел к незнакомому бойцу и потребовал дать телефон — Андрей всегда был безрассудным парнем. Тот от неожиданности дал трубку: жена узнала, куда пропал муж, смогла организовать поисковую операцию и выкупить Андрея с фронта.

Что дальше? Семья продолжила жить в Донецке. Весь этот дикий антураж воспринимался как приложение к родине.

Я тогда коллекционировал счастливых пророссийски настроенных граждан. «Я за ДНР всей душой! Государства Украина для меня нет. И ничего плохого сейчас не вижу — чтобы что-то построить, нужно все до основания разрушить. А то, что машины отбирают… Знаете, для меня эти ребята с автоматами как свои злые собаки. Они и службу несут, и неизбежно какого-нибудь случайного прохожего покусают», — спокойно рассказывал мне таксист в сентябре 2014 года. В хороших изданиях запрещают цитировать разговоры с таксистами, но этот мне запомнился навсегда: во-первых, из-за образа «злые, но свои собаки», а во-вторых, потому что, как оказалось, он вывез свою жену и детей на подконтрольную Украине территорию. Он знал, что там не стреляют, не требуют соблюдать комендантский час, не отжимают имущество, — и все равно был за Россию.

Встречались и другие подобные персонажи. Как-то дела типографии завели меня в «министерство транспорта ДНР» — там сидела помощница министра, которая в тот момент занималась тем, что искала по городу отжатые грузовики кондитерского завода торговой марки АВК, чтобы вернуть их владельцу. Она тоже была в прекрасном настроении — бывшая мелкая активистка из Дружковки, женщина без высшего образования, она теперь сидела в удобном кресле на седьмом этаже здания облгосадминистрации и помогала вершить «справедливость».

Однажды мы с коллегами-журналистами, немцем и итальянцем, пошли в пивбар и нарвались на гулявших там же «ополченцев». Разумеется, непутевым иностранцам тут же начали рассказывать про причины войны. «Россия обогнала в экономическом соревновании Японию и США, ее этой войной пытаются выбить из конкуренции!» — пояснял молодой парень лет двадцати двух. Когда мой итальянский коллега попросил рассказать, какие у него и его семьи есть вещи российского производства, парень на минуту завис, а потом радостно улыбнулся и сказал: «Ну как же, у меня российская винтовка!»

Работать между тем становилось все сложнее. Осенью после почти полугодичного отсутствия в Донецк заехал один из наших учредителей и устроил корпоратив с шашлыком. В живописном дворе административного здания типографии на улице Батищева стояли мангалы, было много овощей, водки и мяса. В ходе разговора Володя рассказал, что платить журналистам он больше не может и если я хочу сохранить редакцию «МК-Донбасс», то придется крутиться самому.

Я всегда дружил с нашими футбольными клубами и, когда «Шахтер» переехал, предложил сотрудникам клуба все равно анонсировать матчи дома, в Донецке: не отпускать своего болельщика, пока команда в изгнании. Вскоре на меня вышли люди из фонда Рината Ахметова «Поможем!». Чем был этот фонд для Донецка, сейчас трудно даже объяснить. Они выдавали людям месячный набор продуктов: всем пенсионерам, всем матерям-одиночкам, всем семьям с маленькими детьми дошкольного возраста — сотням тысяч человек. Целые конвои грузовиков заезжали в Донецк и разгружались на огромных подземных парковках «Донбасс Арены», сотни волонтеров паковали еду в фирменные пакеты и развозили на сотни локаций, где раздавали их по специальным графикам. Про эти графики надо было откуда-то узнавать — и вот целый год мы по договору с фондом каждую неделю печатали расписания, адреса точек раздачи продуктов, новости про изменения в составе наборов, объявления для волонтеров. Так я сохранил свою редакцию.

Почти до конца 2014 года все было более-менее позитивно. В «ДНР» готовились к грядущим выборам, ждали «российского финансирования» и рисовали под него сметы. Чьи-то акции росли, случались громкие отставки, лопались, как мыльные пузыри, ожидания. Еще в начале декабря мне в очередной раз по секрету сообщили, что «все решено», и в Украине под будущие донецкие выборы примут закон и изменят Конституцию, но это не так важно, потому что «считать голоса все равно будем мы». А через две недели все резко поменялось — все разом перестали считать гражданские бюджеты на общественные движения, агитационные кампании, новые газеты и радио. Запахло войной.

Стрелять начали сразу после Нового года, Россия снова решила ломать Украину — в наступление под Дебальцево бросили сводные батальонные тактические группы российской армии. Собкор «Новой газеты» Лена Костюченко смогла пройти в Донецкий ожоговый центр и поговорить с танкистом из Бурятии Доржи Батомункуевым: обгоревший парень подробно рассказал, как их лучшие экипажи собирали в сводный батальон, тренировали для боев и отправили в Украину. В той зимней кампании россияне захватили города, значившиеся по минским картам разграничения подконтрольными Киеву, — Дебальцево и Докучаевск. В боях разрушили большое курортное село Широкино под Мариуполем.

Для гражданских главным кошмаром стала тактика обстрела городов. Зимой 2015 года «Смерчи» ударили по Краматорску, а «Грады» — по посту ГАИ в Волновахе. 120 ракет прилетели в Мариуполь — в субботу 24 января, в девять утра; целились в рынок. Помню похороны целой семьи рабочих с «Азовстали» — бабушка, дед, их дочь и внук четырех лет.

«Вы когда-нибудь видели яму на четыре гроба? И как жутко и тихо рыдает толпа женщин, когда среди этих гробов один — мальчишки четырех лет, который погиб вместе с бабушкой, дедушкой и мамой? Причем у пацана гроб не по росту, такой же большой как у мамы?

Про женщин лучше не пересказывать. Но я как очевидец вам могу рассказать, как в таких случаях ведут себя «копачи». Они долго и озадаченно совещаются: «Как опускать? Как класть гробы, по размеру, возрасту или ранжиру? Как подступиться к такой здоровой яме?»

Опытных в таком деле даже среди копачей самого большого в Европе мариупольского Старокрымского кладбища не найти. Но в итоге они все же решают не мерить домовины, а класть в яму мужа рядом с женой, а сына с мамой. Выясняют между собой, что полотенцами гробы не опустишь — яма огромная, поэтому четверку мужиков надо опускать вниз, а еще одна четверка будет подавать гробы сверху. При этом один на насыпи будет наблюдать, чтобы все четыре гроба легли в яме ровно…

Хоронили семью работников «Азовстали». Накануне похорон директор комбината Энвер Цкитишвили все о них рассказал: «Нагревальщик металла цеха рельсовых скреплений с 30-летним стажем, пенсионер Николай Анатольевич Бобылев, его жена — бухгалтер отдела учета расчетов по заработной плате Любовь Петровна, дочь — ведущий бухгалтер отдела учета сводной финансовой отчетности Марина Николаевна Кашина и внук Вячеслав»».

Это кусок моего репортажа, который опубликовали в московском «МК» 28 января 2015 года. Его не пустили в бумажную газету, но он до сих пор висит на сайте. Российские «Грады» убили в многоэтажном районе полумиллионного города 30 человек, а российская федеральная газета публиковала об этом репортаж. Я честно думал, что так борюсь с этой войной. Какой была мотивация московской редакции, не знаю.

После Дебальцево в феврале 2015-го были подписаны вторые Минские соглашения. После этого Украина ввела торговую блокаду оккупированных территорий. Через блокпосты стали пускать только машины с количеством пассажирских мест до семи, то есть под запретом оказались микроавтобусы, автобусы и грузовики. Одновременно территории отрезали от всех государственных реестров, это выглядело как перекладывание на плечи РФ бремени содержания захваченной части Донбасса, как немного наивная попытка перегрузить Россию. В прежнем режиме работали только шесть железнодорожных транспортных коридоров для большой промышленности.

Тем не менее украинская власть пыталась действовать согласно договоренностям. Верховная Рада даже голосовала за внесение изменений в Конституцию страны: все регионы Украины должны были получить больше прав; кроме того, упоминалось, что «отдельные районы» будут иметь свои особенности самоуправления, которые должен определять отдельный закон. Когда обсуждались поправки, под зданием парламента кипел большой митинг, созванный правыми партиями, а когда стало известно, что проект принят в первом чтении, начался штурм здания, которое защищали мальчишки-срочники из Национальной гвардии. Из толпы в строй солдат бросили дымовые шашки и боевую гранату — погибло четверо гвардейцев, были сотни раненых. Законы для ОРДЛО потом так и не приняли.

Россия тем временем взялась за территории всерьез. До сих пор тут более-менее регулярно платили только боевикам, наличными, по 300 долларов, остальные коллаборанты иногда получали деньги, иногда просто продукты. Теперь стали строить свою пенсионную систему, свою армию, свои суды, нотариат, свой банк, вводить российский рубль как валюту.

Все эти резкие перемены застали меня в прыжке — мне нужно было вывезти из Донецка детский дом семейного типа. С семьей Жеребченко мы породнились: мама приходилась двоюродной сестрой моей супруге, а я стал крестным отцом одной из их девочек, тогда маленькой, а теперь уже большой красавицы по имени Беттильхем (биологический отец девочки был родом из Эфиопии). Эта семья всегда жила не по правилам — например, у них не было телевизора, зато у всех по ноутбуку, и каждый ребенок мог заводить домашних животных, причем не только кошек и собак, а еще и коз и лошадей. Эвакуация такой компании становилась задачей нетривиальной: вывезти предстояло семерых детей, четырех лошадей, двух козлят, пять кошек и пять собак.

Как и многие, Жеребченко в разгар боевых действий уже отправляли детей прочь из города, причем не без приключений. Летом 2014-го один из взрослых повез двух мелких в лагерь в подконтрольном Украине Святогорске — детям, оказавшимся в оккупации, социальные службы все равно выделили путевки на оздоровление. На обратном пути «жигули» отца семейства уже в Донецке встретили бойцы с автоматами и канистрами — очевидно, собирались отжать немного бензина. Макс не остановился — тогда его догнали, захватили и бросили на двое суток на подвал без лекарств (у Макса был сахарный диабет, ему регулярно требовался инсулин). Вытащили его из подвала на третий день благодаря огромным усилиям всех поколений семьи.

Несмотря на все это, к началу 2015-го семья все равно вернулась в свой обжитой дом в Донецке и окончательно на выезд решилась только к весне.

Грузовики через блокпосты уже не пропускали, а в легковую машину лошади не поместились бы никак. Я обратился к Сергею Таруте, который к тому времени стал народным депутатом, тот позвонил начальнику областного СБУ, и все зашевелились. В ночь на 21 марта на конкретном блокпосте в Волновахе должны были организовать неофициальное «окно» в линии соприкосновения.

Нюанс был в том, что других неофициальных «окон» тоже хватало: бизнес еще пытался работать, и по ночам грузовые машины с продуктами для Донецка как-то проезжали через блокпосты. И вот в назначенный вечер командированные сотрудники СБУ обнаружили в Волновахе припаркованными несколько грузовиков — все местные знали, что в них были стеклянные бутылки для Донецка. Охраняли фуры несколько бойцов, уже участвовавших в войне. Завязалась перепалка, раздались выстрелы, погиб офицер СБУ.

На всех блокпостах немедленно ввели особый режим, и наш грузовик для перевозки лошадей застрял на несколько дней в Волновахе. Трое суток было очень нервно, потом машину тихо пропустили в Донецк, где она загрузилась животными и детьми и благополучно выехала обратно — на блокпостах «ДНР» на животных не обратили внимание. Каждый год официальный отец этого детского дома, гениальный мастер компьютерной безопасности Андрей Жеребченко пишет мне одинаковое сообщение: «Надо выпить пива за тот наш чудесный выезд!»

Я продолжал писать обо всем, что видел, в «МК» и редактировать две региональные газеты — «Говорит Донецк» и «Мариупольский диалог». Кроме того, бывшая коллега по «МК» возглавила отдел политики в большом российском интернет-издании «Газета. ру» и предложила мне писать для них. Начали мы весной 2015-го с интервью с бойцами батальона «Азов» из Широкино — один из них, с позывным «Хорват», оказался выпускником истфака, ушел на войну, прервав учебу в аспирантуре и работу над диссертацией. Мне было важно, что его история появилась на федеральном российском ресурсе.

Я жил в своем графике на своей земле. Это было самым главным для меня в тот момент — не быть беженцем, работать и зарабатывать на территории области, где меня знает каждая собака.