Дом на линии огня. Хроника российского вторжения в Донбасс

ГЛАВА 12 Опрокинутая пирамида

В истории оккупации Донецкой области все было очень зыбко — повестка менялась очень быстро и не всегда одномоментно: например, на площади за Донецким драматическим театром напротив памятника Пушкину еще целый год после того, как все началось, работала сетевая «Львівська майстерня шоколаду» с украиноязычными официантами и таким же ассортиментом, как в любом другом подобном заведении в Киеве или Львове. Более того — туда любил заходить с вооруженной охраной «глава ДНР» Александр Захарченко, чтобы выпить кофе или дать интервью.

И все же в этой зыбкости прятались кардинальные сломы, которые решительно меняли ландшафт вокруг. Первый случился в 2015-м — где-то начиная с апреля россияне стали превращать хаос первого года во что-то типа автономного государственного образования на кремлевском финансировании: ввели свою армию, свои пенсии, свой рубль, свои школы со своими российскими учебниками, местный «государственный банк» с карточками и свою государственную службу со всеми сервисами, какие получилось сделать.

В марте 2017 года ко всему этому добавился второй переворот — грубый захват всей украинской промышленности, частной и государственной собственности плюс разрыв технологических цепочек и уничтожение любого легального экспорта из региона.

В августе 2018-го убили «главу ДНР» Александра Захарченко. После этого российские кураторы кардинально обрезали и так очень условную автономию: местные коллаборанты больше не имели никаких собственных силовых структур, никакой власти, никакого значимого влияния на финансовые потоки. Всю экономику подмяли под отдельное «правительство» с российскими представителями во главе, которые искренне пытались слепить рабочую модель работы оккупированной горно-металлургической промышленности, хотя руду им поставляли в качестве гуманитарной помощи с севера России, а легально сбыть продукцию было невозможно. В итоге оборотные средства и товарные запасы на предприятиях просто исчезли, металлургические заводы встали, пропали деньги даже на традиционную доставку шахтеров автобусами на работу. Специалисты — что шахтеры, что металлурги — массово потянулись на заработки в Россию.

Еще один слом случился в марте 2020 года, в начале пандемии коронавируса, — закрыли линию соприкосновения, хотя к тому времени на блокпостах сформировалась огромная система с потоками людей, шедшими в обе стороны: даже в холодном феврале пересечений было более 900 тысяч, а летом, в сезон отпусков, в полтора раза больше, то есть сотни тысяч людей ездили в отпуск в украинские Одессу и Бердянск, напрочь ломая российскую пропагандистскую картинку «гражданской войны». Под предлогом пандемии со стороны самопровозглашенных республик блокпосты закрыли раз и навсегда, ослабив до того неразрывную человеческую связь Украины со своими оккупированными территориями. Из Докучаевска в соседнюю Волноваху за украинской пенсией теперь ездили вместо десяти целых 1500 километров, в объезд через Россию в Украину.

Ну а потом было полномасштабное вторжение России в Украину в феврале 2022 года.

Каждому из периодов соответствовали свои особые практики выживания, а иногда и процветания. Представители «вечных» бизнесов — успешные риелторы, мясники, аптекари — а также люди, имеющие отношение к торговле бензином, обналичиванию украинских пенсий и российских зарплат, обмену валют, одним словом, к игре в деньги на территории, свободной от цивилизованной банковской системы, умели и умеют хорошо жить в Донецке, зарабатывая относительно автономно от «государства». Другая история с врачами, учителями, шахтерами, металлургами, «военными» — они существовали в разное время по-разному, перелетая из благополучия в полную нищету в зависимости от внешних обстоятельств.

В этой главе я расскажу, какой была жизнь в Донецке во второй период его оккупационной истории — с марта 2015 до марта 2017 года. Это было время своеобразной «вооруженной аренды» территории, когда силовые органы, концлагеря, целый российский армейский корпус и блокпосты с линией соприкосновения соседствовали с сотней тысяч людей, работавших на предприятиях украинской юрисдикции с зарплатами в гривнах, которую они получали на карточки украинских банков и обналичивали в подконтрольных Украине Краматорске или Волновахе. Предприятия в ежедневном режиме грузили продукцию на экспорт в Мариупольский торговый порт, куда составы ехали по шести специальным коридорам в линии соприкосновения, а обратно через эти прорехи в войне шли эшелоны с сырьем и запасными частями для оборудования.

…Задолго до войны моя добрая подруга Елена, профессор, главный в Донецке специалист по португальскому языку, попросила меня неделю присмотреть за ее кошкой во время отпуска хозяйки. В первый же раз, когда я пришел кормить это животное, я обнаружил, что кошка умудрилась открыть холодильник и вытащить оттуда запас почек и обрезков мяса. Что-то она съела, остальное уже сильно пахло. Прибравшись, я пошел искать корм для кошек, дело было в центре города — и я вдруг обнаружил, что там в радиусе двух километров исчезли маленькие продуктовые магазины: остались только сетевые супермаркеты примерно в сорока минутах ходьбы. Дорогая аренда на центральной улице Артема вытеснила небольшие продуктовые магазины, кое-где как воспоминание о советских брендах остались железные буквы названий, вмонтированные в стены домов.

Во время войны вышло ровно наоборот. Один из гипермаркетов «Метро» в 2014-м разграбили до фундамента, второй, как и всю более-менее выгодную коммерческую недвижимость, захватчики попытались оформить на себя или своих приближенных. Например, сеть магазинов АТБ превратилась в «Первый республиканский» и стала принадлежать семье Александра Захарченко. Имея такую крышу, управляющие могли себе позволить не платить поставщикам, да и с квалификациями у них было плоховато, так что ассортимент крупных магазинов сильно испортился, истончился. Зато возродились придомовые мелкие продуктовые — со вкусными украинскими колбасами и сырами, а до закрытия блокпостов иногда и знакомой кисломолочной продукцией. Постоянных покупателей здесь знали по именам и записывали им долги в тетрадочку.

Долги у людей, обитавших в центре оккупированного Донецка, возникали постоянно: жили там либо пенсионеры из уважаемых городских семей, оставшиеся сторожить квартиры, либо военные 1-го армейского корпуса «ДНР». В мае 2015 года, когда из прежних «ополченцев» формировали армейские подразделения, рядовым корпуса начислили 15 тысяч рублей (примерно 300 долларов) месячной зарплаты и не индексировали аж до ноября 2021-го — так и вышло, что школьный учитель в Донецке в 2015 году получал в два раза меньше солдата, а через шесть лет — в два раза больше. В российской же армии даже в середине 2010-х платили в два с лишним раза больше, хотя в окопах там никому сидеть не приходилось. Потому шли служить в «ДНР» в основном не очень обеспеченные маргиналы за сорок, не имеющие шансов найти работу на гражданке, — вот они и закупались водкой и закуской под обязательство вернуть с получки в продуктовых.

Деньги на подкуп населения, как выяснилось, при оккупации нужны небольшие: бедное население легче контролировать. Крутым местом, мерилом успеха у коллаборантов считался «народный совет»: депутатам там не надо было думать, все голосования были единогласные, но зато платили вполне приличную заработную плату — 30 тысяч рублей, примерно 500 долларов по тогдашнему курсу. Столько же получал командир батальона в армии, 50 тысяч составлял оклад заместителя министра, 60 тысяч — целого министра.

В январе 2017 года я писал репортаж для проекта «Осколки», который выходил на двух балтийских сайтах. Среди прочего требовалось показать картинку местной непризнанной жизни в денежном выражении. У меня получилась такая:

Средняя зарплата в Донецке — 9500–12 600 рублей ($160–210)

Аренда квартиры — 5000–5700 рублей в месяц (без учета коммунальных платежей; $85–95)

Бензин — от 45 рублей за литр ($0,75)

Водка — от 65 рублей за 0,5 литра ($1)

Продуктовая корзина: килограмм помидоров, огурцов, курица, 1 кг свинины, бутылка водки — 630 рублей ($10,5)

Обед в ресторане — 190–315 рублей ($3–6)

20 минут на такси — около 25 рублей ($0,4)

«Я очень прилично зарабатываю, старые клиенты не забывают, простоя практически нет, — рассказывала мне за стрижкой в середине 2016 года моя любимая парикмахер. — Считала траты свои в месяц — получается пятнадцать тысяч рублей! Пять тысяч плачу за аренду квартиры, остальное на еду. В этом году даже отдохнуть съездила — старая клиентка на море в Одессу пригласила, у нее шесть дней квартира простаивала, и я там от всей этой войны отдохнула».

В этой истории была вся будничная жизнь Донецка. В Одессу Татьяна ездила «при деньгах». У нее были две заначки: 2000 гривен (65 долларов) и 100 долларов. Гривны она потратила на дорогу и разные непредвиденные военные обстоятельства. Проезд через блокпосты до Красноармейска — 250 гривен. Потом каким-то автобусом до Константиновки — 50 гривен. Оттуда на плацкарте к морю — еще 200 гривен. А в Одессе тратилась только на еду, разменяв заветные 100 долларов. Эта неделя отпуска стала у нее первой за два с половиной года.

Свои траты до войны Таня вспоминала с раздражением: «На ремонт дома потратила десять тысяч долларов! Сколько бы я на них сейчас жила!» Ремонт оказался бессмысленным — вдом в конце августа 2014-го прилетел снаряд. «Мы в подвале сидели, выскочили с мужчиной моим, а на кухне две собаки и две кошки мои по углам забились, и все загажено! — продолжала она. — Я смотрю, как быстро и качественно мои звери засрали кухню, и думаю: «Как же я это вымою?» А Володя мой спрашивает: «Водка есть?!» Выпили сразу по стакану и пошли на улицу разгребаться. Окна в доме вынесло, но я за эти годы два стеклопакета поставила, а остальные до лучших времен ДСП забили аккуратно. Вполне можно жить, друзья при обстрелах ко мне переезжают. Сама вот только жить не могу там — квартиру снимаю».

О том, как в Донецке судили убийц и обвиняемых по политическим делам, я уже рассказывал. Все остальные процессуальные нормы с 2015 года были тоже советские — Административный кодекс, Гражданский, Гражданско-процессуальный, Семейный. Может быть, это звучит скучно, но такая ситуация регулярно приводила к самым диким казусам. Однажды меня попросила о помощи Наталья Горбенко, бывшая директор одной из донбасских радиостанций, медиаменеджер из сильного макеевского клана — в их браке с мужем по фамилии Брит зарабатывала она, а он помогал как мог: например, судился с соседями. К 2014 году у Натальи была квартира в Донецке, хороший дом, участок в Крыму и дача под Торецком.

Когда в Донецк пришли россияне, умная Горбенко с ними сотрудничать отказалась, а вот ее непутевый муж внезапно стал начальником департамента лицензирования частот «министерства связи ДНР». Это было особое ведомство: главный его проект заключался в том, что чиновники отжали оборудование у мобильных операторов и создали на его основе своего провайдера «Феникс»: в донецких условиях это означало доступ к огромному по местным меркам массиву наличных денег, а значит, и особое влияние. Существует нашумевший видеоролик, где видно, как в центре Донецка люди явно в измененном состоянии стреляют куда попало из окон здания «минсвязи». А потом приехавшие от аэропорта бойцы выводят их наружу и кладут лицами в асфальт, среди чиновников на видео самый толстый — это тот самый Брит.

В общем, в какой-то момент Брит в сопровождении вооруженных бойцов пришел домой к жене и сыну отбирать имущество. Он сломал руку подвернувшейся сестре супруги и под дулом автомата заставил открыть сейф, где была очень крупная сумма валюты даже по меркам довоенного Донецка. Жена была с характером — сопротивлялась как могла, вызвала полицию «ДНР» и умудрилась добиться того, чтобы часть украденной суммы, 30 тысяч долларов, внесли в протокол.

Так дело перешло из беспредела в как бы правовую плоскость: теперь супруги разводились через суд, причем сам Брит даже ненадолго оказался в СИЗО за вооруженное нападение и нанесение телесных повреждений средней тяжести; вышел он оттуда под поручительство своего министерства, которое особо отметило его «заслуги в штурме Донецкой областной администрации». Суд же, руководствуясь непонятно чем, развел супругов без присутствия жены и начал делить имущество, включая участок в Крыму и дом в тогда подконтрольной Украине Новогродовке.

Я в один из своих текстов в «МК» включил этот смешной эпизод как местный судебный казус и все на время завертелось обратно — развод отменили, имущество снова разделили по-новому, но денег так никто супруге и не вернул. А вот чиновничья карьера Брита рухнула.

В марте 2015-го Донецк отрезали не только от потоков товаров и автобусного сообщения с остальной Украиной — также были отключены все электронные реестры: рождения, смерти, недвижимости. При «министерстве юстиции ДНР» тут же завели, как в армии, журналы, куда от руки вписывали новорожденных и умерших. В это же время появился трансграничный нотариат: нотариус из украинского Краматорска, ставшего на время оккупации Донецка столицей области, приезжал со своим компьютером на специальную «явку» в «ДНР» и аккордным методом фиксировал сделки. Был и другой вариант: люди фиксировали сделки в Донецке у местных нотариусов и выезжали в Краматорск, чтобы обзавестись комплектом легальных документов на недвижимость.

Моя родственница Людмила как раз тогда продала свою трехкомнатную квартиру на бульваре Шевченко. До войны она стоила 100 тысяч долларов, продать удалось за 26 тысяч — пожилой паре из того же подъезда, у которой, как подозревала Людмила, были родственные связи в МГБ и деньги оттуда же.

По ценам на недвижимость все восемь лет до полномасштабного российского вторжения можно было изучать внутреннюю экономическую температуру «ДНР». Цены неизменно падали, но люди, торгующие квартирами и домами, чувствовали себя отлично. Как-то друзья свели меня с маклером — молодой и оптимистичный Кирилл Сириус работал в центре недвижимости «Этажи», офис которого располагался в современной постройке из стали и стекла в самом центре, на пересечении Артема и проспекта Мира: до войны такие бизнесы в таких зданиях никогда не сидели. Я попросил специалиста оценить перспективы моей собственной квартиры, купленной в 2013 году и недоремонтированной: в июле 2014 года бригада строителей не доехала из Докучаевска и разбежалась, так что в трех комнатах оставались голые полы и стены.

Маклер меня не обнадежил. «Сейчас берут только квартиры «с тапочками», — объяснял мне Сириус. — Понимаете, вот люди обеспеченные делали под себя жилье с отличной, не на продажу, техникой, мебелью, всей начинкой. А потом в один день бежали в Киев и оставили все как есть — с тапочками на пороге и халатами в ванной. Ваша в эту категорию не входит. Настраивайтесь на тысяч четырнадцать долларов, минус комиссионные, минус за ремонт скинуть — на двенадцать выйдете!»

Впрочем, продажей квартиры я интересовался чисто теоретически — оккупационная власть понемногу отсекала дончан от их недвижимости, подталкивая, так сказать, к правильному выбору. Сначала ввели регистрацию сделок в местных реестрах с выплатой сборов, потом стало можно продавать не всю недвижимость, а только перерегистрированную согласно законам «ДНР», следом право продавать получили только те, кто получил паспорт «ДНР». Уже после полномасштабного российского вторжения это право перешло исключительно к тем, кто получил российский паспорт и остался в пределах РФ, — у тех, кто поехал, пользуясь украинским паспортом, в Европу как беженец и пробыл там больше полугода, квартиру могли конфисковать согласно свежему «указу главы ДНР».

Тактика и стратегия моей работы в Донецке с самого начала как раз и состояла в том, чтобы не попадать под «юрисдикцию» местных коллаборантов ни в коем случае. С местным тут могло случиться все что угодно, с приезжим «с корочкой из Москвы» — тоже, но тут ситуация уже была сложнее: никто в «ДНР» не мог быть уверенным в завтрашнем дне, и, соответственно, никакой «офицер» на блокпосту не готов был принять рискованное решение по отношению к человеку, за которого могли вступиться даже теоретически, просто на всякий случай.

Я считал себя певцом обыденности, писал о том, что видел лично — сумасшедшие истории валились на меня ежедневно. Работая над текстами, я представлял себе в качестве читателей прежде всего свою большую и разнообразную родню, тем более что в ней были очень разные люди: большинство остались в Украине, меньшая, но существенная для меня часть — в оккупации. Так я понял главное: факты все видят, но интерпретируют их по-разному. Что имеется в виду? Ну вот незадолго до войны наша журналистка Дарья Кияница написала отличный текст про коммунального работника, который убивал животных — была такая должность в довоенном Донецке. Получился подробный рассказ о проблемах маленького человека, который живет рядом с нами, — насколько я помню, ему платили за убитую бродячую собаку 12 гривен, а патрон к его ружью стоил восемь, так что стрелять голубей (были и такие заказы) оказывалось нерентабельно, голубей он предпочитал травить. Люди, которые животных любили, очень благодарили газету за то, что показала «такого монстра». Люди, которых успели покусать бродячие собаки, тоже очень хвалили текст и просили адрес, чтоб передать «такому святому человеку» деньги. Знакомясь с фактами, каждый делал свой вывод.

Примерно так же о «ДНР» писал и я. Честно говоря, когда рассказываешь о пытках в подвалах захваченного здания областного СБУ или о концлагере «Изоляция», слова типа «мерзавцы», «сволочи» как-то вянут, не работают, не соответствуют запредельной обыденности зла.

Для большинства донецких людей, которые не попадали под обстрелы и на подвалы, вся эта «молодая республика» выглядела какой-то опереттой в стиле фильма «Свадьба в Малиновке». Всё понарошку, а вот дома — родные, понятные, уютные, большие квартиры на бульваре Пушкина и в других «наследственных» местах у судей, врачей, важных пенсионеров — вполне реальные, с привычной мебелью, удобными кроватями, милыми душе вещицами повсюду (тут меня поймет только беженец). И все эти люди, несмотря на оккупацию, тихо ездили домой отдохнуть.

Тут тоже был свой водораздел — им стала история судьи Сергея Шлыкова. Выехав с оккупированной территории, он получил место в Приморском районном суде Одессы. И вот осенью 2015 года украинский судья поехал отдохнуть от моря в отпуск домой, в родной Донецк. И на радостях, не понимая новых местных реалий, пошел вечером в любимый ресторан «Сан Сити». Заведение это пользовалось в ту пору популярностью у богатых военных — какой-нибудь комбат мог сдать в металлолом подбитый БТР и гулять там месяц. Вот с какими-то военными у Шлыкова и случился конфликт. Вызванные на драку сотрудники местной полиции с изумлением обнаружили, что в числе задержанных в центре Донецка — действующий судья Украины.

Через пару дней Сергей Шлыков с грустным лицом уже давал пресс-конференцию о том, что он не согласен с происходящим в Украине и поэтому «добровольно» возвращается домой, работать судьей «на республику». После этой истории украинские действующие государственные служащие, включая юристов, перестали ездить в «ДНР».

Так потихоньку ковалась новая реальность. Донецк опрокидывал пирамиду Маслоу: там в основании личная безопасность, наши люди в качестве базы определили свои собственные квартиры и дома. К несвободе привыкаешь быстро — особенно если выбираешь ее сознательно. В одном пакете с опцией «жить во что бы то ни стало дома» жители Донецка получали вкусную еду в кафе рядом и строгий комендантский час с 23:00 до 5:00 каждый день, отсутствие ежемесячной платы за аренду и возможность сесть за нежелательные разговоры с соседями, полупустой класс у ребенка и пророссийскую программу в школе. Я помню, как у моих близких знакомых сын в 2015 году был единственным выпускником в школе возле Крытого рынка: в центре жили люди со средствами, они детей старались учить качественно и увозили их подальше.

Когда людям в оккупации еще не запретили фейсбук, наши старые друзья иногда выкладывали свои новости и не понимали реакцию украинцев. Ставит на своей страничке мой друг Руслан итоговый годовой табель своей дочки отличницы, чтоб похвастаться, — а он на русском, и там одни «пятерки», в том числе по предметам «Уроки гражданственности и духовности Донбасса», «История Отечества» и «Начальная военная подготовка». В Украине 12-балльная система оценок, как в Европе, — это российские кураторы образования изменили первым делом, а еще сделали пребывание детей в садах дольше на год: у дошкольников при России самое агрессивное патриотическое воспитание.

«Ну мы ж были там пионерами при Союзе? И ничего, выросли как-то!» — говорила мне за столом в Донецке подруга, глядя на своих двух детей. У нее в социальных сетях потом частенько стояли фото сына в хоккейной форме с флагами и гербами «ДНР», она их, возможно, уже не замечала. Кем выросли ее дети, нам еще предстоит узнать, но точно гражданами России.

Множество ресторанов в городе существовали с одной целью — дожить до лучших времен, избежав разграбления и сохранив людей и оборудование. Тут не до рентабельности, плясали от платежеспособности клиента — в первые годы оккупации в приличном ресторане можно было вкусно пообедать за 200 рублей (примерно три доллара). Поужинать там уже было затруднительно из-за комендантского часа, который придавал донецким домашним посиделкам особенной душевности: нормально пообщаться за хлебосольным столом можно было только с ночевкой и дальнейшим утренним кофе или опохмелом.

Комендантский час, ко всему прочему, уничтожил спортбары. Моего товарища, футбольного арбитра Диму Жукова, задержал патруль, потому что он засиделся в гостях за просмотром матча Евро-2016 и перебегал к себе домой чуть позже 23:00 — он провел ночь в отделении местной полиции. Обычно всех не сильно подозрительных держали в коридорах районных отделений до пяти утра — в назидание, на будущее. Подозрительные просто исчезали.

Не было вечерних сеансов в кино, да и с фильмам были сложности — из-за санкций актуальные новинки Голливуда в Донецк не доезжали, но кинотеатры работали на российских премьерах, на «специальных показах» старых советских патриотических фильмов, на мультфильмах и иногда пиратских копиях некоторых западных картин.

А еще театр! До войны самым престижным в Донецке был областной Оперный театр во главе с Вадимом Писаревым, обладателем приза «Лучший танцовщик мира — 1995» от ЮНЕСКО. Писарев входил в местную элиту, получал государственное финансирование на все большие проекты — ежегодный фестиваль «Звезды мирового балета», например. Балет — особый мир, кадры под него готовятся с детства: жена Писарева занималась балетной школой, и их ученицы оставались в Донецке, несмотря ни на что — в том числе на войну и оккупацию. У кого-то из них выехали семьи, но квартиру для дочек продолжали снимать: балетная учеба не могла прерываться!

Потихоньку Вадим Писарев стал заметным коллаборантом, а театр получил российское финансирование, но как-то постепенно потерял публику.

А вот Драматический театр, несмотря на отъезд лучших актеров, смог восстановиться и со временем стал в Донецке новым центром притяжения, хотя и не давал вечерних спектаклей из-за того же комендантского часа. На спектакли невозможно было взять билеты за три месяца. Я как-то попытался написать об этом феномене, меня вывели на распространительницу билетов — так она послала меня куда подальше, решив, что под предлогом интервью я пытаюсь «выдурить» себе заветный пропуск на очередную премьеру.

Самое позднее представление в Драме начиналось в 17:00, обычно это происходило по воскресеньям, и под такой «поздний» спектакль организовывали несколько автобусов, чтобы успеть развести зрителей по дальним спальным районам — их маршруты печатали на театральных афишах.

Своего зрителя приумножила и Донецкая филармония. Из-за санкций до 2022 года мало кто ездил на гастроли в Донецк даже из России — репертуар строили на своих исполнителях и приезжих поклонниках «Русской весны», самой звездной из которых стала американская пианистка Валентина Лисица. Лисица родилась и выучилась играть в Киеве, эмигрировала в 1991 году, но к 2015-му возненавидела свою бывшую родину. В «ДНР» был целый культ этой исполнительницы, доходило до организации концертов классической музыки под открытым небом в парке имени Ленинского комсомола при пяти тысячах зрителей.

В остальном филармония работала на внутренних резервах — часто это были какие-то вечера (вернее, дни) популярной музыки из аполитичных мультфильмов (почему-то помню представление «Старик Хоттабыч») или концерты с названиями вроде «Песни великой эпохи», «Вечные песни СССР», «Прекрасное далеко», «Вечер памяти Пушкина по мотивам его повестей»…

Были и другие развлечения, но предаваться им надо было с толком и пониманием контекста. Ночные клубы работали сначала на «новую элиту» — офицеров и коллаборантов, — а уж потом просто на людей с деньгами: деньги в «ДНР» ни от чего не защищали, скорее, наоборот, привлекали людей с оружием. Сложно в отсутствие ночных развлечений и вечерних прогулок вдоль центральных улиц стало жить и секс-работницам: теперь они работали только в связке с таксистами — один из них возбужденно рассказывал мне, что теперь в эту профессию идут только безденежные студентки и пригласить девушку на всю ночь можно всего за 1500 рублей (23 доллара). Один мой бывший друг специально приезжал ежегодно в Донецк из Германии — повидаться с друзьями и купить дешевый секс с молодыми. И совсем не считал себя мародером, скорее идейным приверженцем «русского мира», очень принципиальным.

Но сохранились и хорошие места из прошлого — мой любимый бар «Ганжʼюбас», например. Там была неплохая кухня, сцена, где часто играли местные группы, комната, где раньше посетители играли в дартс.

Как-то раз мы пришли туда с друзьями в воскресенье. Заведение полнилось посетителями, которые делились на две категории: одни могли себе позволить сесть за столиками, другие экономно поужинали дома и покупали разве что алкоголь. Веселиться надо было быстро: выпивать начинали в районе пяти вечера, танцевать — в семь, а к девяти все должно было прекратиться, чтобы сотрудники успели убрать помещение и добежать до дома до наступления комендантского часа.

Мы сидели за столиками, в зале же отчаянно танцевали под кавера на группу «Сплин» женщины средних лет с бокалами в руках. В танцующей толпе я привычно попытался найти собеседниц — две из них оказались учительницами из дальнего Пролетарского района. «Ты знаешь, дети сейчас стали другими, с ними трудно, от них надо отдыхать! — прокричала мне в гаме одна из них. — Мы же раньше их чем пугали? Мол, поведу на беседу к директору! А теперь война, и дети на директора вообще не реагируют!»

Дело двигалось к закрытию. Группа вышла на второе отделение — и внезапно начала играть не чужое, а свое. Они сыграли хит, которого я не знал, но все присутствующие орали припев в едином исступленном порыве:

Это была песня про комендантский час.