Дом на линии огня. Хроника российского вторжения в Донбасс

ГЛАВА 14 Дети и внуки

«Меня допрашивали просто очень глупые люди, совсем неинформированные. Очень молодые, чуть старше двадцати. Например, они могли со знанием дела сказать: «Греки — все предатели!» При том что пророссийские настроения у приазовских греков как раз сильны.

Допрашивали меня часа четыре в каком-то клубе развлекательном возле моря. Так и сказали: «Повезем тебя на «Дачу»! А потом уже вернули в Донецк, и там были уже люди постарше, поопытнее. В том числе русский какой-то товарищ: слышно было по его «нарванности» (то есть нервозности. — Прим. авт.) и выговору. Но его я не видел: пакет с башки у меня сорок восемь часов не снимали».

Все это мне рассказывал мариупольский театральный режиссер Анатолий Левченко. Типичный крепкий украинский корешок в земле Приазовья, одно время работавший главным режиссером Областного драматического театра, перед оккупацией он создал в Мариуполе собственный театр — первый частный в городе. Арестовали его уже в мае 2022 года, до того просто не могли найти: он еще до полномасштабного вторжения повесил в фейсбуке мем по мотивам вкладышей жвачки «Love is…»: «Любовь это — смотреть в одну сторону» — в его случае на горящий московский Кремль.

За подобное «преступление» по «уголовному кодексу ДНР» полагалось лет пять строгого режима — за «разжигание межнациональной розни». Но в сентябре 2022 года Москва пошла на эскалацию: там заявили, что провели на оккупированных территориях «референдумы», по результатам которых внесли четыре украинские области, включая свободные районы, в свою Конституцию как часть России. Это в логике оккупантов означало в том числе, что узников, находящихся на оккупированных территориях, примерно с 5 октября 2022 года нужно судить заново — по российским законам. А согласно им, после первого привлечения за «разжигание» полагалась только административная ответственность. В результате этой правовой коллизии после пяти месяцев режиссера выпустили из тюрьмы.

Левченко приоткрыл нам новую реальность. На захваченном юге Донецкой области россияне проводили тотальную «фильтрацию». Задача эта была практически неподъемная: сотни тысяч людей нужно было задержать, допросить, проверить телефоны и выявить украинских чиновников, бывших военнослужащих ВСУ, активистов, волонтеров, украинских майстрынь рубашек-вышиванок — в общем, кого угодно политически связанного с Украиной. На такой проект нужны были силы, в первую очередь — тысячи вооруженных людей, которые бы стояли на блокпостах, работали на фильтрационных пунктах, охраняли 19 временных фильтрационных лагерей, проводили бесконечные допросы. Вот так и получилось, что первичной зачисткой Мариуполя занимались совсем молодые оперативники «МГБ ДНР», которым в 2014 году, когда все началось, было лет двенадцать — пятнадцать. Именно они составили первые выпуски «Академии МВД ДНР», военного пехотного училища и лицея при нем, правового факультета при «сепаратистском» Донецком государственном университете. Как, впрочем, и всех других факультетов: исторического, романо-германской филологии и любого гуманитарного, который давал «корочку» — требования к профессионализму при наборе в «органы» предъявлялись минимальные.

Это были совсем бесхитростные молодые люди. Дети оккупации, они не знали другой реальности и правил, не видели внезапного падения огромного, сильного СССР и не вынесли из него никаких уроков, не очень усердно учили историю по усеченным российским программам и совершенно не были знакомы с историей царя Соломона и надписью на его кольце: «Все пройдет, и это тоже пройдет». Знали они разве что «уголовный кодекс «ДНР», да и то неглубоко; собственно, и применить эти знания они могли только на ограниченной территории в ограниченный отрезок времени: с таким бэкграундом, как «Академия МВД ДНР», даже в России им светило разве что звание рядового полиции, но никак не позиция следователя. Зато эти дети 2014 года умели качественно бить и подвергать тысячи задержанных первичной сортировке — на опасных и не очень. Опасными, такими как режиссер Левченко, потом коротко занимались приезжие россияне. Полного, пожилого, умного театрального деятеля люди из ФСБ сочли недостаточно опасным и перевели из «Изольды» (так на этапе российского вторжения арестованные стали звать концлагерь «Изоляция» — там теперь сортировали узников на тех, кого стоит убить, и тех, кого можно осудить) в официальный СИЗО.

Следователем в этом СИЗО у Левченко была очаровательная молодая девушка с надутыми губами, которая тоже не сильно заморачивалась своей работой. Когда его выпустили в марте 2023 года под подписку о невыезде в Мариуполь, она попросила Левченко согласовывать с ней каждый свой приезд в Донецк — и спокойно дала узнику свой «гражданский» номер в WhatsApp: с фотографией, настоящим именем и фамилией. Так ее данные и гламурное фото за рулем автомобиля попали ко мне — и в следственное дело СБУ в Киеве. А Левченко относительно свободно выехал за пределы влияния РФ: невозможно убить всех потенциальных партизан, лучше дать возможность нелояльным покинуть свои дома в оккупации.

Опытные сотрудники ФСБ и прочие взрослые палачи ведут допросы в закрывающих лица балаклавах, в «Изольде» узники месяцами перемещались с черными пакетами на голове — там «специалисты» хорошо знают понятие «военные преступления» и международное гуманитарное право. Молодые спецы «ДНР» другой реальности просто не представляют. Они живут здесь и сейчас, ездят на шопинг в Ростов-на-Дону и на отдых в Абхазию, пользуются отжатыми машинами, отобранными у кого-то деньгами и часами и даже не догадываются, что времена меняются и некоторые «крайние», чаще всего — неосторожные палачи, могут попасть на скамью подсудимых. У них пока все очень просто.

Представление о людях, которые всю жизнь провели в искривленной реальности, приходило ко мне постепенно. Помню знакомого, который рассказал, нервно посмеиваясь, историю про дочку. Девочка попала в оккупацию вместе с папой, в первый класс пошла в 2015 году и по его окончании, в мае 2016-го, вдруг спросила у отца: «Папа, а правда, что Донецк когда-то не был столицей?!»

Мой старший сын Миша до войны учился в украинском лицее возле завода «Топаз», где классной руководительницей параллельного класса была его родная бабушка Тома — очень удобно. Внуки выехали, но бабушка решила не бросать свой четвертый, выпускной в начальной школе класс, пусть и состоял он теперь всего из девяти оставшихся детей — большинство были из семей, которые не могли позволить себе выезд по финансовым причинам. Лицей превратили в обычную школу, но в начале 2015 года украинские классы еще не отменили, и восемь из девяти учеников Томы принесли от родителей заявления о том, что они хотят продолжать учебу на украинском. Тем не менее из школы сразу конфисковали все учебники по истории и географии Украины, а уже в августе-сентябре 2015 года в Донецк несколькими «белыми» гуманитарными конвоями завезли комплект из 1500 тонн российских учебников для всех школ. Помню, что предмет «Родной край» начинался с изучения тундры: все поначалу смеялись.

Учителей с проукраинской позицией выдавливали с работы. В нашей бывшей школе коллектив поделился на две части: одна собиралась вокруг телевизора в учительской, другая — в комнате техперсонала, в каждой большинство выбирало свой новостной канал. Летом 2016 года «министр образования ДНР» Лариса Полякова заявила, что в «республике» не осталось ни одного ребенка, желающего обучаться на украинском языке, — и вслед за украинскими школами закрыли все украинские классы. Потом Полякова уехала в Россию и стала работать в Воркутинском филиале Ухтинского государственного технического университета: пригодилась в тундре.

В 2019 году я разговаривал в Харькове со своей вполне адекватной подругой — она приехала через линию блокпостов на украинский обучающий семинар. Муж ее был частным предпринимателем — то есть существовал максимально вне влияния идеологических структур «ДНР». И вот в этой вполне нормальной украинской семье, живущей в оккупации, родители полгода собирали деньги, чтобы выполнить мечту умницы отличницы-дочки: за 80 тысяч рублей (по тем временам больше 1000 евро, это для «ДНР» очень много) купили ей путевку на одну смену в оккупированный Крым, в «федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение «Международный детский центр «Артек»».

«Артек» — визитная карточка советской пионерской организации, самый знаменитый детский лагерь СССР. Я сам был пионером и мечтал туда попасть, но для мальчика из Краматорска в конце 1970-х вероятность этого была примерно такой же, как получить звезду Героя Советского Союза. То есть понятно было, почему для этих родителей слово «Артек» звучит магически, но… Я аккуратно сообщил своей подруге, что Украина вообще-то эвакуировала часть коллектива и создала лагерь для детей в Карпатах «Артек-Буковель» — там недавно были мои сыновья, полная путевка стоила примерно в три раза дешевле, чем у русских, а дети временно перемещенных лиц могли поехать практически бесплатно.

В ответ подруга только покачала головой. «Понимаешь, у нас дочка в школе учится хорошо, мы ее от «политики» бережем — чтоб чего из услышанного дома в классе не повторила, — объяснила она. — Опять же, она спортом занимается, на соревнования ездит в Россию вроде как от «ДНР», и она это «ДНР» вполне серьезно произносит, со всеми большими буквами — так называется реальность, в которой она живет. Вот отправь ее в Артек украинский даже по льготной цене — и что? Как ее воспримут другие дети? Что она там этим детям будет рассказывать? В какие игры играть, на каком языке? Мы боимся просто».

После Поляковой «министром образования ДНР» стал российский специалист из Приднестровской молдавской республики — он с 2002 года работал и выстраивал школы и вузы в сепаратистском анклаве Молдовы по единым с метрополией стандартам, а теперь приехал к нам. После этого гайки стали закручивать еще сильнее и одновременно накачивать сферу образования деньгами, тем более что в Донецке их нужно было немного. К 2020 году учитель с классным руководством получал 30 тысяч рублей в месяц — то есть вдвое больше, чем шахтеры, которым к тому же платили с опозданием. Были случаи, когда в декретный отпуск по уходу за ребенком уходил муж — семья жила на учительскую зарплату супруги. Учителям стабильно повышали зарплату вплоть до осени 2021 года, когда среди них появились старые дефицитные предметники с месячными доходами в 60 тысяч — на уровне зарплаты «заместителей министра».

Дети стали главным якорем русификации на оккупированных территориях. В «ДНР» и «ЛНР» все не ладилось с работой промышленности, были недоукомплектованы местные армейские подразделения, а новые российские граждане из числа пенсионеров до 2022 года не получали российскую пенсию (местная была существенно ниже). Зато работа с детьми и юношеством оказалась максимально регламентированной, упорядоченной и по местным меркам благополучной. Она выстроилась в стройную систему: от рождения до выпуска из школы — с отступлениями на Дома творчества, всевозможные кружки, отряды патриотической российской Юнармии и преимущественно бесплатные спортивные школы «ДНР».

Новорожденного ребенка родители регистрировали у районных властей и три года получали «от начальства» ежемесячный продуктовый паек — в нем особо ценились «импортные» белорусские детские смеси.

С трех до семи лет ребенок поступал в систему дошкольного детского образования. В 2021 году для материала в балтийском издании «Спектр» я говорил с воспитательницей одного из садиков «ДНР» — конечно, на условиях анонимности. Она рассказывала, что все детские сады полностью укомплектованы: от государства дети и взрослые получают бесплатное питание и финансирование коммуналки, деньги на зарплаты персонала и большинство хозяйственных нужд. Основные «праздничные» траты закрываются внутренними резервами — родители на помощь садику неофициально скидываются по 160 рублей в месяц (тогда — примерно два евро).

«У нас все на патриотическом воспитании! — продолжала воспитательница. — Символику «ДНР» и все остальное начинаем прорабатывать со средней группы, младших ознакомляем, тоже объясняем, но они еще такие, конечно, [маленькие] — тут главное — цвет дать [флагов РФ и «ДНР»]! В моей старшей группе у меня вот какие занятия сейчас: грамотность, ознакомление с окружающим миром, математика, развитие речи, патриотическое воспитание, рисование, лепка, аппликация. Все разработки для занятий российские, конечно. Ну а в дальнейшем уже утренники идут у нас: на День победы, День освобождения Донбасса, День республики… Да много у нас таких дат, не успеваешь все запоминать. Планы нам спускают, приезжают депутаты, рассказывают детям и нам все что нужно, а администрация просит лишних дурных вопросов не задавать. Хотя очень обидно, что не знаешь, кто прав, кто виноват и какое будущее ждет наших детей и внуков».

В условиях пандемии COVID-19 в детских садах начался и так и не закончился особый период — на обязательные, практически еженедельные утренники к различным памятным датам не могли прийти родители, на новогодние утренники в 2020 году не допустили нанятых родителями Дедов Морозов и Снегурочек из числа местных профессиональных актеров. Мало того, в садики не могли проходить и профессиональные операторы и фотографы, обычно зарабатывающие на детских снимках. При таких вводных воспитатели осваивали новые профессии: видеоотчеты о патриотических праздниках и конкурсах стали обязательными, их очень много в социальных сетях.

Утренники чаще всего не были посвящены «ДНР», а выстраивались полностью на российской повестке и российской символике. Например, в 2018 году в обязательном порядке проводился конкурс видео для детских садов под девизом: «Я с родителями на выборы пойду, президента изберу!» При том что к тому времени массово российские паспорта в Донецке еще не раздавали, то есть пойти на выборы местные не могли бы при всем желании — но команда есть команда, тут их давно перестали критически обдумывать.

Как-то моя собеседница прислала мне очередной ролик — утренник по случаю «дня народного единства», который в России выдумали на замену 7 ноября, годовщины Октябрьской революции. Начиналось все с выступления трех маленьких украинских мальчишек с флажками «ДНР» и РФ, они, разумеется, были в косоворотках и читали что-то типа:

Русский, татарин, башкир и якут —

Разных народов большая семья,

Этим должны мы гордится, друзья.

Россия зовется общий наш дом,

Пусть будет уютно каждому в нем!

Любые мы трудности вместе осилим,

Только в единстве сила России!

Маленькие дети несмело махали российскими флажками, выстроившись в два ряда. А потом в эту картинку врывались энергично танцующие упитанные тетки с такими же флагами — поварихи, работницы кухни, физкультурница, музыкальный организатор — и начинали что-то скандировать. Я не мог объяснить своей собеседнице, женщине под шестьдесят, которая очень спокойно и просто относилась к тому, что «государство» обеспечивает детям еду и врачей, а значит, и воспитывает их как хочет, почему я, отец четверых детей, глядя на все это, просто зверею.

Этот барьер взаимного непонимания рос с годами. Учителей регулярно вызывали на обязательные похороны разнообразных полевых командиров и «чиновников» — того же Захарченко, людей по прозвищу Гиви или Моторола: иногда их убивали на войне, чаще просто взрывали. Толпы скорбящего народа вокруг гробов в фойе Театра оперы и балета собирали по разнарядке через районные власти — я держал связь с учителями своей школы и регулярно слышал рассказы, как они отмечаются в списках на обязательных митингах, почему-то всегда рядом с сотрудницами парикмахерских Куйбышевского района. Все воспринимали это как данность, обязательную «общественную нагрузку».

В институте повышения квалификации планово переучивали всех учителей украинского языка — на русский язык и литературу. Эти учителя были самыми несчастными — не могли взять дополнительных часов, больше заработать, на какое-то время специальность «учитель русского языка и литературы» стала самой массовой.

А самой тяжелой стала работа учителей истории — потому что историю эту все время переписывали, плюс им же достались новые самодельные предметы типа «гражданственности Донбасса». «Предмет «История Украины» в 2014 году отпал сразу, он стал называться «История родного края», — рассказывала мне знакомая учительница. — Ну а с 2016 года все, «История родного края» превратилась в «Историю России». Просто, понимаешь, Иван Грозный, я считаю, никакого отношения к нашему родному краю не имеет, а он в программе этого курса есть. Хороший учебник — это «Историческое краеведение» для пятых-шестых классов, там как сказка, Древний мир, картинок много… А в одиннадцатом классе сплошные Гиви и Моторола, сил просто нет!» Потом эта женщина сделала своего рода карьеру в образовании «ДНР»; когда меня депортировали из родного города, она часто помогала мне с фотографиями.

Что касается «Уроков гражданственности и духовности Донбасса», то предмет такой был, причем с первого по одиннадцатый класс, а материала на него не хватало. «Для меня как для историка этот предмет мучительный, — говорила моя знакомая. — О чем там можно разговаривать сорок пять минут?! Один и тот же круг тем повторяется из года в год, одиннадцать раз! В этом году нам сказали один полный час посвятить тому, как в древней Руси делали украшения — рассказу о том, что такое зернь и скань. И все по кругу — в первом классе рисуем куличи, во втором учим в этот час наши пасхальные традиции, и так про Пасху ежегодно. Есть, конечно, и День победы, и современная война, и стандартный набор наших героев: Гиви, Захарченко, Моторола. Старшеклассники как-то Гиви и Моторолу не любили — там в головах только Захарченко герой. Про него мои дети любили делать рефераты, про «нашего Батю»».

Я как-то раздобыл документ — примерную рабочую программу по «Урокам гражданственности» для пятых классов. В нем выделялись тематические блоки, объединенные в четыре крупных раздела: «Донбасс — мой родной край», «Духовно-нравственные основы народа Донбасса», «Воспитай в себе гражданина Донецкой Народной Республики», «Донбасс и Русский мир». Предполагалось, что 11-летний ребенок, пройдя этот курс, должен понимать «фундаментальные основы Русского мира», приводить примеры исторических и культурных связей, подтверждающих тезис «Донбасс — часть Русского мира», и объяснять значение и смысл акции «Бессмертный полк». Отдельно оговаривалось, что программа реализуется не только в рамках профильного предмета, но и на уроках «литературы, природоведения, трудового обучения, музыкального искусства, изобразительного искусства, физической культуры, истории Отечества, биологии, географии»; в общем, на всех, с утра до вечера.

В 2021 году по распоряжению из Москвы появились нововведения. Объявили программу «300 лет Русскому Донбассу!» — отсчет вели от геологической экспедиции, отправленной Петром I в Воронежскую губернию: идея была в том, что тогда в нее формально входила часть Дикого поля, на месте которого впоследствии возник индустриальный регион, будущий Донбасс. Заодно в «ДНР» запретили использовать понятия «Киевская Русь» и «монголо-татарское иго». Вместо них вводилась просто «Русь», без Киева, и просто «ордынское иго» — вроде как без обид для встроенных в империю татар и монголов.

«Раньше я объясняла, кто такие [легендарные основатели Киева] Кий, Щек, Хорив и сестра их Лыбедь, а теперь что? Куда мне слово «Кий» деть? — возмущалась моя знакомая. — Бред, короче! Но напрягает даже не новая история, а то, сколько раз они ее переделывают. В том году так оформи, в этом году этак. В том году на эту тему пять часов дают, а теперь у тебя будет на нее десять. И ты должен ее растягивать».

А еще в 2021 году отменили введенный властями «ДНР» предмет «Начальная военная и медико-санитарная подготовка». При Советском Союзе к начальной военной подготовке относились всерьез: в моей школе в Краматорске, например, работал целый майор запаса Виктор Степанович, у него был кабинет, особо укрепленный склад, где хранились выведенные из строя автоматы Калашникова и настоящее огнестрельное оружие — винтовки ТОЗ-12. В подвале школы располагался тир, где мы стреляли, используя настоящие патроны с соблюдением строгих мер предосторожности. Венчал школьный курс выезд в военную часть, где мы стреляли уже из настоящего автомата Калашникова на настоящем армейском полигоне. Я разбирал и собирал АК за 21 секунду, а рекорд школы составлял 17 секунд.

Но то был СССР — милитаризованное государство, всегда готовое к будущей мировой войне. В «ДНР» же просто не было ресурсов для превращения всех школ в военные форпосты, а российские деньги шли исключительно на выстраивание российских стандартов образования. «У нас в районе на все школы был один тир оборудованный, ну сходили они там раз в три месяца пластмассовыми шариками пострелять — ну, какая там военная подготовка?» — объяснял мне один из моих собеседников. В итоге незадолго до полномасштабного вторжения России этот предмет заменили на обычный российский ОБЖ — основы безопасности жизнедеятельности.

Я говорил с учителями и слышал одно, а мои друзья о своих детях говорили совершенно другое. Помню, как на исходе 2017 года ко мне обратились бывшие коллеги с просьбой помочь устроить практику в Москве девочке из Донецка. Девочка была из семьи журналистов, мама ее осталась в Донецке, а папа редактировал газету по соседству — в украинской Авдеевке: в 2014 году, когда он работал в областном издании «Донбасс», его захватили российские боевики, в итоге он смог уехать на свободную территорию. Я не знаю, почему мама и дочь остались.

Девочка в школе училась на отлично, ее использовали в идеологической работе — она выступала на митингах «ДНР». Потом она поступила в Московский государственный университет, на факультет журналистики, на одно из немногих бесплатных мест. Я встретился с ней в Москве и спросил, чем ей конкретно помочь. Спросил смеясь: мне казалось, что места для журналистики в РФ просто не оставалось, деградация шла стремительно, ее просто невозможно было не заметить. Красивая молодая девушка строго ответила мне, что она «в этом конфликте» стоит на стороне России и во что бы то ни стало сделает карьеру в Москве на телевидении, а пока ей на этом этапе учебы нужна практика в газете. Я помог ей устроиться на лето в «МК», она даже написала заметку на сайт о том, как гуляют в центре Москвы иностранные болельщики, приехавшие на чемпионат мира. Я следил за ней в инстаграме, пока она не начала выкладывать видеосюжеты Первого канала, где стала продюсером.

Я всегда видел в этих детях своих ребят. Тем более что процесс русификации затронул и мою семью — в Макеевке жила семья родной сестры моего деда, их поколение умерло, но дети и внуки всегда поддерживали родственные отношения. Мои родичи остались в своем доме; будучи прихожанами храма УПЦ Московского патриархата, они спокойно приняли российскую власть. Моя троюродная сестра как-то увидела почетный караул из военных лицеистов — у них была очень красивая форма с белыми перчатками, и она захотела отправить туда сына. Тот воспротивился: идти вместо девятого класса на казарменное положение? Но с годами, к удовольствию мамы, все сложилось как надо — Данил пошел в «Академию МВД ДНР», где бесплатно выдавали форму, стипендию и питание. Зимой 2022 года он уже проходил практику в качестве следователя уголовного розыска в райотделе полиции, но тут началось вторжение, и выяснилось, что факультет у него был «спецназа» — так что курсантов отправили на штурм Мариуполя. После того как ему исполнилось двенадцать, я ни разу с ним не разговаривал, но примерно знал, что Данил воюет, что у них на курсе много убитых, раненых и попавших после фронта в психиатрическую лечебницу. А в июне 2022 года на официальных ресурсах «ДНР» опубликовали видео — оставшимся в живых курсантам на плацу захваченной Мариупольской школы милиции вручали погоны лейтенантов. В строю курса моего племянника было всего 17 человек, он выделялся — его дед был грузином, от него внуку достались светло-рыжие волосы.

Еще я знаю, что после участия в войне против своей страны мой племянник просился на работу в местное отделение ФСБ и не прошел собеседование из-за того, что у него есть родственник — журналист Дурнев Дмитрий Валерьевич.

К новым захваченным территориям и новым захваченным детям Россия подходила уже по отработанному единому плану. Все делалось быстро — в первую очередь пробовали придержать специалистов из числа врачей, учителей и работников Дворцов культуры. Им давали существенно большую заработную плату, чем их коллегам на «старых» оккупированных территориях, в Луганске и Донецке.

Оккупанты вообще вкладывают в работу с детьми большие деньги, по-настоящему большие. В Мариуполе, например, построили с нуля Нахимовское военно-морское училище и собираются учить в нем детей из окрестных сел. Мэр украинского Скадовска рассказывал мне, что у него в 2022 году был один Дворец молодежи для работы с детьми и подростками; к лету 2024-го таких заведений в городе стало аж шесть. Детей с оккупированных территорий возят сотнями по всей России: и не только в Санкт-Петербург, известно о группах, которые из оккупированной части Запорожской области ездили во Владивосток.

Естественно, наладили и особый учебный процесс во всех школах. Мне о нем рассказывала Елена Карюк — учительница из села Григорьевка под Мариуполем. Она вообще-то преподавала украинский язык и была известной в Мариуполе мастерицей вышиванки. Но в ее дипломе Луцкого государственного университета значилась специализация «русский язык и литература», что при оккупации сделало ее дефицитным специалистом. Елена не имела возможности выехать — не было денег, так что до ноября 2022 года работала в школе, чтобы скопить на бегство.

«В отпуска нас летом отправили буквально на пару недель: заставляли заниматься работой на месте, заниматься самообразованием — кидали ссылки, чтобы мы слушали российские лекции, вебинары, — рассказывала мне Карюк. — Отправляли нас на учебу, можно сказать, на курсы в Новоазовск. Сначала их проводили тамошние учителя, а потом начали привлекать специалистов из России. Давно работавшие в «ДНР» люди поясняли, как нужно учить по новым российским программам, рассказывали, как «все будет хорошо, когда придет Россия». При этом очень обижались, что зарплата у нас была тысяч на двадцать российских рублей больше, чем у «инструкторов». Сначала я получала около пятидесяти тысяч рублей, когда выезжала, уже под шестьдесят тысяч (1000 евро по курсу октября 2022 года), а сейчас зарплата уже где-то семьдесят — восемьдесят тысяч. Обязательные элементы в программе — классный час, на котором нужно говорить, какая классная Россия, музыкальное искусство, физическая активность… И в каждом предмете обязателен «патриотический компонент», просто обязателен! Нам все время твердили это вот невероятное: «Вы представляете, вы же жили на временно оккупированной Украиной территории Мариуполя и Никольского района!»»

На новых захваченных территориях не было никакой местной самодеятельности. Земли захватывала Российская Федерация — совершенно официально, с внесением этого факта в свою конституцию. И Россия сразу начинала круто.

Карюк рассказывала, как ее преимущественно мариупольские дети из семей беженцев еще в мае ходили в отдельные классы и могли петь гимн Украины, а уроки у нее шли на украинском языке, и никого это особо не интересовало: Григорьевка — богом забытое место. Но в сентябре в ее школе появились чужие люди в черном с оружием, присланные охранники — сначала из «ЛНР», потом уже и из России. Когда эти молчаливые мужчины с пистолетами за поясом ходили по коридорам, в классах должны были быть открыты двери и звучать уже русская речь.

Как ни странно, с одним из таких «людей в черном» я познакомился лично в лагере для российских военнопленных «Захид-1». Зашел я туда как участник группы социологов: мы несколько дней анонимно общались с желающими пленными о жизни — проект подразумевал попытку понять врага и теоретические перспективы будущей мирной жизни рядом с ним. Один из пленных, узнав, что среди социологов затесался журналист, очень попросил рассказать свою историю и не скрывал своих имени и фамилии.

Так я познакомился с дагестанцем Нурмагомедом Нурмагомедовым, который только что встретил в плену свой 54-й день рождения. В 1989 году этот крепкий мужчина окончил педагогическое училище в Буйнакске как «учитель младших классов» и работал в школе до 1997 года. Потом пошел в транспортную полицию сержантом и дорос до целого майора. Двигаться по карьерной лестнице очень помогало хобби — всю жизнь Нурмагомед играл в волейбол и подрабатывал тренером.

Организация у моего собеседника была авторитетная — Северо-Кавказское федеральное управление полиции на железнодорожном транспорте. Скромный офицер со своим волейбольным послужным списком был всегда на виду у руководства. Прослужив с 1998 по 2022 год, он повидал все, что тогда творилось на Кавказе: были и режимы «контртеррористической операции», и дежурства в бронежилете с оружием.

Нурмагомед вышел на пенсию в январе 2022 года. Квартиру, положенную по закону за многолетнюю службу в полиции, он так и не получил, жил с тремя детьми в чужом доме. Двое его сыновей уже взрослые, старший — мастер спорта по кикбоксингу. Младшему всего шесть лет — одной пенсией им было никак не прокормиться, так что Нурмагомедов поехал в Москву, на курсы охранников. После обучения успел поработать на какой-то нефтебазе, а потом получил заманчивое предложение: поехать на пару месяцев в Харьковскую область, поохранять школу за 150−170 тысяч рублей в месяц. На место, в село Грушевка, он прибыл аккурат накануне самой большой российской катастрофы этой войны — мгновенного обрушения всего Харьковского фронта после 11 сентября.

Дагестанец толком не понимал, где находится и что должен делать. Жили он и его коллеги прямо в школе, носили черное и травматические пистолеты на боку. Из родителей пускали в школу только тех, у кого дети в первом классе; еще открывали ворота перед школьным автобусом. Через неделю такой работы в их село Грушевка приехали украинские танки.

На меня Нурмагомедов смотрел как на посланца богов — он был в плену уже два года, но на обмены его не забирали, а жена (российские военные могут звонить из украинского плена домой) при каждом разговоре бесконечно повторяла: «Где ты? Что ты там делаешь?!» Разумеется, Нурмагомед, как настоящий восточный мужчина, подписывая контракт, с женой не посоветовался.

Я, конечно, сочувствия к этому человеку не испытывал — зачем лезть в чужую страну к чужим детям в чужой школе? Но честно позвонил бывшему редактору махачкалинского выпуска «МК» и рассказал о ситуации. Не знаю, может, этого охранника потом и обменяли.