Дом на линии огня. Хроника российского вторжения в Донбасс

ГЛАВА 13 Коллаборанты

«У нас считают, что не могло сто тысяч итальянцев, таких ярких и красивых мужчин, вот так просто взять и погибнуть на войне в Советском Союзе, — рассказывал мне журналист из Италии Джузеппе ДʼАмато. — Как минимум половина должна была остаться в живых — рядом с местными женщинами».

Дело было в 2012 году. ДʼАмато приехал в Донецк в командировку — формально, чтобы написать о том, как город готовится к грядущему чемпионату Европы по футболу: мы даже вместе сходили на матч нашего «Металлурга» с киевским «Динамо», и Джузеппе увидел Андрея Шевченко, украинскую легенду итальянского футбола, одного из лучших игроков «Милана» в XXI веке. «Он еще живой?» — шутил мой итальянский друг, Шевченко было уже тридцать пять, для футболиста это много. Но главный интерес ДʼАмато был в другом: он хотел найти истории итальянцев, которые приходили в Донбасс во время войн прошлого, да так и оставались.

Маршрут у него был такой: Горловка — Донецк — Мариуполь — Таганрог. В Таганроге, который до 1924 года входил в один территориальный анклав с остальными городами нынешней Донецкой области, был завербован в организацию «Свободная Италия» моряк торгового флота Джузеппе Гарибальди, создатель современной Италии. В Мариуполе улица Итальянская располагалась на месте бывшей итальянской фактории. Донецк, который тогда назывался Сталино, в 1941 году вместе с танковой армией Клейста брали три элитные горные итальянские дивизии, а в Горловке расположился главный военный госпиталь их корпуса.

Джузеппе рассказывал мне захватывающие истории. Якобы в российской телепередаче «Жди меня» выступала женщина из Донецка с отчеством Анжеловна — дочь итальянского солдата (надо совсем не понимать, что такое Советский Союз, чтобы представить, что во время войны советский ЗАГС записал в документы советскому ребенку отчество оккупанта). А молодой итальянский врач-интерн, проходивший годичную стажировку в военном госпитале в Горловке, полюбил 16-летнюю местную девушку, после войны умудрился наладить с ней переписку через Красный Крест, но в 1948-м любимая пропала навсегда: уже в перестроечные времена пожилой доктор приезжал ее искать, успеха не добился, но издал в память о той любви книгу с их перепиской.

В Донецке никаких итальянских следов ДʼАмато так и не нашел. Я вспоминал его истории, читая в книгах о знаменитой 383-й стрелковой советской дивизии (она за всю войну ни разу не была разгромлена): согласно легенде, она состояла из шахтеров, которые учились обращаться с винтовками по вечерам после смены под землей; в первом своем бою они отбросили как раз итальянский полк королевских мушкетеров из дивизии «Чезаре». Так ее называл Джузеппе, и мне нравилось повторять за ним итальянское название. У нас дивизию звали скучно — «Цезарь».

Еще я часто пересказывал истории Джузеппе знакомым — в качестве исторического анекдота. И вот однажды мой адвокат Лена Радомская, глава донецкого отделения Ассоциации правоведов Украины, которая помогала по разным юридическим вопросам нашей редакции и типографии, услышав все это, вдруг сказала: «А я внучка итальянского солдата, который после плена остался с моей бабушкой в Макеевке. Их таких, бывших пленных, в нашем доме жило двенадцать человек — все на одном кладбище и похоронены. А у моего двоюродного брата хранятся его вещи из амуниции — пряжка армейского ремня точно есть!»

Это был шок! А про Лену Радомскую стоит рассказать поподробнее.

Весной 2014 года я увязался с целой коалицией знакомых и не очень украинцев Донецка на выезд к первым военным, ставшим на границе с Россией, — это были десантники из 25-й воздушно-десантной бригады. Мы везли разнообразную помощь и хотели наладить связи с частью, переброшенной от Днепропетровска. Помню, командовал взводом из 42 человек лейтенант с двумя университетскими образованиями — основным он считал юридическое, полученное в лучшей в Украине Харьковской юридической академии имени Ярослава Мудрого. На передовом посту его подразделения стояли промышленный альпинист из Днепра и металлург из Кривого Рога; всех их, от лейтенанта до рядовых, призвали «на пару недель» на военные сборы, одели в какую-то форму и вооружили. Боевая часть стояла со своей старой советской техникой просто в мокрых посадках вдоль дорог возле границы; общаться с местными военным было строго запрещено, так что находчивые «афганцы» из нашей группы просто раскладывали на обочинах мясо для шашлыка в пакетах и другие подарки, чтобы солдаты потом их «нашли».

Через пару дней после этой поездки лейтенант мне позвонил (я оставил ему визитку главного редактора регионального выпуска «Московского комсомольца»!) и попросил много всякой всячины: герметик для днищ старых бронетранспортеров, хомуты и переходники для ремонта их моторов, фонарики на батарейках, сами батарейки и так далее. Поскольку взводный по первой профессии был адвокатом, я побежал с этим списком к Лене Радомской, и она молниеносно собрала по юридическим фирмам крупную сумму на помощь армии. Правда, потом так же быстро укатила с этой помощью в Харьковскую область: в процессе выяснилось, что там стояли призванные на сборы наши донецкие мужчины-юристы. В итоге все необходимое для бойцов я собрал с помощью ребят из профсоюза таксистов и своего друга, владельца строительного супермаркета в Ясиноватой.

И вот прошел год, и уже в марте 2015-го Лена Радомская была «министром юстиции ДНР», а я брал у нее интервью о том, как начинает работать нотариат в непризнанной республике. Как так вышло?

Тогда, в самом начале, Лена рассказала мне об этом достаточно внятно. По ее словам, от скуки она написала поправки к закону «ДНР» «О выборах» — получилось их больше девяноста — и разослала этот полушутливый текст по друзьям. Шутка быстро привела к задержанию, и Лену отправили на подвал, откуда она через двое суток вышла без документов и с новой должностью: помощника «главы ЦИК ДНР», проходимца Романа Лягина. (Точно так же через подвал в структуры «ДНР» попал донецкий уполномоченный по делам религии Сергей Гавриш).

Работать с Лягиным она не смогла, и ее вскоре назначили советником министра юстиции, которую Лена называла «серой мышкой»: эта женщина предусмотрительно нигде не светилась и в феврале 2015 года тихо покинула оккупированную территорию, уступив свой пост Радомской.

Впоследствии Лена излагала совсем другую политическую автобиографию. К 2018 году она превратилась в одну из первых обладательниц удостоверения участника боевых действий, министру юстиции организовать такое себе было несложно. Теперь она уверенно рассказывала, что весной 2014-го возглавляла юридическую службу отрядов Игоря Стрелкова (Гиркина) и даже служила там каким-то офицером.

Помню, она говорила, что в Горловке в военкомате лежат эксгумированные останки итальянских солдат: мол, Италия успела забрать до войны прах какого-то генерала, а солдаты все пылятся в целлофановых мешках. Я с энтузиазмом предложил попробовать выдать кости итальянцам для захоронения, написать об этом в Италии… Но я никогда не знал, в какой момент Лена говорит правду, и проект так и не состоялся. Джузеппе дважды приезжал в Донецк, в 2014 и 2015 годах, но с Радомской встретиться не получилось.

2018 год получился для Радомской насыщенным: ее заочно осудили в Украине, а ее министерская карьера в «правительстве ДНР» закончилась вместе с жизнью ее начальника.

К тому времени «глава республики» Александр Захарченко вместе с товарищами по батальону «Оплот» подмял под себя Донецкую железную дорогу, несколько рентабельных шахт и источник наличных — рынки и кладбища. Получалось, что обычный коллаборант с подаренными погонами генерал-майора, которого приезжие русские военные одно время даже на порог не пускали, диктовал, кроме прочего, цены на вывоз металлургической продукции и ценных минералов. Финансовые средства тратились в том числе и на свою небольшую армию. При Захарченко существовала целая спецслужба (Государственная служба охраны) и несколько полков разнообразных спецназов при «министерствах» — как минимум на бумагах из бухгалтерий в них числилось до четырех тысяч бойцов.

В «ДНР» строили имитационную «республику», ты на каждом шагу нарывался на что-то смешное. Министерства копировали структуру российских ведомств: например, министерство транспорта согласно сайту имело департамент речного транспорта, хотя судоходных рек у нас нет. Еще Донецк одно время переименовывали в Сталино — официально, указом «правительства», на три дня в году, 9 мая, 22 июня и 8 сентября (день освобождения Донбасса от немецких войск в 1943-м). Или вдруг решили погрозить Украине и на полдня собрали «военные сборы». Выглядело это так: все рейсовые автобусы сняли с маршрутов, погрузили в них всех сотрудников бюджетных организаций мужского пола, от 18 до 50 лет, вывезли 27 тысяч человек в чистое поле, и они несколько раз под камеры с модных квадрокоптеров кричали Александру Захарченко по команде: «Ура!» После чего «сборы» закончились, и народ, не покормив, развезли обратно.

Бюджетными организациями были, например, больницы, и вместе с сантехниками и слесарями областных клиник в этих шеренгах шагали врачи и профессора, но никто из моих знакомых не хотел об этих «сборах» со мной говорить, словно речь шла об изнасиловании. «Ну, поехали и покричали — что ж поделаешь!» — основная реакция была примерно такой. Только состоятельная подруга рассказала о своем докторе, косметическом хирурге, который ответил ей на звонок в этом «строю» и сказал, что после подобного, скорее всего, прекратит практику в Донецке.

Захарченко любил выпить и закусить. Одной из его резиденций стало недостроенное кафе в псевдогреческом стиле на бульваре Пушкина. Здание отжал бывший начальник охраны Захарченко и назвал этот павильон с колоннами просто — «Сепар»; в рисованную вывеску для пущей «русскости» добавили Чебурашку из советского мультфильма. Однажды я оказался там на встрече с местным фиксером — ей показалось, что это интересное новое заведение, а я и вовсе не знал, что это за ресторан. В небольшом здании стоял настоящий пулемет «Максим», на стенах висели отстрелянные тубусы от гранатометов, в меню десерты назывались в честь мины МОН-50 и огнемета «Шмель», а у девушки-администратора на поясе красовался пистолет в кобуре. Мы только сели, когда внезапно приехал Захарченко с охраной, которая тут же проверила меня и мою аккредитацию. Когда мы оперативно ретировались, за нами какое-то время демонстративно ходили кругами люди в штатском.

31 августа 2018 года Захарченко со свитой приехал в «Сепар» на поминки — накануне в Москве умер советский певец Иосиф Кобзон, уроженец городка Часов Яр Донецкой области, школу он заканчивал в моем родном Краматорске, а в Донецке ему при жизни, еще до войны поставили памятник. Когда они заходили, прозвучал взрыв — скорее всего, бомба была спрятана в тяжелом абажуре самодельного железного светильника. «Глава ДНР» погиб на месте, его неформальный серый кардинал, министр налогов и сборов Александр «Ташкент» Тимофеев, был контужен и щеголял на похоронах обгоревшим лицом.

После этого Москва за пару месяцев полностью перезагрузила самопровозглашенную «ДНР». Все «спецназы» Захарченко влили в армейский корпус, все его «общественные движения» очень тихо обнулились, главные лица «Оплота» уехали в Россию. На своих местах остались разве что силовики: министр МГБ Павленко, министр по чрезвычайным ситуациям сильно пьющий Алексей Кострубицкий, его тезка министр внутренних дел по фамилии Дикий, бывший полковник МВД Украины, нарисовавший к тому времени себе звание генерал-полковника: последний много времени проводил на даче на Азовском море в курортном поселке Седово, где летом по такому случаю для отдыхающих вводили специальный пропускной режим. Эти нелепые люди пережили целые революции — и досидели на своих местах до полномасштабного вторжения России в Украину и дальше.

Лене Радомской относительно других ее «гражданских» коллег еще повезло — с министерского поста ее, конечно, убрали, но разрешили остаться в Донецке и работать где-то около власти. Она долго возглавляла юридическую службу Общественного движения «Донецкая республика» (ОДДР), своего рода партии власти, а в сентябре 2022 года была «секретарем ЦИК ДНР» на фейковом референдуме о присоединении оккупированных областей Украины к РФ.

Свою роль в смене власти в «ДНР» неожиданно пришлось сыграть и мне. По идее, после гибели Захарченко и ранения Тимофеева исполнительную власть должен был возглавить розовощекий малый — Дмитрий Трапезников, заместитель Захарченко в обеих его должностях, «главы ДНР» и «председателя правительства». Я знал о нем давно — перед войной он служил неприметным чиновником на не самой благополучной окраине Донецка, а самый яркий эпизод его биографии остался в начале 2000-х, когда он учился на инженера-строителя и сумел стать главой официального фан-клуба футбольного «Шахтера». Фан-клуб этот стал в то время серьезной организацией: он занимался распространением билетов, наймом транспорта, выездами на игры — теми самыми массовыми путешествиями на дерби в Киев, например. На это выделялись серьезные деньги.

В 2002 году 20-летнего Трапезникова включили в делегацию на выездной матч еврокубков с бельгийским «Брюгге» — посмотреть, как люди «правильно» болеют. C тех пор на каждый европейский матч «Шахтера» за счет клуба летел самолет с сотней фанатов и ехало (даже в Лиссабон!) несколько автобусов. Дорогу, гостиницу, командировочные и даже визу оплачивал клуб.

Невозможно сейчас объяснить, чем было в те годы для обычных юноши или девушки из Донецка бесплатное путешествие на три-четыре дня в тот же Лиссабон или Барселону. Предполагалось, что определять счастливчиков будут с помощью лотереи. Но у юного организатора Дмитрия Трапезникова тут же появилась своя квота в 30 %, а потом вне лотереи стали ездить руководители районных фан-клубов, которые тоже регистрировал Трапезников. Теперь, чтобы попасть на прием «к Дмитрию Викторовичу», записываться надо было заранее, за несколько дней. Мать Трапезникова пошла работать к нему ассистенткой, после чего тоже начала активно путешествовать вместе с фанатами. Квота распространялась и на красивых спутниц председателя — на одной из них он потом женился. Через год у Трапезникова уже были машина и квартира, но вскоре его карьера стремительно оборвалась: новый гендиректор клуба обнаружил, что у главы фан-клуба автомобиль едва ли не дороже, чем у него самого, запустил проверку, после чего с Трапезниковым расстались. Но вспоминали о нем потом долго — настолько долго, что хватило до оккупационных времен.

В «ДНР» Трапезников устроился чиновником близко к верхушке, а потом прострелил бедро своему конкуренту, главе аппарата Захарченко — якобы начальник предложил им разобраться друг с другом «по-мужски». Дмитрий Трапезников оружием владел слабо, но в ногу сопернику как-то попал, тот уволился, а бывший фанат занял его место.

В последний год жизни «главы ДНР» Трапезников фактически заведовал его распорядком дня и даже конкурировал за близость к «первому лицу» с самим Тимофеевым, а еще — как-то настрого специальным письмом запретил местным чиновникам общаться с «журналистом Дмитрием Дурневым», чем серьезно осложнил мне работу.

Когда Захарченко выбыл, у Москвы возник запрос на управляемого, желательно гражданского человека без политических амбиций, дисциплинированного исполнителя из местных. Вариантов было два — Денис Пушилин, в прошлом работавший на финансовую пирамиду «МММ», и розовощекий Трапезников. Тут-то я и припомнил ему запретный циркуляр — федеральный «МК» и другие издания, с которыми я сотрудничал, охотно опубликовали материалы о «Синьоре Помидоре» (именно так звали фанаты Трапезникова из-за того, что во время важных разговоров его лицо обычно краснело).

Все решилось очень быстро. Уже 6 сентября назначение Трапезникова признали «неконституционным». Кремль предпочел Пушилина, а Трапезников, пытавшийся решить вопросы в Москве, домой уже не вернулся. Его семью и вещи вывозили из Донецка без него.

Трапезников не пропал — с подачи помощника президента России Владислава Суркова его назначили руководить Элистой, столицей Калмыкии. Горожане были против, но, как обычно, на них никто не обратил внимания. Уже в 2022 году, перед самым вторжением, Трапезникова поставили вице-премьером Калмыкии: еще одно свидетельство того, что Россия все последние десять лет стремительно двигалась навстречу «ДНР», а не наоборот.

Денис Пушилин до сих пор изображает «главу ДНР», но такого влияния и ресурса, как Захарченко, он уже никогда не имел. Экономические активы ушли под управленцев компании «Внешторгсервис» — назначенных из Москвы в качестве отдельного «правительства», силовые структуры — под регулярную российскую армию. Новый «избранный» «глава ДНР» уже не имел особого влияния ни на что, кроме политических демонстраций — за них отвечало ОДДР, куда загнали всех работников бюджетной сферы: в организации формально состояло больше 200 тысяч человек. Взносы с них не брали, но и списки членов не защищали сознательно, пугая людей возможными арестами на украинской стороне. Впрочем, никто особенно не боялся.

«Мы взяли под контроль все СМИ, теперь прикрутим тут телеграм-каналы, и знаете, как сразу поднимется престиж профессии журналиста! Как в Советском Союзе раньше было, так будет у нас, а потом, по нашему образцу, во всей России!» — рассказывал мне большой начальник из отдела пропаганды ОДДР Артем Тимченко.

За беседой мы наматывали круги по бульвару Пушкина, в самом центре Донецка, что выглядело максимально фантасмагорично. Артем был одним из лидеров антимайдана Запорожья, несчастным пророссийским активистом в городе-колыбели украинского казачества. 11 апреля 2014 года по команде из Москвы пророссийские силы Запорожья попытались организовать что-то вроде митинга, на который сбежалась большая толпа украинских граждан и силы местной милиции. Милиция окружила пророссийскую группу защитным кордоном, а злые местные украинцы через головы правоохранителей гуманно забрасывали предателей города не камнями, а мукой и яйцами. Все это действо происходило под камерами журналистов, попало во все выпуски новостей и получило имя «Яичное воскресенье» — после 11 апреля пророссийское движение в Запорожье умерло, его лидеры бежали в Донбасс, одним из них был Тимченко.

В Донецке Артем, по его словам, какое-то время поработал опером в МГБ, а теперь вот занимался пропагандой, испытывая большую конкуренцию со стороны всевозможных ненавистных «варягов». Со мной Тимченко встретился, чтобы прощупать почву и понять, почему я написал «хвалебную» статью о его враге — приехавшем в Донецк делать карьеру, о профессиональном провокаторе и бывшем гражданине Эстонии Дмитрии Линтере. Я после того расследования думал, что меня наконец вышлют или арестуют, но понятия о морали в «ДНР» были примерно как в пиратских республиках: то, что мы считали за мерзость, тут выглядело как картина успеха.

Сложнее всего в таких обстоятельствах приходилось местным коллаборантам, которые искренне верили в концепцию «русского мира». Вот краевед Александр Болотин, например, работал в «Общественном совете ДНР» — имитация «гражданского общества» давала теплое место и хороший оклад. А потом произошел конфуз. В новогоднюю ночь с 2019-го на 2020-й, возрадовавшись одной из первых праздничных отмен комендантского часа, люди ринулись на ночное гуляние в центр, на площадь имени Ленина, а полицейские патрули испортили праздники, задерживая всех, кто имел украинские паспорта с донецкой пропиской (до того дня это были документы, которые безусловно защищали). Всех до утра продержали в отделениях — так жителей Донецка подталкивали к получению паспортов «ДНР». Ставший свидетелем этой истории Болотин написал серию возмущенных постов на своей страничке в социальных сетях. Вскоре его арестовали по обвинению в оскорблении органов власти и поместили до «суда» в донецкий СИЗО. Тимченко радостно пророчил конкуренту срок в десять лет, но после того, как я описал историю Болотина в «МК», а там тему поддержали и продолжили уже силами московской редакции, блогера решили все же не губить совсем и дали штраф плюс срок по отсиженному, десять месяцев. Правда, приговор у него был полноценный, красивый — с формулировками в стиле «глумление и надругательство над министром МВД ДНР».

Элите «ДНР» не хватало структуры и, главное, людей — то, что я так долго проработал в Донецке в качестве приезжего журналиста, стало следствием тягчайшего кадрового голода. Из Донецка выехали все управленцы, львиная часть журналистов, депутатов, а новенькие, которыми заполнили коридоры здания облгосадминистрации и кучу имитационных карго-структур, просто не знали элементарного — людей из довоенной жизни, таких, например, как я.

Про меня что-то понимали во «власти ДНР» человек пять-шесть. К сожалению, двое из них руководили местным министерством информации — тетка «главы ДНР» Дениса Пушилина госпожа Никитина в мирные годы участвовала в выпуске рекламного глянцевого журнала при украинской облгосадминистрации, а ее заместитель и сменщик Игорь Антипов много лет был директором местного РИА «Комсомольская правда». Эти люди знали, что я был каким-то медиаменеджером в типографии «Новый мир» и выпускал газету, которая пыталась тормозить «Русскую весну», — и этого было достаточно. Как мне рассказывали, именно Антипов вносил мое имя в списки на пожизненный запрет на въезд в «молодую республику», а Никитина писала про меня даже в администрацию президента России.

Я так и не понял до конца ни наших доморощенных коллаборантов, ни приезжих «русскомирных». У них была своя шкала успеха, своя вера и какая-то своя мораль.