Дом на линии огня. Хроника российского вторжения в Донбасс

ГЛАВА 7 Птичка упала

Все очень просто: в Краматорске жили мои папа, мама, лежачая бабушка и младший брат c инвалидностью, и мне нужно было к ним съездить.

Бабушка болела с 2006 года, когда ее разбил инсульт. Она выросла в деревне Егоровка в Липецкой области, а потом переехала в Дебальцево, уже на территории советской Украины; оттуда ее в 1941 году вместе с младшим братом и двумя двоюродными сестрами угнали на работу в Германию. Потом, после освобождения, в лагере для перемещенных лиц будущая бабушка Лида возглавляла художественную самодеятельность. У деда была своя одиссея: он с 1939-го служил стрелком-радистом на танке, в августе 1941-го попал в плен и трижды бежал, в последний раз сумел добраться из Гамбурга до знакомого немца и некоторое время работал у него в радиомастерской вместе с остарбайтерами. Там он познакомился с русской девушкой и оставил подругу беременной, когда после прихода американцев с другими бывшими военнопленными отправился пробиваться к своим. Где-то под Петербургом у меня есть родня — эта женщина даже приезжала в Краматорск в 1975-м вместе с 30-летним сыном, но не застала никого дома, мы уехали с утра по грибы. Гости постучали в соседний дом, где жил младший брат моего деда с их общими престарелыми родителями. Моя прабабушка мгновенно все поняла и не решилась признать внука: сказала, что «соседи» уехали и она не знает, на какой срок. Я эту историю узнал, когда практически все ее участники умерли: привез бабушку на кладбище посетить могилки, а она вдруг рассказала, что через Гамбург можно поискать следы той бывшей подруги деда.

С бабушкой Лидой дед встретился, когда его в составе сводной команды культурных бойцов (он закончил музыкальную школу и играл в оркестре своей Сталинградской отдельной артиллерийской бригады) после войны послали расформировывать лагерь для перемещенных лиц. Он отправил Лиду к своим родителям в Краматорск — ждать: демобилизовался он только через год. Помню, как бабушка рассказывала о послевоенном досуге — на посиделки она всегда брала в сумку специальные спортивные трусы, надевала их и в качестве концерта демонстрировала друзьям спортивное сальто: этому ее научили в самодеятельности, в лагере. К деду и бабе в послевоенные годы еще долго приходили из КГБ — неблагонадежная семья, оба были на Западе.

В 1947-м родилась моя мама. В первый класс она пошла в украинскую школу. Когда через несколько лет бабушка перестала понимать свою дочку, маму по блату перевели в русскую школу — единственную тогда в Краматорске. Это было ближе к концу 1950-х. Когда в 1975 году в первый класс пошел я, все школы в Краматорске уже были русскими, кроме одной — и в той можно было получить только восьмилетнее образование на украинском языке, а располагалась она в поселке Ивановка, недалеко от городской психиатрической лечебницы.

Тогда, летом 2014-го, бабушке оставалось жить несколько месяцев. Она до последнего шептала мне: «Дима, помни — мы русские!» Что она вкладывала в свои слова, я так и не понял. Мама, в свою очередь, считала себя украинкой. В мае 2014-го, когда вокруг начиналась война, она спокойно пошла в располагавшееся напротив захваченного городского совета Краматорска туристическое агентство и купила недельный тур во Львов, куда и уехала с братом поездом прямо с краматорского вокзала. Я и сам примерно тогда же уехал на несколько дней в пресс-тур в Шарджу, один из арабских эмиратов. Тур был приурочен к открытию прямых авиарейсов в этот город из Украины — в том числе из Донецка, где аэропорт уничтожили за три дня до моего вылета (изначально поездку назначили на февраль 2014 года, но все время переносили). В киевский аэропорт, откуда мы с коллегами вылетели в ОАЭ, я ехал из Донецка, минуя многочисленные блокпосты.

К июлю у родных в Краматорске стали кончаться деньги — пенсий на оккупированной отрядами Стрелкова территории они уже пару месяцев как не получали — и я поехал к ним. Донецк к тому времени еще оставался украинским городом с вкраплениями условно пророссийских вооруженных формирований. Большая часть донецких «батальонов» вроде были за Россию, но против захвата новых административных зданий и предприятий, так что негласно они помогали местной милиции поддерживать порядок. А вот на трассе начиналась территория Игоря Стрелкова и его формирований: блокпосты, захваченные городские отделы милиции и горсоветы. При этом на господствующих высотах между Славянском и Краматорском рядом с телевышкой размещались позиции ВСУ, а непосредственно в аэропорту Краматорска — база украинского спецназа.

То есть мой родной город русскими был прихвачен условно, не полностью.

Ехал я на малую родину, как всегда, подстраховавшись. В Донецк приехал мой друг Штефан Шолль, и я был вроде как фиксером при немецком журналисте, имевшем все необходимые аккредитации для работы от российского МИД. Ехали мы на рейсовом автобусе через все блокпосты — зона полного хаоса начиналась под Константиновкой, где танк времен конца Второй мировой, установленный как памятный знак, сняли с постамента и водрузили рядом с заграждениями из бетонных блоков. Двойная ирония истории: танки ИС-3 во Второй мировой вообще-то не участвовали, ими давили антисоветское восстание в Венгрии в 1956 года, а теперь такой танк без снарядов и пулемета (а может, и без мотора) зачем-то изображал бронетехнику на блокпосте «сепаратистов».

В Краматорске нас ждали Руслан и Ира Гаврюшенко. Наши с Ирой мамы дружили с детства, нас познакомили года в три, а лет с двенадцати я честно был влюблен в свою подругу, но замуж она вышла, как водится, за моего лучшего друга. У них был дом на выезде из города, и со двора хорошо просматривалась гора Карачун, откуда вела огонь по позициям пророссийских сил украинская артиллерия. Ночью на 1 июля 2014 года мы жарили во дворе шашлык и в дом до утра так и не зашли — тогда у местных было принято думать, что дом не защищает от снаряда, а оставляет хозяев под обломками. Пить водку во дворе и вообще спать под небом тем летом, по их мнению, было гораздо безопаснее.

Ребята рассказывали о своей жизни. Руслан держал небольшую пекарню, где пекли сдобу, булочки и пирожки; его же машины развозили продукцию по своей и чужим сетям киосков. При этом самым ходовым товаром в этих киосках был хлеб, а хлебозаводы работали в Дружковке и Славянске. Каждый день машины Руслана ездили в соседние города через позиции пророссийских и украинских сил и грузились хлебом, отдавая наличные за прошлые поставки. Единственная дочь Руслана и Иры — Маша еще недавно работала юристом в местном автомобильном салоне «Талисман», но теперь его подчистую разграбили «сепаратисты», забрав не только машины, но и деловой пиджак Маши из шкафа в кабинете. Дочь ребята вывезли на свободную территорию, а сами сидели в Краматорске — с собаками, домом и бизнесом. Пока мы слушали эти печальные рассказы и пили, слева на Карачуне мерцали вспышки выстрелов.

Утром стало жарко. С похмелья мы поехали искать некоего Пашу — Штефан откуда-то узнал, что так зовут якобы пресс-секретаря захватчиков города. Вокруг городского совета громоздились гротескные баррикады из палок и покрышек, которые не сдержали бы пуль, зато хорошо выглядели. Чуть дальше дорогу перегораживали сгоревшие остовы троллейбусов, транспорт не работал. Очень хотелось кофе. Мы отошли метров на пятьдесят вверх от центральной площади — там, в киоске «Союзпечать» перед универмагом, когда-то работала моя бабушка, а я ходил к ней через весь город за еженедельником «Футбол. Хоккей». Теперь неподалеку от киоска обнаружился новенький павильон харьковской торговой марки «Кулиничи» с кофе и свежей выпечкой.

Продавщицы были очень пророссийски настроены, с особым нажимом говорили про «наших мальчиков» — так на российских телеканалах называли пророссийских бойцов, и местные эту лексику перенимали. Мы выглядели и звучали как типичные иностранные журналисты: практичная заморская одежда, хорошая обувь, рюкзаки с ноутбуками, заметный акцент у Штефана. Я аккуратно спросил, откуда такая свежая и вкусная выпечка.

— В Изюме пекут, и к пяти утра привозят! — ответила одна из женщин. В городе Изюме Харьковской области на тот момент располагался штаб Антитеррористической операции.

— А выручка как же?

— С той же машиной обратно в Харьков каждый день передаем!

В центре Краматорска в кольце сгоревших троллейбусов сидели россияне, в трех километрах от них — ВСУ, которые прямо в тот момент завершали освобождение Красного Лимана и соседних сел. Через весь этот суп из блокпостов противостоявших сил каждый день на рассвете, во время комендантского часа, гоняли между Харьковом, Изюмом и Краматорском машины со свежей выпечкой и не менее свежей выручкой.

Закончив с кофе, мы отправились к городскому совету искать пресс-секретаря Пашу. Вокруг здания лежали шины и палки, плавились под июльским зноем живописные люди с автоматами. Самым колоритным был «казак Бабай», житель Кубани Александр Можаев, который стал одной из живых витрин «Русской весны». Бабай был в полном казачьем обмундировании и в огромной бараньей папахе, из-под которой на его бородатое лицо стекали крупные капли пота, — он терпел, он занимался делом, фотографировался с желающими, выстроившимися в небольшую очередь.

Тем временем от ближайшего Дворца культуры НКМЗ прибежал Паша и с порога сообщил, что готов будет нам все показать, только если мы наймем такси — своего транспорта у него не было. Договорить и договориться мы не успели: к нам подошли люди с автоматами и прямо спросили у нашего собеседника:

— Ты кто? Мандат у тебя есть?!

— Я Паша, мандат есть! — ответил пресс-секретарь.

— А кем подписан твой мандат?

— Павлом Губаревым.

— А что в нем написано?

— Сбор гуманитарной помощи.

— Иди ты, Паша, на хрен! Этих — в здание!

Нас быстро повели внутрь линии баррикад в здание Краматорского горсовета. Сильно испугаться я просто не успел, все происходило как в фильмах Кустурицы, не хватало только ансамбля цыган рядом с казаком Бабаем, видеокамер и вагончика с кейтерингом. Как-то и не верилось, что тут могут бить, а могут и убить.

На входе в горсовет произошла еще одна короткая встреча. На лестницу вышел очень лохматый худой мужик в черных брюках, черной рубашке и таком же радикально черном узком галстуке — бард-песенник Александр Сурнин; как я позже узнал, здесь его знали под позывным «Интеллигент». Саша был непутевым сыном лучших друзей моего деда и бабы, жил в основном в Питере, в 1990-х какое-то время там бродяжничал, потом работал в издательском бизнесе. Перед самой войной его мама нашла меня и попросила с ним встретиться, но работы для него не нашлось: у нас была просто типография, которая красит бумагу, не издательство, где могли пригодиться его навыки.

Увидев меня в горсовете Краматорска, Сурнин ушел в боковой коридор — не стал ни помогать, ни топить, спасибо ему за это. Нас повели на второй этаж, в приемную мэра. Там царило деловитое безумие. В приемную пришла женщина из соседней пятиэтажки: накануне вечером на ее балкон приземлилась минометная мина, и теперь она громко требовала компенсацию за побитые окна. На месте секретаря мэра за компьютером сидел какой-то боевой парень в камуфляже и устало говорил кому-то в экран: «Не смотрите телевизор! По нам не применяют фосфорных боеприпасов и химического оружия! Не смотрите телевизор! Нацболы прислали вагон ОЗК [общевойсковых защитных костюмов], они лежат мертвым грузом!»

Нас завели в кабинет, где сидел военный комендант моего родного города — кореец по фамилии Ким. Штефан сразу начал выкладывать на стол ворох своих красивых документов, от паспорта гражданина Германии с орлом до аккредитации МИД РФ с двуглавым орлом. Я достал из кармана единственную красную корочку советского образца — удостоверение газеты «Московский комсомолец». Больше всего в жизни в тот момент я не хотел оказаться в условной юрисдикции всех этих плохо скоординированных живописных банд — то есть показаться им местным, «трофейным». При наличии любой «московской» бумаги шансы на выживание резко повышались, а в украинском внутреннем паспорте у меня на первой странице значилось: «место рождения — город Краматорск».

Ошалев от количества предъявленных Штефаном документов, Ким взял мое удостоверение с золотым тиснением, сверил меня с фотографией и душевно, с облегчением спросил: «Товарищ, этот немец с тобой?» Я быстро закивал. «Покормите людей и отвезите их, куда они хотели, — смотреть блокпосты!» Мы даже успели с Кимом немного поговорить по душам. Выяснилось, что в 1991 году Ким уволился из Советской армии в звании майора с должности «психолог дивизии» — последнее точно было враньем, я тоже служил в той армии, психологами там и не пахло. Потом, как я выяснил уже сам, он много лет работал в школе физруком. В мае 2014-го он зашел к людям Стрелкова, и те тут же назначили его комендантом города — таких сильных местных кадров в звании «майор запаса» у пришельцев было мало.

«Покормить» нас повели в столовую — в подвал здания. Вокруг окна, из которого красивые девушки выдавали еду, висели три больших плаката, изображавшие зоны поражения бронетранспортеров и БМП-1 при выстрелах из гранатомета. В маленьком зале располагались шесть-семь столиков; когда мы вошли туда с подносами, сопровождающий громко крикнул, все равно что скомандовал: «Приятного аппетита!» Все вскочили и хором ответили тем же. «Восстанавливаем традиции офицерских столовых Советской армии!» — серьезно сказал наш компаньон, 25-летний парень, который этих столовых точно видеть не мог. Этот ритуал повторялся каждый раз, когда кто-то заходил в помещение.

Еда была вкусной, но вся эта ситуация меня окончательно добила. Красивые сотрудницы столовой, вокруг них — явные безумцы с оружием, им что-то наверняка поет лохматый Саша Сурнин: за что все это моему Краматорску?

После обеда нас передали поджарому сорокалетнему мужичку, который завел новый китайский седан, соединив какие-то провода под рулем. На пластиковых рамках для номеров (их не было) сиял фирменный знак салона «Талисман». «Местные предприниматели помогают ополчению!» — соврал мужчина и легонько отогнал от машины смотревшую на него девушку. «Дочка местного из нашего отряда, шестнадцать лет ей, а любит — не гнать же!» — чуть смущаясь, пояснил он уже по дороге. Он выглядел счастливым — как и многие люди, которых я встретил в «ополчении» и рядом с ним. Пришло их время, и они были этому рады. Им доставались, пусть и в ходе грабежа, новые машины, их воспринимали как героев молоденькие девчонки, они брали от жизни что хотели, и касса маячила еще где-то очень далеко. (Но все-таки маячила: «казака Бабая» убили, когда он в очередной раз приехал воевать в Украину в октябре 2023 года.)

На украденном авто нас повезли по городу. Мы проехали мимо дома, где я рос, миновали мою школу и подъехали к мосту возле проходной завода «Энергомашспецсталь». Я хорошо знал, что завод частично принадлежит местному народному депутату Ефимову, а частично — российской корпорации «Росатом»: там плавили металл для корпусов российских атомных реакторов. Снаряды в этот завод, конечно, не прилетали, хотя блокпост украинской армии был всего-то в километре.

Главное ощущение, которое я вынес из той поездки: оказывается, я могу работать и на «той стороне», где нет никаких признаков нормальности и порядка — милиции, прокуратуры, армии. Сразу за первым блокпостом с желто-голубым флагом начиналась земля, где можно было написать простую бумажную жалобу. Для захваченных территорий важно было только, есть ли у тебя возможность привлечь в свою защиту человека или двух с автоматами.

Нетвердый покой Донецка закончился через три дня после нашего возвращения. 5 июля 2014 года колонны боевиков Стрелкова хаотично двинулись из Славянска в Горловку, Донецк и еще куда-то в сторону границы с Луганской областью. Получилось это у них просто потому, что пространство между опорными пунктами ВСУ, которые должны были контролировать территорию вокруг Славянска и имели пулеметы, могло составлять и полтора, и три с половиной километра: сил у армии было мало. В одну такую широкую дыру через степи и поля и вытекли орды потрепанных людей с автоматами, пока их «бронегруппа» просто поехала в лоб на украинский блокпост между Славянском и Краматорском. Пока на трассе грохотал бой, большинство участников которого погибли, толпы пророссийских бойцов заполнили Краматорск и следующие за ним по трассе города. Они захватывали автобусы, маршрутки, просто легковушки и ехали большой разномастной транспортной вереницей в сторону Донецка. То был единственный день, когда грузовики Руслана не поехали за свежим хлебом — машины спрятали, чтобы сохранить.

Я столкнулся с бойцами Стрелкова буквально сразу. Офис нашей донецкой типографии «Новый мир» находился на улице Батищева, рядом с торговым комплексом «Маяк», городским книжным и радиорынком. В этом квартале было несколько вкусных мест, куда я иногда ходил пообедать. Отправившись, как в любой другой рабочий день, за шурпой, я наткнулся на людей в камуфляже — целыми ротами бойцов Стрелкова вели на радиорынок, чтобы организованно скупать подержанные кнопочные телефоны с новыми номерами: считалось, что украинцы могут направлять удары авиации на скопление сигналов зафиксированных телефонов противника, поэтому аппараты часто меняли.

В городе продолжался привычный уже хаос. В парикмахерскую через дорогу от рынка ворвалась пара грабителей — «попросить» поделиться выручкой. Одна из сотрудниц тихо выскочила из помещения и добежала до ближайшей колонны людей в камуфляже. Я застал развязку: в сквере через дорогу несколько боевиков деловито били прикладами по голове безвольно лежащего человека, еще одно «утрамбованное» тело виднелось рядом — голова у него была практически плоской.

«Жив еще этот, нет, как считаете?» — вполголоса переговаривались рядом посетители рынка. Никто не кричал, не пытался спасти неизвестных мужичков, не звал милицию — все оцепенело изучали новую реальность, где без особых разбирательств, суда и следствия могли убить любого.

Через несколько лет, исследуя становление «законодательства» самопровозглашенной республики, я обнаружил, что первый «указ» о введении военного положения, комендантском часе и военно-полевых судах из пяти человек был опубликован органами «ДНР» еще 26 мая 2014 года, но на улицах он тогда никак не проявлялся. До середины июня в Донецке еще работали все украинские органы прокуратуры, милиции. Суды осуществляли правосудие именем Украины и вовсе до середины августа, примерно до этого же срока дотянула в рабочем состоянии донецкая мэрия. Дольше всего продержалась система исполнения наказаний — исправительные колонии под украинским флагом, с украинским снабжением и украинскими зарплатами работали до 2 ноября 2014-го. Случалось даже, что пойманных в других городах Украины преступников этапировали по месту совершения правонарушения — в уже «независимый» Донецк.

Параллельно с представителями украинской власти работал «премьер-министр ДНР» Александр Бородай, но до начала июля ни его подчиненных, ни его распоряжений никто толком не замечал. С появлением в правительстве целого министра обороны в лице Игоря Стрелкова все зримо изменилось. Донецкие батальоны оказались неспособны поддерживать общественный порядок: говорят, их командиры пытались как-то выступить против мародерства пришедших из Славянска толп, но выяснилось, что бойцы «Востока» и «Оплота» живут внутри российского телевизионного мифа об Игоре Стрелкове и воевать против его «легендарных» людей не намерены. Вскоре переименованные в «бригады» донецкие «батальоны» уже воевали как могли против ВСУ под Снежным.

Бородай, будучи профессиональным политтехнологом, тоже старался создавать мифы — занимался откровенным блефом, проводил трескучие пресс-конференции. Первые несколько российских танков, доставленных в Донецк через границу, перед тем как уйти на фронт, целый день ездили кругами по проспекту Мира, чтобы местные жители наснимали побольше видео для соцсетей. Бродил по городам от Луганской области к Донецкой и прицеп с зенитно-ракетным комплексом «Бук»: никто и не пытался ничего маскировать, наоборот — пророссийские силы пытались продемонстрировать, что серьезных средств поражения у них все больше и Россия хоть и не ввела пока войска, но уже рядом и помогает.

После своей успешной поездки в Краматорск я решил получить аккредитацию в «ДНР». Защитные бумажки с синей печатью и парой двуглавых орлов под надписью «Пресса» выдавали на седьмом этаже захваченной облгосадминистрации — этажом выше «НКВД». В пресс-службе тогда в очередной раз менялась команда. Предыдущая руководительница, истовая сторонница «Русского мира», в конце июня обзвонила всех российских и западных журналистов в городе и пригласила на торжественное событие — сдачу в плен украинских солдат из полка ПВО на окраине Авдеевки. Сдаваться они должны были якобы в присутствии и по настоянию своих матерей, причем в ночное время. В качестве «мам» приехали активистки «Русской весны» из организации, которая в своем названии обыгрывала слова «солдатские матери». Украинские солдаты были не в курсе, что собираются сдаваться: они ждали штурма и открыли огонь по подъехавшему и затаившемуся автобусу с выключенными фарами. От полученного ранения погиб оператор Первого канала.

Главу пресс-службы бесследно убрали, предполагаемого организатора провокации Владимира Маковича демонстративно арестовали на четыре дня, хоть он и числился в тот момент «вице-спикером народного совета», Бородай ночью объезжал гостиницы и лично извинялся перед российскими журналистами. А украинский полк ПВО так и оставался на месте постоянной дислокации еще десять лет. Сдать эту позицию пришлось только 16 февраля 2024 года — к тому времени она называлась «Зенит».

Новая глава пресс-службы «ДНР» уже никаких решений сама не принимала, но журналистам там чем могли помогали. Получив аккредитацию, я отправился ее ламинировать — в пресс-службе мне сообщили, что это можно сделать за небольшие деньги на третьем этаже все той же облгосадминистрации. Там меня немедленно задержали и начали допрашивать очередные люди с автоматами — на этот раз из «Первого медицинского отряда ДНР». Спасло меня только то, что, обыскивая этаж, они действительно нашли в одной из комнат мужика, который зарабатывал небольшие деньги, эксплуатируя очевидно краденый ламинатор.

Следом я зашел на пресс-конференцию Александра Бородая. В зале, где раньше выступал губернатор, сидел десяток незнакомых журналистов — помню, что один представлял московскую консервативную газету «Завтра». «Премьер» катастрофически опаздывал, а когда ворвался в зал, заявил: «Извините, задержался! Авдеевку штурмуют две тысячи поляков на болгарских танках!» Я к такому готов не был — и начал громко смеяться в голос. Все остальные молчали. Я потом честно искал в газете «Завтра» или где бы то ни было следы тех заявлений — несмотря на серьезные лица, никто из журналистов не стал цитировать откровенную ахинею Бородая. Я опять почувствовал себя невольным участником какого-то веселого жуткого ритуала: эти люди разрушали мой край, откровенно потешаясь.

17 июля после обеда я приехал в Мариуполь — туда переместилась администрация области, губернатор Сергей Тарута давал пресс-конференцию, а путь был близкий, всего-то 120 километров. Я прибыл загодя, собирался пообщаться со старыми знакомыми — и тут что-то началось. Таруте позвонила глава Шахтерского района — заслуженная, уважаемая женщина. Через несколько секунд разговора губернатор вдруг спросил, не пила ли она чего. Глава районной администрации сбивчиво рассказывала, что на ее поля с неба падают голые мертвые монголы.

Так я узнал, что над Донецкой областью сбили пассажирский самолет «Боинг-777». Рейс авиакомпании Malaysia Airlines летел из Амстердама в Куала-Лумпур, на борту хватало людей азиатской внешности. На высоте 10 километров одежду с них срывало за считаные секунды — быстрее, чем они успевали умереть. Голые тела вперемежку с красивыми алюминивыми сиденьями падали в живописную донецко-луганскую степь. Все 298 пассажиров и членов экипажа погибли.

Самолеты и вертолеты в Донбассе к тому времени уже сбивали много раз — «ополчению» поставили из Москвы переносные зенитно-ракетные комплексы вместе с опытными операторами и 23-миллиметровые зенитные пушки. За пару дней до катастрофы «Боинга» транспортный АН-26 и штурмовик СУ-25 сбили неподалеку от границы ракетами «воздух — воздух», то есть по самолетам били российские истребители (Россия это, разумеется, отрицала).

Ракета в «Боинг» попала в 16:20. Через пару минут «министр обороны ДНР» Игорь Стрелков опубликовал в соцсетях сообщение о сбитом транспортном самолете, которое тут же подхватили российские телеканалы: «Птичка упала за террикон, жилой сектор не зацепила. Мирные люди не пострадали». Как только стало ясно, что произошло на самом деле, все эти сообщения поудаляли. Тем временем украинские спасатели пытались из Донецка проехать на поле к обломкам и телам — система еще работала, и они подчинялись украинскому губернатору и украинскому начальству. Больше заниматься останками и искать черные ящики было некому — боевики на месте собирали под камерами примчавшихся фотографов какие-то бытовые «трофеи» типа сумочек с косметикой.

Вокруг было столько горя, что восприятие происходящего притупилось. Ну упал самолет, наверное, приедут родственники погибших. А где их разместят? И почему он, кстати, упал? Чем его достали на высоте 10 тысяч метров?

На следующее утро я сидел в Донецке уже на пресс-конференции Александра Бородая и, увидев его, начал осознавать масштаб катастрофы. У Бородая были мертвые глаза: он лучше всех в тот момент понимал, что все кончилось. Игры в гибридную войну, увлекательная боевая командировка москвичей в Донецк, государственно-частное партнерство в проекте подчинения Украины — все это вдруг превратилось в международный вооруженный конфликт посреди Европы со своими военными преступниками, в число которых российский «премьер-министр» имел все шансы попасть. Погибло почти три сотни человек из большого внешнего мира, не особо вникавшего в суть необъявленной войны России против Украины. Катастрофа вошла в десятку крупнейших за всю историю авиации.

Ровно через год я приехал на то поле под селом Грабово. Засеянные полосы земли, линия электропередач, под ними — шахта-копанка: сарай, где, подключившись к электроопоре, отбойным молотком нелегально добывают уголь. Дороги продавлены тяжелыми грузовиками с нарощенными бортами (чтобы больше угля влезло). На въезде в село на знаке с его названием местные шутники нарисовали большие буквы ФРГ: «Федеративная Республика Грабово».

Алюминиевые кресла с телами и без них с неба валились исключительно на поле, на дома не упал ни один мертвый человек. Местные бабки видели в этом божью защиту — за крест на въезде никто не рухнул. Под поваленным бетонным столбом на границе поля обустроили маленький импровизированный мемориал с мягкими игрушками убитых детей. Неподалеку — большой деревянный крест, на котором родственники одного из погибших голландцев наняли кого-то закрепить фото погибшего: загорелый улыбающийся мужчина стоит где-то на берегу океана. Этого человека невозможно представить за работой в местной угольной норе или за бутылкой самогона, пьющего с товарищем рюмку за рюмкой под сорванные с ближайшего дерева ароматные абрикосы. Он максимально чужой для этой степи, но умер мучительной смертью тут, в небе над полем под Грабово.

Через восемь лет после крушения, летом 2022 года, в Николаеве я общался с рядовым батальона Территориальной обороны, собранного в Печерском районе Киева, — бывшим генеральным прокурором Украины Юрием Луценко. Кроме всего прочего в этот раз он рассказывал о том, как украинское следствие смогло выйти на виновников катастрофы.

Комплекс «Бук» ввезли на территорию Луганской области из зенитно-ракетной бригады, дислоцированной в Курске, сутки возили по Донецкой области, донельзя утомив российский экипаж. В конце концов машину встретил Владимир Цемах, военный пенсионер, закончивший в свое время Полтавское высшее зенитно-ракетное училище и служивший в ПВО. В городе Снежное он выполнял роль местного начальника, командовал вооруженной зенитными пушками ротой ПВО «ДНР».

«Ему поручили встретить «Бук» и разместить на позиции, — рассказывал Луценко. — Он повез его на точку локации, но по дороге показал русским сожженный украинским вертолетом зенитный комплекс. И эти заблудшие русские овцы очень впечатлились и испугались. Они развернулись на позиции, а дальше произошло то, что произошло: они нажали кнопку на первую воздушную цель! Несмотря на то что на такой высоте никогда не летает военный самолет, тем более с такой скоростью. Они просто испугались, нажали кнопку, а потом убежали. Причем убежали так, что забыли двух солдат! И этот Цемах звонит уже русскому офицеру по открытой связи и говорит, что они двоих потеряли. А офицер российский отвечает: «Я уже на границе, вези их сюда». Это мы узнали из перехвата, и это была первая ниточка в расследовании».

СБУ легально получила этот перехват в рамках расследования дела о терроризме — Цемах в суматохе звонил на границу по обычному мобильному телефону и сам на своей машине отвез двух потерянных российских солдат на пограничный пункт. В итоге, после нескольких лет работы следователей из нескольких стран, суд в Гааге вынес обвинительный приговор виновникам трагедии «на земле» — во главе с «министром обороны ДНР» Игорем Стрелковым. Следствие установило, что «Бук» принадлежал российской зенитно-ракетной бригаде; все альтернативные версии были признаны несостоятельными. Троих обвиняемых приговорили к пожизненному заключению, но все они живут в России, и за решеткой из них только один человек — тот же Стрелков, которого туда отправили на четыре года за слишком длинный язык: он критиковал российскую армию за то, что она убивает украинцев недостаточно эффективно.

Суд в Нидерландах стал результатом компромисса со стороны международной правовой системы: судили непосредственных исполнителей, сознательно выведя за скобки политическое и военное руководство России. Между тем Российская Федерация дала сложнейшую зенитно-ракетную систему в своеобразную аренду вместе с экипажем своим прокси-силам — в хаосе июля 2014 года, без связи с системами ПВО и мощными радиолокационными средствами российской армии в сопредельных регионах. Дала как игрушку. И эту машину тягали без отдыха больше суток в регионе, где действовала украинская боевая авиация.

Полная картина намеренно созданного хаоса.

И 298 погибших.