Дом на линии огня. Хроника российского вторжения в Донбасс

ГЛАВА 16 Последний день мира

Моя личная война перешла в новую фазу 6 декабря 2020 года. Слякотной зимней ночью я ехал из России к границе с оккупированными территориями Украины — с российской стороны она оставалась совершенно обычной, как будто ничего не произошло. Пройдя вежливых пограничников на КПП в Новоазовске, мы с попутчиками оказались перед людьми в такой же форме, но уже с шевронами «ДНР».

Основным моим документом тут был многострадальный внутренний украинский паспорт с пропиской в городе Донецке. Владимир Путин подписал специальное решение, которое давало обладателям таких паспортов право на пересечение границы даже без коронавирусного прививочного сертификата. После шести лет челночных поездок туда-сюда практически у всех эти паспорта рассыпались в руках, но я свой берег, хранил его в специальной кожаной обложке с ежиком в тумане из гениального советского мультфильма — ежик вызывал улыбку на любом блокпосту, а значит, документ реже доставали из защитной оболочки и изучали, царапая водяные знаки и сгибая фото.

У нашего водителя, жилистого деда из Волновахи, все было куда круче — он совал пограничникам замасленный, распадающийся на отдельные листочки документ. «Я им на блокпостах уже ору: «Там нет надписи СЕПАРАТИСТ!»» — возмущался водитель. Он понимал, конечно, что везет непростых пассажиров, это уже из маршрута было ясно: украинский журналист и украинский адвокат едут из Волновахи сначала через территорию Луганской области, подконтрольную Украине, потом через Брянскую и Ростовскую области России — и в Донецк. Но когда на КПП начались проблемы, дед все равно изрядно перепугался.

«Пограничник» в окошке ввел данные моего паспорта в компьютер, что-то там прочел, вскочил, снова сел, спрятал мой документ под стол и нервно приказал мне идти к машине и оставаться в ней. «Ваши спутники с вами или могут поехать дальше без вас?» — уточнил он: всем тут было понятно, что на машинах в Донецк едут, как правило, не семьи, а случайные люди, заплатившие одному водителю.

Я сел в машину. Под ногами у меня был пакет с настоящими итальянскими спагетти, хорошей колбасой и украинской водкой — подарок с воли друзьям, у которых я собирался ночевать в Донецке. Я отпихнул гостинцы и стал судорожно удалять какие-то переписки в телефоне — я их всегда чистил перед поездкой, но вдруг понял, что сделал недостаточно. Водитель суетился и боялся даже сесть со мной в одну, свою же, машину. Мой товарищ и спутник, адвокат Виталик Омельченко, спрашивал у меня что-то бесполезное и скороговоркой давал какие-то советы.

Эту машину Виталику наняла хозяйка парикмахерской в Волновахе — она отправляла адвоката в Докучаевск вкругаля через полторы тысячи километров дороги, чтобы он защищал ее арестованного брата, бывшего начальника уголовного розыска «ДНР». Во всяком случае, я мог быть уверен, что не сгину бесследно: через Омельченко информация о задержании дойдет до семьи и, главное, редакции.

Подошли люди с автоматами, спросили про вещи. Я достал чемодан из багажника и с телефоном, скачущим в руках, потащился за ними. Водку оставил — можно сказать, как след, вспомнил, как Андрей Кочмурадов узнал о судьбе жены по салату латуку в пакете из супермаркета. «Пограничник» вдруг сказал строго, что его нельзя ни в коем случае снимать на телефон. Мне стало чуть легче: кого волнует, что снимает будущий узник? Потом парень в мешковатой российской форме так же строго сообщил, что ни в коем случае не скажет своего имени, вывел меня за ворота и стал торжественно зачитывать указ «главы ДНР Дениса Пушилина» о «пожизненном запрете на въезд в Донецкую народную республику». Мне отказали в праве быть дома.

Я взял чемодан и почапал в галошах — специально брал, чтобы бродить по мокрому снегу нечищеных донецких тротуаров, — обратно к российской границе. Я до сих пор не знаю, кто принимал решение о том, чтобы закрыть мне въезд. Да и какая, собственно, разница? Путин свой указ о выдворении с оккупированных территорий всех граждан Украины подписал только в марте 2025 года — согласно ему все украинцы, не взявшие российский паспорт, должны были покинуть свои дома до сентября 2025 года как «иностранцы». У меня «выдворение» случилось значительно раньше.

Я провел ту неделю с бывшими друзьями из Ростова-на-Дону — они взяли меня с собой в бизнес-поездку в Сочи, чтобы развеяться. В феврале 2021-го я поехал в Москву — там, в уютной редакции «Новой газеты», меня встретил военный аналитик издания и очень подробно рассказал, как в российском Генштабе борются танкисты и моряки, предлагая конкурирующие планы рассекающих танковых ударов мимо Харькова и морского десанта под Одессой. Аналитика интересовало, почему, по моему мнению, ВСУ не формируют кулак из наиболее боеспособных десантных бригад под Харьковом для контрудара во фланг будущему вторжению?

Все это отдавало сумасшествием. Как и многие другие, я не воспринимал всерьез слухи о полномасштабном вторжении силами двух сотен тысяч российских бойцов, собранных у границ Украины на тот момент. Этого было очевидно мало. Я пояснял собеседнику, что российская армия едет, как правило, на старых и очень старых машинах, которым в лучшем случае лет тридцать — сорок, и эти машины иногда просто не заводятся, не едут или не стреляют. А у украинских вооруженных сил этот период столкновения с суровой реальностью уже прошел в 2014 году, там все бригады участвовали в боевых действиях, неоднократно ремонтировали и доводили до ума свою технику, обучали бойцов. Одним словом, к 2021-му в Украине была какая-никакая действующая армия и резерв демобилизованных бойцов в 350 тысяч человек с рюкзаками с полной экипировкой — вместе с касками и бронежилетами они лежали у ветеранов на балконах. У многих дома были и автоматические винтовки из семейства AR-15 — их охотно оформляли ветеранам как охотничье оружие.

В том, что моя страна будет сопротивляться любому вторжению, я ни минуты не сомневался. Потом оказалось, что русская разведка этого в упор не видела: в феврале 2022 года входящие в Украину колонны с бронетехникой подпирали колонны грузовиков «Росгвардии», груженные резиновыми палками для разгона протестов — организованного вооруженного сопротивления никто не ждал в принципе, готовились к демонстрациям.

Новый 2022 год начался совершенно непредсказуемо: под разговоры о грядущей войне фронт беспрецедентно замолчал. После первых январских перестрелок до двадцатых чисел февраля на позициях царил покой — у ВСУ рекордное количество времени не было убитых. Для Донецка эта пауза много значила: с севера район железнодорожного вокзала отделяло от линии боев по прямой четыре километра, в южной части города Петровский район плавно перетекал в подконтрольную украинцам Марьинку — боевые позиции были совсем рядом, и там везде было тупо тихо!

«Ты понимаешь, тишина ж полная, что ж происходит-то?» — почти кричала в трубку моя подруга, жившая в Петровском районе, когда 18 февраля вдруг по приказу началась массовая эвакуация населения (подруга работала в школе и оказалась внутри этого процесса принудительного оповещения). Официальной причиной эвакуации называли готовящееся наступление украинской армии. Местные обыватели в принципе уже привыкли к троемыслию «ДНР»: любые лозунги менялись на противоположные за день и все оказывались ложью, зато никак не влияли на повседневную жизнь — кивай, помалкивай, делай, что скажут, и зарабатывай, как сможешь… Но тут все было иначе — на фоне абсолютной тишины (не было слышно даже обычных пулеметных очередей по ночам) все женщины и дети должны были уехать куда-то в Россию. Организовали «эвакуацию» с чисто кремлевским размахом — о готовности принять беженцев заявили главы аж 43 субъектов России.

Чтоб было понятно, зачем играть в эту игру, власти обещали «несчастным беженцам» по 10 тысяч рублей на человека — приличные деньги для Донецка, а уж для нищих сел и городов вокруг и подавно. Можно было бесплатно выехать, получить деньги и тут же возвращаться домой, заодно накупив продуктов в сравнительно дешевых ростовских супермаркетах, — приварок на семью получался приличный.

В самопровозглашенных республиках мобилизацию объявили уже 19 февраля. 21 февраля последовало официальное признание «Л/ДНР» Россией, потом Путин вдруг заявил, что это признание распространяется на всю территорию, записанную в их «конституциях», и Совет Федерации РФ тут же проголосовал за разрешение использовать вооруженные силы за пределами России.

Я в это время курсировал между Киевом и Мариуполем, который вдруг стал крайне востребованным городом, густо заполненным журналистами. Новости грозили войной, но на земле и море ее как-то совсем не было видно — на берегах Азовского моря укреплениями особо не пахло, обрывистые берега препятствовали потенциальной высадке десантов, мелкое море насквозь просматривалось техническими средствами пограничников. На сухопутном фронте продолжалось затишье, и сами военные не сильно стремились к контактам с прессой — журналистов здесь воспринимали скорее как стервятников, которые уже вьются над головами еще живых людей.

Бойцы «Азова», как я потом выяснил, получили информацию, что пора вывозить семьи, еще 15 февраля, но у многих семьи оставались в городе. В большой Украине еще много лет будут вспоминать речь президента Зеленского накануне войны — он тогда сказал, что вторжения не случится, а в мае все, как обычно, пойдут жарить шашлыки на природе.

Я был в профессиональном выигрыше, потому что хорошо знал Мариуполь, Волноваху и людей в прифронтовых селах. В это мутное предвоенное время мне всегда было кому и о чем писать. В конце января — начале февраля я поехал вдоль линии фронта делать материалы для издания OpenDemocracy и — впервые в своей жизни — снимать видео для швейцарского телеканала. Так мы с оператором Женей оказались в Павлополе — уникальном селе в 30 километрах от Мариуполя. Возглавлял его уже больше трех десятилетий Сергей Шапкин — бывший учитель истории и очень набожный человек, который считал своей миссией нести мир общине и умел на пути к достижению этой цели творить чудеса.

В 2014-м он поехал к командованию «сепаратистов» и жестко потребовал убрать банду уголовников от ближайшего к селу блокпоста — пророссийские бойцы сели на бронетранспортер и поехали убивать пророссийских бандитов, после чего их самих расстреляли не вникнувшие в нюансы украинские солдаты. После этого вокруг Павлополя стало гораздо тише — к тому же Шапкин договорился о графике посещения села сторонами конфликта: до обеда с автоматами в магазин заходили украинцы, после обеда — россияне, по негласному пакту бронетехника в село в серой зоне не заезжала вовсе. Потом Шапкин понял, что каши посреди войны в такой ситуации не сваришь, и договорился передвинуть фронт: до того он проходил, как положено по военному искусству, по естественной преграде, руслу речки Кальмиус. По воле сельского головы украинцы вышли на несколько километров вперед в поля, и Павлополь попал в неглубокий тыл, а значит, и в зону хождения пригородных автобусов, которые довозили местных на работу в Мариуполь.

Дальше случилось то, что сделало этот поселок легендарным даже для миссии ОБСЕ. Шапкин договорился с властями оккупированного Новоазовска, и те не отключили ветку газопровода — в Павлополе местные жители и украинские морские пехотинцы жарили яичницу на русском газе, который стоил в шесть раз дешевле украинского. Раз в месяц неизвестные здешние люди (местная власть этим заниматься не могла — финансирование терроризма!) собирали деньги и выезжали через блокпосты в Новоазовск, чтобы оплачивать счета. Электричество село получало украинское, а воду — из скважины в серой зоне между позициями сторон: насос для прокачки воды подарил Международный Красный Крест. Все возможные гранты для своего села Шапкин тоже получил: его козырями была четкая отчетность и отсутствие драк за гуманитарку — он просто считал общее количество, скажем, гусей (иногда давали и живых птиц) и делил их поровну на всех, не глядя на квоты и нормы благотворителей.

За пару недель до войны в Павлополе царила страшная тишина. Я помню мужика из побитого войнами бронированного американского Humvee — у бойца на лице был шрам от осколка и какие-то особенно отчаянные глаза. Он тоскливо говорил, что сил здесь, в полях, маловато. «Пока тихо тут, но, если пойдут, мы сопли жевать не будем, будем стрелять, пока живы. Как Верховная Рада, на каникулы на две недели не уйдем!» — привычно ругался на политиков солдат. А мимо нас шла вереница баб с лыжными палками — местная секция скандинавской ходьбы.

«Тут сейчас днем не стреляют, и мин нет — тут можно гулять, не бойтесь!» — успокаивали нас тетки и с удовольствием фотографировались возле воды и остатков бетонного моста. Вообще, скандинавская ходьба скорее для горожан, у которых мало в жизни физической нагрузки. Сельским дамам с их огородами, курами, утками и коровами она ни к чему, но для этих женщин, которые когда-то начали заниматься ею с инструктором по одному из полученных Шапкиным грантов, она превратилась в какое-то почти сакральное занятие — их регулярной демонстрацией ради мира: годовой грант закончился, тренер больше не приезжал, но инвентарь-то остался! Строем, с прибаутками они весело шагали с палками дважды в неделю после всей утренней домашней работы и старательной разминки на сцене клуба (так надо, так тренер говорил!) мимо минных полей, солдат и развалин.

Из Павлополя мы поехали в Мариуполь — я знал, что в субботу там будет на что посмотреть. Раз в месяц добровольцев, подписавших контракт со 109-й отдельной Донецкой бригадой территориальной обороны, собирали и учили с утра до обеда полезным военным навыкам. У меня в теробороне были друзья — двое мужчин из компании, с которой мы каждый четверг ходили в баню: в этот круг меня ввел мой доктор, я даже не сразу понял степень оказанного мне доверия. Среди участников банных встреч были врач частной клиники, начальник местного трамвайно-троллейбусного управления, несколько предпринимателей, моряки и, конечно, работники металлургических комбинатов. Двое мужчин записались в тероборону, и над ними постоянно подшучивали: военному делу их учили нечасто, обычно они занимались физподготовкой — взрослые сорокалетние мужики интеллигентного образа жизни бегали по лесу, а потом им устраивали спарринги с молодыми резкими парнями лет восемнадцати, которые нередко оставляли им синяки не только на теле, но и на лице. Мой доктор Эдик с теробороной постепенно завязал, а вот инженер-электронщик Слава — остался.

Мы встретили Славу в здании закрытой школы, где будущих бойцов, примерно сотню мужчин и женщин, учили правильно ходить с автоматами при штурме этажей, обращаться с медицинской аптечкой, минами и американскими рациями фирмы «Харрис». Потом мы повезли его в кафе для видеоинтервью, а он, как всегда, стеснялся, краснел и пытался односложно сказать что-то солидное и важное.

Вячеслав Горбань был типичным бойцом ТРО, в 2022 году ему исполнялось пятьдесят. Он работал программистом на комбинате «Азовсталь», и война очень способствовала его профессиональной карьере. В июне 2017 года Украину атаковал вредоносный компьютерный вирус Petya, на комбинате «Азовсталь» в Мариуполе тогда на неделю встал листопрокатный цех. С тех пор на металлургических комбинатах создали отделы компьютерной безопасности, а к профильным специалистам стали относиться с гораздо большим уважением.

«Я, когда в Крыму началось, все для себя понял, — рассказывал Горбань. — Выехал потом на первые украинские блокпосты и увидел ребят — в тапках, голодных, без воды. До этого политикой не интересовался, а тогда — просто поехал в магазин покупать все для наших и с 2016 года пошел в территориальную оборону. Закончил пятилетний контракт и вот сейчас заключил новый».

Его достижения, как считал сам Горбань, были довольно скромными — айтишника научили стрелять из автомата и гранатомета, пользоваться ручными гранатами и обращаться с минометом. Люди из территориальной обороны должны были в случае чрезвычайной ситуации стоять на блокпостах внутри города и охранять объекты критической инфраструктуры вместо полиции и армии. Они все были довольно взрослые и не очень многословные, разве что жаловались, что им «слишком мало дают» учебы, оружия и ресурсов.

Я уезжал из Мариуполя без ощущения, что совершаю какое-то предательство — вот мои друзья остаются, а я еду в Киев. Во-первых, я собирался скоро вернуться, а во-вторых, все в Мариуполе считали, что их-то город защищен хорошо и, возможно, станет своего рода оком тайфуна — самым спокойным местом в грядущей войне! В городе и рядом с ним квартировал полк «Азов», который местные любили, ценили и считали главным оплотом своей защиты; также в Мариуполе как дома, в «месте постоянной дислокации» обычно располагалась 56-я отдельная мотопехотная бригада и 501-й отдельный батальон морской пехоты. Это кроме частей в обороне рядом с городом. Я разделял настроения местных.

Оказавшись в Киеве, я вдруг получил очень крупные для меня командировочные из Москвы от «Новой газеты» — они тоже хотели серию репортажей о Мариуполе и окрестностях. Добираться я решил поездом и взял билет на вечерний рейс 24 февраля 2022 года. Раньше просто не получилось, настигли житейские проблемы — я попал под санкции Госдепартамента США. У меня был действующий фрилансерский контракт с «Голосом Америки», и они в ту зиму меня активно использовали — я сделал им дюжину коротких заметок о жизни оккупированных территорий, о самых простых практиках выживания людей, о том, как администрация и силовики подавляют население. Платили в «Голосе Америки» на специально открытый счет в системе Pioneer, и вот они-то и закрыли мой счет из-за связи с оккупированными территориями Украины — то есть из-за прописки в Донецке. Пришлось выводить все деньги на украинский счет.

Никакого особого последнего дня мира у нас не было. Я собирал вещи и готовился к командировке. Мой старший сын Миша поехал к бабушке, они жила в Киеве, но на правом берегу Днепра — там стоял Мишин игровой компьютер.

24 февраля в четыре утра раздался грохот. Первые ракеты взорвались где-то относительно рядом — в Борисполе, рядом с аэропортом, скорее всего. Меня разбудила жена, я увидел новости в интернете и тотчас позвонил сыну, который только-только лег спать, наигравшись. Мы еще ничего не понимали до конца — все мосты через Днепр уже перекрыли, и попасть на правый берег я не мог: сына через несколько дней вывез на машине в Кишинев его дедушка.

В пять-шесть утра я получил несколько звонков и сообщений из Москвы и Донецка. «Ты же умный, ты не поедешь на трассу под танки?» — предостерегла меня одна из моих постоянных собеседниц, работающая в органах власти «ДНР». Я действительно не собирался никуда бежать по дорогам, где шли колонны армии вторжения — до границы с Беларусью от Киева было 90 километров, Житомирская трасса могла стать ловушкой. Да и не собирался я никуда ехать из Киева, где во время войны работа для меня могла найтись на каждом шагу.

Потом мне позвонил товарищ из России, попросил мой номер карты (для работы с «Новой газетой» у меня была карта Сбербанка) и призвал срочно выйти на улицу и снять наличные. Совет оказался дельным. Уже было семь утра. Светофоры не работали, по дороге медленно шел непрерывный поток машин, причем в обе стороны — люди куда-то бежали, выстраивались в очереди к банкоматам, магазины в такую рань еще не работали. Я прошел мимо всех очередей к маленькому отделению небольшого банка и там обнаружил на своей карте «лишние» деньги, примерно две тысячи долларов — друг из Москвы помог без лишних слов. Я протянул на них самые горячие пару месяцев и отправил жену и дочерей в эвакуацию.

Еще мне написал из Москвы один человек, медиаменеджер. Сообщение было коротким: «Береги себя и семью, пожалуйста». Больше сообщений от него никогда не приходило. До вторжения я считал его своим другом. Потом, в дни осады Киева, мне звонили из редакции «МК» и дали понять, что не обещают, но попробуют вытащить меня из фильтрационного лагеря, когда город будет взят. Добрые люди.

Никто в Москве не понимал, что случилось, — там жили сообщениями своей пропаганды. Понимали, что к чему, только коллаборанты в Донецке, мои источники, которые всегда читали мои тексты и пытались поделиться со мной своей личной правдой. До февраля 2022 года в этих кругах существовало мнение, что рано или поздно на каких-то компромиссных условиях Украина вернется, все, кто не брал в руки оружия, и даже рядовые боевики получат амнистию и всем снова придется учиться общаться друг с другом. Теперь мне позвонил через мессенджер один из штатных пропагандистов из Донецка и сказал, что вторжение — огромная ошибка Путина, которую Россия не переживет. Он допускал, что захватят большой кусок Украины вместе с Киевом, но понимал, что сопротивление станет огромной проблемой и все в любом случае растянется на десятилетия.

«Они спустили наши жизни в унитаз, понимаешь?» — сказал мой бывший товарищ.