Дом на линии огня. Хроника российского вторжения в Донбасс

ГЛАВА 5 Захватчики

Весной 2014 года в Донецкой области начиналась долгая война. Тогда мы всерьез не ощущали ее приближения. В Киеве уже неделю как победил Евромайдан: попытки разогнать митинги силой привели к яростному сопротивлению, постепенно в протестах начали участвовать миллионы людей по всей стране, и в конечном итоге президент Янукович просто сбежал в Россию, а власть перешла к оппозиции. При этом в Донецке продолжали работать все органы власти во главе со ставленником семьи Януковичей губернатором Шишацким — предпринимателем средней руки, который до своего назначения занимался фармакологическим бизнесом и после отставки тихо к нему вернулся.

В последний день зимы мы с редактором «Муниципальной газеты» Аленой Блохой шли к памятнику поэту Тарасу Шевченко, у которого расположился локальный Евромайдан. За нашими спинами стояло здание областной госадминистрации. Окна в нем были заварены листами железа. Парой недель раньше секретарь Донецкого горсовета Сергей Богачев, бывший советский офицер, ликвидатор Чернобыльской аварии и автор множества графоманских исторических романов о казаках, заявил, что необходимо готовиться к тому, что на город нападет «Правый сектор». Так называлась некая националистическая даже не организация, а просто группа: ее сторонники поставили несколько палаток на правой стороне Майдана в Киеве. В течение нескольких недель российская государственная пропаганда превратила «Сектор» в некоего могучего монстра, образ которого зажил самостоятельной жизнью. Я примерно представлял себе, что в реальном «Правом секторе» по состоянию на февраль 2014 года состояло, может, человек тридцать уличных бойцов — поколебать Донецкую область таким отрядом было бы трудно, да и ехать к нам из Киева, конечно, никто не собирался. Тем не менее, после заявлений Богачева огромные окна облгосадминистрации заварили, чтобы обезопасить «от штурма», к зданию привезли автобусы с шахтерами, а главное — подняли по тревоге милицию и выдали ей оружие, что было совсем запредельной мерой.

С Аленой Блохой мы обсуждали параметры спецномера ее издания: обычно «Муниципальную газету» печатали тиражом 10 тысяч экземпляров, а тут понадобилось аж в 10 раз больше. Будучи главным редактором «МК-Донбасс», я параллельно работал заместителем директора типографии, и «Муниципальная газета» была одним из моих постоянных заказчиков. Назавтра, 1 марта местная организация Партии регионов собирала на площади Ленина большой митинг — именно к нему планировалось сделать внеочередной массовый выпуск. Цели этой акции казались противоречивыми: вроде как выступали за единую Украину, но людей по городам собирали на площадь, чтобы, как обычно, показать Киеву, что местные элиты полностью контролируют ситуацию в регионе и с ними нужно договариваться о цене лояльности. Сейчас понятно, что это оказалось совершенно проигрышной позицией: ровно в тот момент российские солдаты захватывали Крым, восточные области Украины оказывались под ударом следующими, и на пороге войны играть с центром в игру «мы украинцы, конечно, но что нам лично за это будет?» было откровенно глупо.

Вообще-то донецкие элиты должны были первыми понять, что происходит. При Януковиче Крым отдали под контроль группировке из города Макеевка Донецкой области: оттуда был и действующий крымский премьер-министр Анатолий Могилев, и его предшественник; их товарищи и партнеры за несколько лет обросли на полуострове участками земли, домами, бизнесами, министерствами. Теперь все это из-под них вместе с властью выдернула необоримая сила — разумеется, против целого соседнего государства, российской армии и спецслужб у региональной группировки не было никаких шансов.

Площадь Ленина в Донецке при плотном построении вмещала 17 тысяч человек — за годы организации акций и митингов этот факт был достоверно установлен. Ровно столько людей и свезли сюда первого марта 2014 года по команде начальства. Надо понимать, что телевизор в то время показывал все российские каналы, где рассказывали, что в Киеве «били наш «Беркут»» (так тогда назывался украинский милицейский спецназ). С трибуны должны были выступать люди вроде народного депутата Коли Левченко, красивого, уверенного парня, сделавшего карьеру на «борьбе с украинским фашизмом». Но почти сразу в толпе развернули российские флаги, а на сцену с кулаками прорвались полтора десятка ребят во главе с Павлом Губаревым — его лицо было в крови после драки с охранниками. Губарева мы знали как человека, который не раз получал деньги от «регионалов» за конкретные услуги в связи с выборами, работал он и в предвыборном штабе Николая Левченко, так что выглядело все это поначалу не вполне серьезно.

Получив доступ к микрофону, Губарев призвал собравшихся идти к зданию обладминистрации, благо до него было рукой подать. Люди привычно последовали за «начальством». Я нашел группу земляков, приехавших из родного Краматорска, и пошел с ними, расспрашивая: оказалось, их нанимали и набирали сотрудники мэрии — а мэрию Краматорска тогда, в свою очередь, контролировали структуры Александра Януковича, сына сбежавшего президента, из которого отец пытался сделать нового олигарха. По мере продвижения к цели толпа бедно одетых подневольных служащих вдруг на глазах начала возбуждаться, становиться громкой. Некоторые из них, как потом оказалось, вообще прибыли из Ростова-на-Дону, российского миллионника вблизи от границы, и по дороге срывали еще и флаги «Шахтера», что для местных было немыслимо.

Штурмовали областную администрацию в итоге именно участники митинга Партии регионов, а вовсе не мифические члены «Правого сектора». Ворвавшись в здание без какого-либо заметного сопротивления милиции, люди разбрелись по этажам, а крепко сбитая группа ребят спортивного вида подняла на флагштоке российский триколор. После этого большая часть плохо организованной толпы рассредоточилась по автобусам, которые двинулись обратно в города Донецкой области.

Возле администрации царил злой и веселый хаос. Выйдя оттуда, я оказался рядом с какими-то пожилыми тетками, которые, стоя перед расставанием у памятника Тарасу Шевченко, удовлетворенно говорили: «Ну все, к лету придет Путин, и у нас тут будут русские пенсии!» Поодаль немногочисленные оставшиеся участники митинга организовывали некий аналог Майдана в Киеве — собирали хлипкие баррикады из подручных материалов (заваренные металлическими щитами окна здания так ни разу никому и не пригодились), ставили, как в столице, бочки, где разжигали, чтобы греться, костры. Это выглядело особенно абсурдно — погода стояла уже весенняя, — но символическое значение было важнее.

Для нас все происходящее оказалось шоком. По плану России трехцветные флаги в тот день должны были поднять еще в Одессе, Днепропетровске, Харькове, Луганске, Николаеве, Херсоне и Запорожье, но нигде процесс не прошел так глупо и гладко, как в Донецке. Ростовчане для нас всегда были провинциалами с деньгами и раками, а отнюдь не агрессивными соседями. Небогатые, перманентно выживающие люди с периферии Донецкой области вдруг стали агрессивной толпой в городе, где для них не было ничего особо ценного. Я знал таких даже среди своей родни — они жили в поселке при уже закрытой шахте Грунской, понятия не имели про новенький аэропорт имени Прокофьева и на лучшем в Восточной Европе стадионе «Донбасс Арена» тоже никогда не бывали. Весь опыт заграничных поездок моей тетки сводился к железнодорожному путешествию плацкартом на заработки в Ростовскую область: на обратном пути ее развели, и практически все деньги ушли на «штраф» каким-то самозванцам в форме.

Справедливости ради нужно сказать, что в толпе, штурмовавшей администрацию области, я встречал и образованных знакомых — целую грядку «русских интеллигентов», среди которых, например, был дипломированный историк, сотрудник пресс-службы того же «Шахтера». Компания счастливых, пророссийски настроенных интеллектуалов живо обсуждала логистику приготовления борща — надо же кормить народ! Жена одного моего друга, до выхода на пенсию работавшая заведующей реанимацией в больнице в Авдеевке, организовала в стихийном лагере у облгосадминистрации палатку медицинской помощи. Где-то рядом с этой палаткой стоял отец другого моего друга, глубоко воцерковленный человек, прихожанин Украинской православной церкви Московского патриархата, он каждый день приезжал туда из города на востоке области. Возник в толпе и профессиональный провокатор Роман Лягин.

Со всем этим надо было что-то делать: наш город на глазах выдергивали из-под ног чужие нам люди. В своей жизни мы немного сталкивались с жителями окраин и маленьких шахтерских городков; мы видели, что они несчастны и озлоблены, что им не хватает внимания к их проблемам. Эти люди хотели, чтобы все было как раньше: бесплатные больницы, работающие шахты, большие заводы, огромные шахтерские зарплаты. Чтобы вернулась вся эта понятная жизнь, когда они не чувствовали себя аутсайдерами. Но их агрессивный, пусть и понятный протест мог окончательно разрушить их жизни — а заодно и наши.

Тем же вечером я пошел к своей давней подруге, профессору исторического факультета Донецкого университета Лене Стяжкиной — мы были знакомы несколько десятков лет, могли не встречаться годами, но весной 2014-го все настоящие человеческие связи вдруг вспыхивали и начинали работать.

Вместе с Леной мы придумали сделать свою газету для людей в толпе, объяснить им простые вещи про «Донбасс кормит Украину» и прочие местные мифы, рассказать о войне, которую ни в коем случае нельзя звать к себе домой. Мы хотели цинично сбить массовость митингов и разработали дешевый, внешне политически нейтральный раздаточный материал: без национальных цветов, в сине-белой цветовой гамме, с максимально объединяющей риторикой. Назвали мы это спонтанное издание «Говорит Донецк!». Никаких украинских законов оно не нарушало: единичные «информационные бюллетени» мог издавать кто угодно без какой-либо регистрации. Передовицей первого номера (за следующие четыре месяца вышло еще 10 выпусков) стал написанный той ночью «Манифест рассерженного дончанина». Сейчас этот текст, возможно, смотрится наивно и местами непатриотично, но из песни слов не выкинешь.

МАНИФЕСТ РАССЕРЖЕННОГО ДОНЧАНИНА

Кто-то из нас за «Беркут», и таких большинство. Кто-то — за Евромайдан. Таких меньше. Но сегодня мы вместе. Потому что «Беркут» стоял за Украину. Так, как ее понимает Восток, и так, как велели ему Законы Украины. И Евромайдан стоял за Украину. Так, как он ее понимал. За Украину без Януковича.

Мы разные. Богатые и бедные, молодые и не очень. Те, кто помнят СССР, и те, кто о нем слышал только от родителей. Большинство из нас боится, но некоторые уже нет. Завтра мы разберемся, кто из нас лучше, кто из нас круче и правее. Но сейчас мы — вместе. Вопреки всему и несмотря ни на что. И у нас на всех только один вопрос. Хочешь ли ты войны? Вот ты лично? Без всяких лишних слов о миротворческих акциях. Потому что человек на БТРе и с автоматом — это война. Потому что сейчас всем известный поселок Чонгар по дороге на Крым уже стоит между двух линий окопов. С одной стороны минируют поля и устраивают оборону согласно уставам российской армии люди в зеленом камуфляже, с другой — окапываются солдаты десантной бригады из Николаева. Нам в Донецке этого не надо!

У нас много вопросов к Киеву. И о бюджетном федерализме, а может, и о федерализме вообще, мы еще с ним поговорим. Но это завтра. А сегодня враг у ворот. Вернее, брат. Но на танках. Сегодня мы — против войны. И когда сегодня вы видите на подъезде листовку, где много слов о закрытии наших церквей и запрете нашего русского языка, но ни слова о присоединении к Российской Федерации и приглашении ее войск на нашу землю, остановитесь. Подумайте. И не ведитесь.

Спасибо, Путин, но мы — без войны. Мы как-то сами… Мы не будем защищать администрацию, казначейство и прочие гнезда чиновников. Мы будем защищать свой город. Донецк — это Украина! Слава Донбассу!

У меня под рукой было все — родная типография, редакция с верстальщиками и корректором, опыт производства и распространения газет: в Донецке на тот момент еще существовала коммерческая система их раздачи на улице. Друг пустил слух о моих планах среди донецких предпринимателей, буквально в тот же день мне позвонили какие-то люди (до сих пор не знаю кто), и на Южном автовокзале мне передали пакет: в нем было 20 тысяч гривен, около двух тысяч долларов по тому курсу. Их хватило на то, чтобы напечатать 100 тысяч экземпляров и распространить с помощью бывших уличных разносчиков газеты «Вести» на улицах Донецка и Макеевки.

Первый номер имел громкий успех. Второй мы уже делали под эгидой и на деньги Комитета избирателей Украины. Мы писали о том, что происходит вокруг, и о том, что нас ждет в будущем. Мы объясняли, что Россия нас обязательно кинет, потому что наши шахты, металлургические и частично машиностроительные предприятия — конкурент всему российскому: тому же Кузбассу, где есть свои шахты, где за углем не лезут на тысячи метров в землю и не платят одной жизнью за каждый миллион тонн добытого. Достаточно было посмотреть на опыт российской Ростовской области: на ее территории было несколько глубоких шахт, которые относились к тому же Донецкому угольному бассейну, и работали из них только две — обе принадлежали украинцам и поставляли уголь на украинские ТЭС. Остальные россияне давно закрыли. Все просто: шахты Донбасса России не нужны, и сладкие слова агитаторов — ложь от первой до последней буквы!

Мы были не одни — ночью после первого пророссийского митинга двое дизайнеров, Диана Берг и Катя Кострова, придумали сделать свою акцию, чтобы посмотреть, сколько в городе несогласных с этой приезжей толпой. Они написали о своей идее в фейсбуке, легли спать, а проснувшись среди дня, обнаружили, что их перепостили уже 4500 раз. В итоге на площадь перед городским кафедральным собором вышли столько людей, сколько в принципе могли туда влезть — то ли пять, то ли семь тысяч человек. Митингующие с самодельными плакатами и флагами вытянулись вдоль улицы Артема; все проезжающие мимо машины сигналили в знак поддержки. Я стоял возле близнецов Ткаченко — их старший брат Сергей руководил отделением Комитета избирателей Украины в Донецкой области. Братьев звали Дмитрий и Денис, девушкой последнего когда-то была Катя из Херсонской области, но к тому моменту она уже была замужем за историком Пашей Губаревым. К 2014 году Катя Губарева стала в Донецке заметным человеком — вместе с мужем она держала рекламное агентство и воспитывала трех детей, а в свободное время, объединив любителей воркаута, скейтборда и других уличных занятий, смогла пробить в мэрии строительство нескольких новых спортивных площадок. Ее муж тем временем занимался единоборствами и увлекался русским фашизмом. Это была такая донецкая фишка: все друг друга знали и умудрялись как-то взаимодействовать.

Именно Губарев, который к тому моменту называл себя «народным губернатором», позвонил Денису Ткаченко в разгар нашего украинского митинга — и начал что-то кричать про опасность штурма захваченной облгосадминистрации. Это вызвало хохот. Нас было много, и мы снова чувствовали себя хозяевами положения, а в соседнем большом здании сидели хорошо если два десятка активистов с Пашей во главе — как нам казалось, по договоренности с милицией. Все понимали, что выбросить их оттуда можно очень просто, но у хозяев региона не было консенсуса вокруг того, стоит ли это делать. Янукович и его семья сбежали в Москву, но сохранили корни и связи в нашем регионе — и значительная часть местных элит, имевших разнообразную пользу от пребывания земляка в Киеве, теперь чувствовала себя обиженной и проигравшей.

Новая власть только начинала разбираться с происходящим за пределами столицы, и поначалу восточные регионы решили отдать на попечение местным олигархам. Главой Днепропетровской области стал магнат-миллиардер Игорь Коломойский. Донецкую сначала предложили Ринату Ахметову, но тот во власть идти мягко отказался, и тогда Киев назначил главой региона Сергея Таруту, одного из хозяев Индустриального союза Донбасса и Алчевского металлургического комбината. Он привез с собой группу советников, и они бросились налаживать связи с местными украинскими силами (в частности, дали денег на печать третьего номера «Говорит Донецк»). Став губернатором, Тарута продемонстрировал реальное содержание областной власти: никаких особенных рычагов влияния на правоохранителей он не имел, МВД подчинялся своему министру в Киеве, СБУ — своему столичному руководству, своих армейских подразделений в области почти не было: полк ПВО под Донецком вряд ли можно было считать какой-то силой на земле. В итоге Тарута в основном проводил совещания, распространял украинский взгляд на происходящее и пытался убедить людей, что все будет хорошо, причем очень скоро. Очевидно, что, назначая олигархов и их ставленников на губернаторские позиции на востоке страны, Киев рассчитывал, что они подключат собственные ресурсы — как денежные, так и организационные и человеческие. Однако свои ресурсы у Таруты были в Луганской области, а в Донецке, как быстро выяснилось, он мог опираться только на стихийно сформировавшееся гражданское сопротивление.

После успеха первого проукраинского митинга через неделю, 13 марта, все та же группа случайных активистов решила собрать еще один. Перед ним что-то витало в воздухе — мои знакомые, например, захватили с собой на площадь огнестрельное оружие. Организовывались футбольные фанаты, говорили о каких-то группах самообороны, для которых должны были на всякий случай заготовить хотя бы палки. Кончилось все плохо. На ту же площадь привели от облгосадминистрации пророссийских людей. Образовались две толпы: одна с украинскими флагами, яркая, со сценой и звуком; у тех, кто был во второй, я много российских флагов не видел, зато у них были камни и яйца, которые полетели в нас. Митинг защищался зонтиками и большим желто-голубым полотнищем, милиция вела себя пассивно, и после хорового исполнения гимна Украины со сцены объявили об окончании акции.

Участники начали быстро расходиться. В этот момент группы организованных пророссийских бойцов, среди которых были как молодые гопники с окраин, так и мужики из Ростовской области, стали хватать и бить отдельных людей. Досталось в том числе моему товарищу по медицинскому институту Максиму Манцу, такому исключительно мягкому и интеллигентному человеку, который на первом курсе раздавал всем клочки бумаги с номером своего телефона и подписью: «Давай дружить! Максим Манец». Я метался вокруг площади на машине, чтобы вывезти родных: мы с супругой тогда уже жили отдельно, но на митинг пошли оба; жена со своей двоюродной сестрой принесли на площадь ящик национальных флажков и не успели их все раздать — пришлось их срочно эвакуировать вместе с флажками.

Основной удар пришелся по самообороне — их машина с «оружием» куда-то пропала, ребят били арматурой по головам. Милиция защищала их кое-как, сажая окровавленных людей в свой автобус. А потом в этот автобус зашли несколько человек и ножом зарезали конкретного парня, Диму Чернявского. Дима ездил на Майдан, учился в университете Львова и одновременно был пресс-секретарем донецкой областной организации партии «Свобода»: россияне явно выбрали его как идеальную мишень.

Это был еще один сильнейший шок: человека целенаправленно убили на мирном митинге. Мне запомнился растерянный, практически покаянный пост, который опубликовала в соцсетях Катя Губарева. Потом ее муж Павел Губарев написал книгу, где рассказывал, как его человек встречал в апреле 2014 года на микроавтобусе с водителем группу вооруженных россиян под командованием полковника ФСБ Игоря Стрелкова, которые нелегально перешли границу, чтобы напасть на Славянск. Посланец от «донецких» вспоминал, как потряс его вопрос прибывших: надо ли «убирать» водителя? Они были готовы убивать с самого начала.

Мы совершенно этого не понимали, но гибель Димы Чернявского сподвигла большинство организованных украинских групп создать общую организацию. Назвали ее просто — Комитет патриотических сил Донбасса (КПСД), без какой-либо привязки к слову «Украина». Глава комитета, мой приятель-журналист Сергей Гармаш, считал такое пояснение дурным тоном: в Украине патриоты могут быть только одни, а российские патриоты в Донецке — это уже про предательство Родины.

КПСД был собран, чтобы решать вопросы организации сопротивления российскому нападению, для координации митингов и их защиты. Поначалу КПСД сидел в здании в центре города, но в течение нескольких недель там стало совсем опасно, и теперь встречи проходили на четвертом этаже административного здания трамвайно-троллейбусного управления. В соседней комнате с нами заседало некое землячество ветеранов военно-морского флота СССР.

На одной из первых встреч комитета еще незнакомый мне интеллигентный лысоватый парень встал и заявил, что ему невыносимо видеть, как какие-то гопники уродуют его город и ставят на бульваре Пушкина наружную рекламу с надписью «ДНР»: у него в кармане есть перочинный нож, и он сегодня же все эти рекламы порежет. И действительно, пошел — вместе с девчонками во главе с Дианой Берг. Их всех, к счастью, забрали в милицию, и только там обнаружилось, что предводитель задержанных с перочинным ножом — Костя Батозский, официальный советник нового губернатора-олигарха Таруты. Он у меня потом много лет был записан в телефоне как «Костя Партизан».

Никто до конца не понимал, что происходит. Я помню, как меня неприятно поразила новая знакомая, журналистка из Великобритании, которая вдруг стала проводить параллели между тем, что она видела в Донецке, и началом войны в бывшей Югославии. Помню, как приехавший из Праги фотограф Петр Шеломовский, поработавший в Крыму, начал рассказывать за столом у меня дома, как сейчас вокруг все посыпется: начнут предавать милиция, СБУ, государственные чиновники… Все это раздражало и казалось ерундой — соцопросы показывали, что за независимую «Донецкую республику» выступают 2 % населения региона, около 20 % предпочитают укреплять связь с Россией, а остальные, подавляющее большинство, так или иначе видят свое будущее в Украине. Мы знали, какого качества люди собрались у облгосадминистрации, и совсем не понимали ажиотажа вокруг них.

Павла Губарева и часть его людей арестовали сотрудники СБУ, и всем начало казаться, что ситуация под контролем. Однако 6 апреля все повторилось: снова приехали мужчины из Ростова-на-Дону, снова начался штурм здания облгосадминистрации. Толпы непонятных, случайных людей заполняли казенные кабинеты, грабили и остервенело ломали все, что попадалось под руку, а часто просто испражнялись на столах. Когда в тот же день в захваченном сессионном зале Донецкого областного совета (он был на первом этаже здания ДонОГА) зачитали под камеры текст «декларации независимости ДНР», это было всерьез воспринято только в Москве, а у нас вызвало ощущение какого-то театра абсурда.

В тот же вечер я шутя предложил Лене Стяжкиной отменить «суверенитет ДНР» на том простом основании, что наша организация в разы круче и, главное, выше: эти «объявляльщики» сидят практически в подвале облгосадминистрации, а мы с КПСД — аж на четвертом этаже трамвайно-троллейбусного управления! Мы очень быстро написали соответствующий текст и разослали его по членам комитета. В то чудное время любая каверза становилась явью за считаные часы: нас вдруг все активно поддержали, и уже на следующий день от имени КПСД мы объявили об отмене «ДНР».

«В связи с событиями последних дней в КПСД поступали многочисленные обращения граждан с заявлениями об их несогласии с созданием Донецкой республики и объявлением о ее присоединении к соседнему государству, а также с проведением референдума без соответствующей нормативной базы», — говорилось в нашем заявлении. Дальше мы максимально серьезно писали, что в связи с этим комитет уже 7 апреля в Донецке провел Народные сборы, на которых было принято решение:

«1. Отменить решение о создании Донецкой республики.

2. Запретить проведение любых референдумов на территории Донецкой области до создания соответствующей правовой базы.

3. Признать незаконными заявления об отделении Донецкой области от Украины и сохранить регион в составе независимого Украинского государства».

Заявление широко разлетелось по СМИ. Московская газета «Коммерсантъ», не особо разбираясь, тут же сообщила, что в Донецке отозвали свое собственное решение о создании Донецкой республики. О «самороспуске» ДНР стали говорить все, а публицист Виталий Портников написал, что это было сделано по команде Москвы, которая сама не знает, что дальше делать с «сепаратистами». «Республика диверсантов больше не нужна ни Путину, ни Ахметову. Или — пока не нужна» — такой была основная мысль колонки уважаемого киевского аналитика. Среди донецких захватчиков администраций вся эта какофония вызвала настоящую панику. Эффект был для нас совершенно невероятным, мне из огромного сонма отзывов больше всего понравились стихи на злобу дня поэта Игоря Иртеньева:

Прощай, Донецкая республика,

Разбились в прах мои мечты.

Всего лишь дыркою от бублика

В итоге оказалась ты.

Пузырь, накачанный иллюзией,

Фантазии безумной плод,

В сравнению с тобою Грузия —

Литой державности оплот.

Хоть по себе ты не оставила

Ни гимна даже, ни герба,

Но всех изрядно позабавила

Твоя недолгая судьба.

А я уж было министерское

Себе там кресло приглядел.

Увы, нутро мое имперское,

Вновь оказалось не у дел.

Что делать, коль наивность детская

Опять поэта подвела,

Прощай, республика Донецкая,

Мечта двуглавого осла.

Видно было, что мало кто в горячке тех дней пытался выяснить, кто стоит за буквами КПСД. Между тем мы могли себе такое позволить: украинская областная власть всерьез опиралась на нас, потому что больше ей опираться в начале весны 2014 года было толком не на кого. Правоохранительные органы были откровенно дезориентированы. Мой адвокат Лена Радомская предупреждала меня, что в наше сообщество СБУ по привычке ввело своего агента; другие компетентные люди встретились со мной, чтобы сказать, что лидеров КПСД прослушивают силовики. Предупреждали меня силовики, скажем так, с гражданской позицией — редкость в то время. То есть для местных руководителей СБУ мы были какими-то несанкционированными активистами, явными противниками Партии регионов — такими же сомнительными личностями, как крымские татары и «прочие бандеровцы».

Хваленая элита Донецкой области, годами кормившаяся лозунгом «Донбасс никто не ставил на колени!», оказалась кучкой растерянных барыг, не понимающих, куда бежать и что делать. Все тот же Николай Левченко, который еще недавно строил себе репутацию главного пророссийского политика в Партии регионов, теперь растерянно говорил с трибуны, что отделение Донецкой области от Украины — это как если бы человек, которому не понравилась работа ЖЭКа, прыгнул из-за этого с десятого этажа. Другие народные депутаты, узнаваемые и уважаемые в Донецке люди, пытались разговаривать в здании городского совета с представителями толпы захватчиков ДонОГА: по многу часов объясняли «представителям восставших», почему Донбасс не выживет без остальной страны. К вечеру эти люди шли обратно в облгосадминистрацию переубежденными, а на следующий день их неведомые кураторы, наверняка посмеиваясь, присылали новых маргиналов. Эти «переговоры» быстро заглохли.

Хаос продолжался. 16 апреля я заехал в городской совет (не путать с областным!) к руководителю управления по связям с общественностью, моему другу Максиму Ровинскому. Мы сидели в его кабинете, говорили — и вдруг начался захват здания. Это было странное ощущение — ты как будто оказался в каком-то плохом кино, только патроны у актеров, возможно, не бутафорские.

Как только вооруженные люди зашли внутрь, местные служащие, уже наслышанные о том, чем кончаются такие акции, начали судорожно хватать мониторы, системные блоки, свои «праздничные» пиджаки, а потом вместе со всем этим добром дружно побежали прочь из здания. Сами захватчики тоже выглядели дико: один был, например, в камуфляже песочного цвета с такой же песочной маской на лице и трехлинейной винтовкой Мосина образца 1898 года в руках. Другой мужик, плохо пахнущий детина в балаклаве и кедах, явился с дробовиком, на прикладе которого красовался серебряный патронташ, — ни одного похожего на другой ствола в их руках не было. Все это производило впечатление, будто случайные бойцы разграбили дорогую коллекцию оружия.

Мои коллеги из московского «МК», куда я сразу сообщил о захвате, надрывались в трубке: «Покинь здание! Спрячься! Не выходи из кабинета!», но я решил сделать еще один звонок — советнику губернатора Сергея Таруты по военным вопросам. Через пару минут он перезвонил и сказал, чтоб я не волновался, все под контролем. Я спокойно вышел из здания, и люди с оружием даже не спросили, кто я такой и почему с пустыми руками. Напротив, на летней площадке кафе «Сан-Сити», люди ели пиццу, а к зданию горсовета сбегались съемочные группы. К ним вышел единственный среди захватчиков мужик с открытым лицом — Александр Захарченко.

Потом Захарченко станет «главой ДНР», а тогда он был лидером только что созданной донецкой ячейки «Оплота» — харьковского спортивного клуба, который прославился прежде всего нападениями на неугодных местной власти активистов, а потом попытками бороться с Майданом в Киеве. Немного стесняясь с непривычки, Захарченко сообщил журналистам, что его «батальон» собирается охранять городскую власть, чтобы она спокойно работала на благо людей, а требуют они… голосования Верховной Рады по предложенному Партией регионов законопроекту о референдуме в Донецкой и Луганской областях. Мэр к народу не выходил: Александр Лукьянченко и правда спокойно работал, а в его приемной сидел большой мужик с оружием и смешным позывным «Ташкент». Впоследствии он превратится в правую руку и кошелек Александра Захарченко, его «министра доходов и сборов».

Коллекция оружия, красовавшегося на бойцах «Оплота», как утверждают, принадлежала народному депутату от Партии регионов Александру Бобкову — по странному совпадению именно он был автором законопроекта о региональном референдуме. Эту идею вместе с ним продвигали местные городские власти: провести одновременно с президентскими выборами 25 мая референдумы в Донецкой и Луганской областях, с вопросами все равно о чем: экономическом суверенитете, автономии регионов, неважно! Главное — «cпустить пар», успокоить протест. То был еще один признак, что люди из элит до последнего не видели войны России против Украины, не понимали уровня надвигающейся беды.

Александр Бобков много лет потом ждал, что его заслуги оценят уже россияне и Москва назначит его «главой ДНР». Это еще один человек интересной и показательной судьбы: в свое время был бригадиром рэкетиров на Буденовском рынке, потом директором этого рынка, потом главой Буденовского районного совета, потом прятался от уголовного дела в России, потом безуспешно пытался выдвинуться на пост мэра Донецка, а потом, уже при Януковиче, избрался-таки в Верховную Раду от все того же родного района. Бобков — единственный донецкий депутат, который остался жить на оккупированных территориях и до 2018 года пользовался там серьезным влиянием в том, что называли «вопросами собственности»: имелось в виду имущество, которое «отжимали» или возвращали. Сам он не воевал, но при этом числился командиром роты в бригаде «Пятнашка». Есть какая-то ирония в том, что самым высокопоставленным предателем в Донецке в итоге стал не бежавший в Москву Николай Левченко и не православный олигарх Нусенкис, а не очень заметный широкой общественности молчаливый народный депутат из бывших бандитов, бумажный солдат.

Законопроект Бобкова Верховная Рада не приняла — не всем в Киеве было понятно отчаяние донецких элит (в Харькове, Одессе и Днепропетровске местные с трудом, но держали ситуацию под контролем). Вместо этого свой план пусть частично, но удалось провести в жизнь Москве — в Донецке и Луганске в начале мая прошли имитационные голосования о «независимости народных республик».

Никакого учета избирателей, защищенных бюллетеней и рабочей избирательной системы на «референдуме» не было. Там, куда дотягивалась сила оружия пророссийских сил, открывали несколько участков, а где получалось, снимали очереди для российского телевидения. Единственным городом в Донецкой области, где открыли все городские избирательные участки, стал 25-тысячный Докучаевск. В полумиллионном Мариуполе их открыли целых четыре, в районном центре Александровка «участком» был столик на центральной площади, куда подойти «проголосовать» мог любой желающий — местная власть из членов Партии регионов не пустила чужаков ни в одну школу. Самый смешной эпизод случился в селе Павлополь под Мариуполем: там местный сельский голова Сергей Шапкин отпечатал такие же «бюллетени» с вопросом о том, отбирать ли землю в пользу местных жителей у агрохолдинга Рината Ахметова, — местные с удовольствием голосовали на этом параллельном референдуме.

Одной из негласных движущих сил так называемой «Русской весны» в тот момент стала донецкая областная организация Коммунистической партии Украины. В отличие от хаотичных пророссийских активистов коммунисты имели какие-никакие структуры, недвижимость и пусть пожилых, но дисциплинированных членов партии, которые прошли не одни выборы в качестве членов комиссий, наблюдателей и прочих участников избирательного процесса. В мае 2014-го коммунисты поставили львиную долю сотрудников на те немногие избирательные участки, которые открылись в рамках «референдума»: эти люди хотя бы знали, как устроена процедура, как формируются и где находятся списки избирателей, где лежат ящики для голосования. Председателем «Центральной избирательной комиссии ДНР» тем временем стал вездесущий Роман Лягин. Вместе с коммунистами он как мог сформировал телекартинку для российских съемочных групп: молодой, высокий, фотогеничный парень заявлял, что 89 % проголосовавших высказались за независимость.

После прихода людей из России коммунистов в Донецке тихо, но решительно запретили. Роман Лягин успел десять дней поработать «министром труда ДНР», в 2016 году был избит лично Александром Захарченко и ненадолго оказался под арестом, потом сбежал в Севастополь, а последние несколько лет сидит в украинской тюрьме — в Киев он приехал сам; возможно, будучи «сепаратистом», он негласно сотрудничал с СБУ. Под напором общественного возмущения Лягина в июне 2019 года арестовали, и суд уже много лет ждет, пока наступит удобный момент, чтобы вынести ему приговор. Последний раз я слышал о нем в сентябре 2022-го — его адвокат спрашивал у меня, не купит ли какая-нибудь европейская редакция право на интервью с руководителем «ЦИК ДНР» Романом Лягиным: в преддверии «референдума» о присоединении к РФ четырех частично захваченных украинских областей он готов был рассказать о механизмах фейковых голосований, которые организовывает Россия.

Я даже не выяснял цену вопроса. О Лягине, кроме донецких людей, уже никто не помнил.