Дом на линии огня. Хроника российского вторжения в Донбасс

ГЛАВА 11 Градус зверства

«Мне нужен совет. У тебя же есть знакомые адвокаты — что ему делать?»

Поздней осенью 2024-го мне позвонил мой друг Андрей Кочмурадов — он отсидел в разных тюрьмах «ДНР» почти три года, в декабре 2019-го его передали Украине (это был практически последний обмен гражданскими), но связь со знакомыми, оставшимися за решеткой в Донецке и Макеевке, не потерял. Теперь к нему обратилась мама одного из заключенных. Вопрос у нее был такой. Ее сына посадили еще во времена «независимой» «ДНР» по политическому обвинению на огромный срок. Потом, когда в 2022 году Россия объявила территорию «ДНР» своей, его пересудили уже по российскому Уголовному кодексу. И вот теперь у парня закончились две трети срока. По законам государства-агрессора это означало, что он может подать на условно-досрочное освобождение. И что делать?

Людям, мало знакомым с донецкими реалиями, надо объяснить, в чем тут проблема. Получить УДО в России невозможно без российского паспорта. Все эти годы никто из донецких политзэков не принимал российского взгляда на реальность, согласно которому границы РФ нигде не заканчиваются. Люди не брали навязываемых им российских документов, считая свой приговор юридически никчемным и ожидая обмена. Когда суды «ДНР» начинали раздавать сроки по 10–15 лет, их поначалу считали методом психологического давления — разве может это уродливое квазигосударственное образование просуществовать так долго? Но вот пришел 2024 год, а с ним и время делать выбор. Либо признавать российскую реальность, а с ней и вину, получать УДО, смирно сидеть на попечении у мамы в оккупированном Донецке (отпустят-то в лучшем случае под домашний арест), отмечаться каждую неделю в полиции, рисковать мобилизацией в чужую армию. Либо продолжать сидеть в ожидании обмена, который может и не случиться.

Вопрос Андрея меня озадачил. За долгие годы донецких политических репрессий я насмотрелся на самые безумные сюжеты и пытался чем-то помочь в самых страшных ситуациях, но с такой простой и очевидной еще не сталкивался. Оказывается, все это длится уже столько лет, что постепенно подходят уже две трети этих абсурдных, безо всякого преувеличения сталинских сроков…

Законы, подзаконные акты и просто традиции репрессий в «ДНР» с годами множились и естественным образом напластовывались друг на друга — слой за слоем. Началось все уже в конце мая 2014 года — приказ самопровозглашенной республики, которую тогда еще почти никто не воспринимал всерьез, вводил военное положение и военно-полевые суды из пяти человек, решения которых оспорить даже технически было невозможно. Чтобы следить за соблюдением комендантского часа и прочих ограничений, у «ДНР» тогда просто не хватало ресурсов, но нелояльных «русскому миру» людей без документов и просто любого, вызвавшего подозрение, могли захватить на любом блокпосту, или на улице, или дома и отправить «на подвал» — так называли место заключения, причем собственный «подвал» имело буквально каждое военизированное подразделение. Нередко заключенных отправляли на своего рода исправительные работы — рыть окопы.

8 августа 2014 года появился указ только что назначенного Александра Захарченко «О неотложных мерах по защите населения от бандитизма и проявлений организованной преступности». Согласно ему за самые мелкие и трудно доказуемые правонарушения вроде распространения слухов любого человека в «ДНР» можно было арестовать на 30 суток на основании милицейского протокола «по согласованию с прокурором». Этот указ (как и военное положение) до сих пор никто не отменял — и именно им много лет активно пользовались, чтобы арестовать обвиняемых в политических преступлениях. Месяц, проведенный под арестом, потом даже не учитывался в документах, а родственникам сообщали о задержании только в ответ на официальный запрос по почте — то есть, по сути, людей просто похищали на несколько недель.

К маю 2015 года этот самопальный репрессивный аппарат начал приобретать относительную стройность. Сформировались каноны политических обвинений: людям, арестованным за «неправильный» пост в интернете или неосторожное высказывание, предъявляли уголовную статью либо о шпионаже, либо о «возбуждении ненависти»; потом, уже гораздо позднее, к тем, кто стал получать паспорта «ДНР» (а бюджетников, например, буквально заставляли это сделать), рутинно применяли статью об измене родине.

Все «политические» и «шпионы» попадали в ведение «министерства государственной безопасности (МГБ) ДНР». У гэбистов была оборудована своя неофициальная тюрьма — под эти цели они приспособили бывшее арт-пространство «Изоляция», расположенное на территории бывшего советского завода изоляционных материалов в Буденновском районе. Когда-то на гранты посольства США здесь проводились выставки современного искусства: французский художник Даниэль Бюрен разрисовывал двери, камерунец Паскаль Мартин Таю установил на заводской трубе свою знаменитую инсталляцию в форме гигантской красной помады. Еще весной 2014 года в «Изоляции» в качестве гостей «Платформы культурных инициатив» выступала российская делегация во главе с оппозиционным политиком Михаилом Ходорковским, а через три месяца уже образовался концлагерь, куда попадали пленные украинские солдаты, проукраински настроенные граждане, провинившиеся ополченцы, иностранцы и прочие неблагонадежные. Еще через несколько месяцев сотрудники МГБ провели свой перформанс и под камеры взорвали статую Таю.

Любовь Михайлова, дочь последнего директора завода и хозяйка территории, на которой теперь допрашивают, бьют и пытают людей, уже много лет живет в Лондоне. Ее команда вместе с юристами внимательно изучает все, что происходит на им принадлежащей территории, и собирает документы для последующих исков в украинские и международные суды. Поразительно, но за первые шесть лет им не удалось найти ни одной бумаги «ДНР», подтверждающей статус этого места. «Изоляция» — концлагерь, которого де-юре не существует.

Обычно арестованные по политическим статьям сидели в заключении полтора, а то и два года, после чего представали перед судом. Сам процесс при этом, как правило, длился буквально один день — этого хватало, чтобы выписать человеку срок в 10, 12 или 15 лет заключения.

Десятки взятых за слова людей не имели контактов в СБУ или украинской разведке. В такой ситуации это был минус — в комиссии по обмену за них никто не хлопотал. В Киеве преобладала вполне логичная мысль, что заложников у россиян на оккупированных территориях миллиона три и только вместимость колоний, стоимость питания и охраны заключенных сдерживает рвение карателей, главной задачей которых был террор населения — чтобы все сидели максимально тихо. Получалось, что россияне забирали на обменах своих военнопленных, диверсантов, разведчиков, иногда убийц-подрывников, иногда просто пропагандистов. А в ответ могли отдавать сколько угодно непричастных к активному сопротивлению гражданских, которые до ареста жили на оккупированной территории по своей доброй воле и в силу сложившихся жизненных обстоятельств.

Взять могли кого угодно. В Донецке шутили, что в местном СИЗО есть специальный «министерский» этаж для высших чиновников — там сидели вице-премьеры, министры культуры, транспорта и ТЭК, руководящие сотрудники министерства налогов и сборов. Многие избежали заключения, уехав в Москву — осенью 2019 года, например, уголовные дела открыли на всю верхушку «министерства связи ДНР», после того как она сбежала.

Однако люди, которые работали на «правительство ДНР», могли просчитать свои риски. Они видели, как это государство ест своих, они сами судорожно наживались на хаосе в ожидании своего личного черного дня. Их не жалко. Важнее сказать не о них, а об обычных людях, которые попали под каток репрессий. Моим редакторам-россиянам рассказы о том, что людей сажают на 10 лет за то, что написали что-то нелояльное в соцсетях, долгое время казались какими-то байками, а предположения, что так будет и у них, — риторической фигурой. К 2025 году все мои редакторы уехали из России; почти всех объявили иноагентами, а их издания — нежелательными организациями; некоторые стали фигурантами уголовных дел. И все это просто из-за того, что они произнесли вслух простые слова о всем известных фактах. Все как было у нас.

Я могу рассказывать такие истории одну за одной.

Вот Паша Подвезко. «Ему в приговоре написали пять статей: шпионаж в пользу иностранных государств, покушение на шпионаж, разжигание межнациональной розни и ненависти, печать экстремистских материалов, действия, направленные на свержение конституционного строя, — и дали четырнадцать лет, — рассказывала мне в Донецке в 2018 году его мама Татьяна Станиславовна Подвезко. — Реально же он в 2014 году в группе в фейсбуке участвовал — «Донецк — это Украина». И футболку с такой надписью у него возле компьютера нашли при обыске — позиция у него была такая, он этого от следствия и не скрывал. Он у меня ни разу за всю войну из Донецка не выезжал, я все ждала, как же они на суде выкрутятся? А они с жесткого диска сняли информацию, человека, с которым он чаще всего говорил, определили и сказали, что вот он-то и был связан с иностранной разведкой!»

В такой ситуации именно матери часто оказываются главными защитниками своих сыновей: ничего не боятся, открыто говорят по телефону, обивают все мыслимые начальственные пороги и все время ищут деньги, чтобы покупать детям в тюрьму продукты. Татьяна Станиславовна считала, что ей еще повезло — Пашу взяли не на улице, а когда он играл в футбол в районе бывшего Дома пионеров на бульваре Шевченко, практически напротив здания МГБ. После этого в квартиру, где они жили с девушкой, пришли с обыском. Девушка сразу позвонила матери Павла. Получилось, что сын не пропал бесследно на месяц-два по указу «о борьбе с бандитизмом», как у других, а сразу стало понятно — арестован! Вот такое «повезло».

(С матерями тоже бывало по-разному. 29 декабря 2019 года из самолета с освобожденными пленными, который встречал в Киеве Владимир Зеленский, вывезли на коляске Зинаиду Николаевну Мальцеву. Ее сына арестовали в Донецке — и она так разозлила своей неугомонной активностью силовиков самопровозглашенной республики, что ее тоже задержали. Зинаида Николаевна провела в заключении семь месяцев, после чего ее передали Киеву — а вот сына так и оставили в колонии: Максим Тимофеев, получивший приговор за «шпионаж», по состоянию на 2025 год продолжал находиться в колонии в Макеевке.)

Вот Андрей Кочмурадов — тот самый, что позвонил мне осенью 2024-го. Знакомы мы были тысячу лет: когда-то он работал в моей газете рекламным менеджером, как-то ближе к концу 1990-х пришел ко мне в гости в общежитие для врачей и познакомился с моей напарницей на другой работе, доктором Еленой Лазаревой. Вскоре они поженились — и через два десятка лет в один день, в октябре 2017 года, вместе пропали.

«Меня арестовали прямо под домом, возле забитой продуктами машины — я возвращалась из Покровска, много чего купила из того, что в Донецк не поступало», — рассказывала мне Елена. Сразу в машине ее начали бить и пытать (надевали, например, на голову пакет), заставили позвонить мужу — попросить, чтобы вышел на улицу помочь с вещами. «Я не хочу вспоминать тот день и как это было, — это уже говорит Андрей. — Но потом, в подвале, мне вдруг бросили «передачу» — странный пакет с разрозненным набором продуктов. Там был любимый лук-порей Лены, она любила все эти полезные салаты. Так я понял, что это остатки из ее багажника — и что она тоже арестована».

Воспользовавшись все тем же указом «о борьбе с бандитизмом», Лену и Андрея арестовали, не сообщив родственникам, что они задержаны. До меня информация о случившемся дошла только к декабрю, когда ребята уже записали стандартный ролик: по сценарию, который писали приехавшие из РФ оперативные работники, они на камеру признавались во всех смертных грехах. Сочиняли эти ролики люди, плохо понимающие местную реальность: моих друзей заставили читать текст о том, что сотрудники СБУ завербовали их при пересечении линии блокпостов под «угрозой уголовного дела за наличие в машине видеорегистратора». Ни в Украине, ни в России не предусмотрено уголовное наказание за владение видеорегистратором, а в Донбассе к тому времени их просто не было — еще в 2014 году видеорегистраторы отбирали на блокпостах, чтобы отмотать и посмотреть на записи, что там происходит на дороге у противника. Понятно было, что Лена и Андрей несут околесицу под давлением силовиков.

«Речь об адвокате зашла, когда меня держали в подвале «Изоляции» уже месяц, — рассказывал Кочмурадов. — Следователь говорит: «За твое преступление вообще-то тебе положен расстрел, но будем работать!»» Одним из этих адвокатов была Елена Шишкина — ее даже в какой-то момент назначили депутатом «народного совета ДНР». Сначала Шишкина работала с Андреем бесплатно, а через несколько месяцев им вдруг сообщили, что теперь она оказывает услуги за деньги: «Я тут же попытался отказаться, но мне сказали, что так решила моя мама, и единственный раз за все время в тюрьме мне вдруг дали ей позвонить».

Однажды Андрей решил спросить у Шишкиной, куда делись две их машины «рено», рядом с которыми их арестовали. «Она открыла блокнот и спросила: «У тебя есть техпаспорт на автомобиль?» — вспоминает Кочмурадов. — «Ну откуда он у меня в тюрьме?» Шишкина тут же закрыла и свой блокнот, и эту тему вообще». Автомобили не фигурируют в деле даже среди изъятого имущества, после обыска пропали и ключи от их квартиры.

Муж и жена 10 месяцев сидели в одном концлагере, но увидеться смогли примерно через год, и то случайно — их камеры вдруг оказались напротив, Андрей увидел Лену через «кормушку», маленькое окно для подачи еды. Судили их в августе 2019 года. Согласно обвинительному заключению, бойцы подразделения «Пятнашка» обнаружили у жены в телефоне фотографии двух якобы засекреченных персонажей: снятого на территории больницы Калинина своего комбата Олега Мамиева по прозвищу Мамай» и числящегося при подразделении «ротным» Александра Бобкова.

Это отдельный анекдот — осетинский наемник «Мамай» в 2014 году в качестве телохранителя ходил за командиром батальона «Восток» Александром Ходаковским и попадал на все фотографии, где Ходаковский фигурировал. Никаким секретом его лицо не было ни для кого: Мамай вообще очень любил сниматься и погиб, когда участвовал в создании пропагандистского сюжета российского Первого канала — потащил оператора снять траншею после очереди из гранатомета, а в следующей очереди нашлась граната и персонально для него. Александр Бобков, в прошлом народный депутат, и вовсе был абсолютно публичной фигурой.

«В судебном «стакане» (помещение полтора на полтора метра в подвале суда, где подсудимый сидя ждет своего заседания, — таких «стаканов» в донецком суде десять; находясь в них, заключенные могут переговариваться. — Прим. авт.) я встретил одного из военнопленных украинских солдат, — вспоминает Андрей Кочмурадов. — Он был подавлен, держался за голову и монотонно говорил: «Какой ужас, мне дадут пятнадцать лет за терроризм, как я эту судимость буду потом снимать, что в селе скажут?!» Я сначала смеялся, потом пытался объяснить, что этот суд за пределами Донецка никто не признаёт, его решения для окружающего мира не существуют! Но, кажется, я его не переубедил — на простого человека весь этот судебный антураж, судья в мантии, красивые ритуалы очень давят».

Лене и Андрею дали за «шпионаж» и прочие грехи по отношению к «ДНР» по 14 лет. К счастью, их обменяли — они провели в заключении в общей сложности два года и десять месяцев. Тоже, можно сказать, «повезло».

Вот Сергей Петрик, известный детский врач-неонатолог. Мы познакомились с ним в начале 2000-х по нетривиальному для тогдашней Украины поводу — Петрик решил усыновить трехлетнего ребенка, а городская комиссия по делам несовершеннолетних отказала врачу, всю жизнь работающему с новорожденными, на том основании, что мужчина просто не может уметь ухаживать за маленькими детьми. Я и двое моих коллег включились в эту тему, по итогам медийного скандала Сергею дали усыновить Толика. Потом он много лет наблюдал и лечил моих детей.

Осенью 2015 года Петрик поехал из Мариуполя в Донецк к маме и своей женщине через линию блокпостов. Его арестовали — человеку с автоматом показался подозрительным висевший на шее у доктора фонендоскоп. «Сказали: «Вы, наверное, товарищ, из Красного Креста, который против республики действует», — рассказывал мне Сергей несколько лет спустя. — Красный Крест, по-моему, нейтрален и помогает всем, но в тот момент он оказался почему-то красной тряпкой. Меня вывели из машины на обочину, попросили показать рюкзак, вещи, документы, все это время потихонечку-потихонечку сами себя накручивали». Потом Петрика отвели на блокпост, вызвали опергруппу и отвезли в районное отделение полиции.

«Само собой, начали допрашивать, раздавали пощечины, воспитывали, нагнетали, страсти рассказывали — сидел, слушал, молчал, головой кивал. Честно, я боялся, что будет страшнее», — вспоминает Петрик. В РОВД он провел четверо суток — и чтобы вырваться, симулировал приступ эпилепсии, убедив не только полицейских, но и бригаду скорой и дежурных врачей в приемном покое больницы. «Между «приступами» я говорил людям в белых халатах, что я врач, выпускник Донецкого медицинского и просил позвонить моей маме, чтоб она узнала, где я и что со мной, — рассказывал Сергей. — Но от меня, голого, прикованного наручниками к носилкам «диверсанта» все шарахались. Ни одна санитарка, медсестра, дежурный врач-интерн не сделали этого простого движения к телефону. Всего год прошел под оккупацией, а люди на всякий случай уже истово верили в «украинских диверсантов». Только когда на следующее утро на дежурство пришел мой однокурсник, он позвонил маме, и все понемногу завертелось».

Общими усилиями друзей, мамы и, возможно, майора МГБ, который оказался соседом Петрика, его освободили. После этой истории врач выехал из Донецка и лечил детей в больнице районного центра Никольское под Мариуполем, получив там служебную квартиру. Он спокойно работал, пока в 2022 году и туда не пришла российская армия. Никольскому тут же вернули советское название Володарское, при городском управлении полиции развернули фильтрационный пункт для выезжающих из охваченного огнем Мариуполя беженцев, а в районной больнице разместили военный госпиталь — местные врачи должны были там принимать и сортировать раненых в приемном покое. Весь ужас тех дней плохо умещался в голове даже у людей, которые уже много чего повидали в Донбассе: тысячи раненых гражданских, тысячи раненых военных, из которых, по словам Сергея, 70 % составляли наспех мобилизованные на «старых оккупированных территориях» украинцы.

Через год Петрика арестовали второй раз. Его медсестры донесли в ФСБ — доктор отказался участвовать в праздновании российского Дня защитника отечества, 23 февраля, он умудрился честно сказать своим подчиненным, что не хочет праздновать годовщину кошмара (вторжение армии РФ началось, как известно, 24 февраля). Единственного в районе опытного детского врача продержали два дня на допросах, забрали паспорт, гаджеты и отпустили «до особого распоряжения» работать дальше. Я уговаривал его уехать — Петрик не брал российский паспорт, не мог полноценно качественно молчать в разговорах с коллегами, не готов был выйти из украинских профессиональных врачебных чатов, где его как «коллаборанта» поругивали коллеги из свободных городов… В общем, он был типичным кандидатом на репрессии «за украинство».

К сентябрю 2024 года Сергей принял решение, что больше нужен в своем городке больным детям, и на третьем году оккупации получил российский паспорт (по российским законам врач без паспорта, «иностранец» на оккупированной территории, не имеет право на электронную подпись, а значит, не может вести прием в поликлинике). В октябре доктор Петрик поехал с дежурства по адресам больных детей и забыл свой телефон на работе. На номер начали приходить сообщения на украинском языке — скорее всего, из тех самых врачебных чатов. Снова нашлись бдительные медсестры, которые позвонили в местное управление ФСБ. Врач вернулся и увидел, что с его телефоном возятся полицейский и чекист. На него тут же составили протокол «за сопротивление сотруднику полиции» — это 15 суток заключения. Затем появилось уголовное дело по той же статье — это уже до шести лет строго режима. Доктора посадили в СИЗО под Мариуполем. Его нанятый женой адвокат пытался добиться психиатрической экспертизы на том основании, что Петрик в тюрьме в стрессе перешел на украинский язык и требовал переводчика.

Вот другой врач, сотрудник Донецкого диагностического центра Юрий Шаповалов — типичный «ботаник»: худой, интеллигентный, в очках, председатель донецкого клуба любителей кактусов «Ислайя». В январе 2018 года его жестко арестовали, ролик с задержанием выложило в социальные сети «МГБ ДНР»: субтильный человек идет вдоль забора областной клинической больницы, из стоящей рядом машины выбегают оперативные работники, похожие на бычков, и начинают втаптывать, втрамбовывать этого интеллигента в газон рядом с тротуаром, а он при этом страшно, пронзительно визжит.

Бывшие сокамерники Юрия рассказывали, что доктора, пока он не признался в сотрудничестве с разведкой, пытали током и сломали ему несколько ребер. На самом деле вся его вина была в том, что он вел популярный в твиттере аккаунт под именем «Залишенець донецький» — украинцев с патриотической позицией в самопровозглашенной республике преследовали особенно жестко. Шаповалов не выехал из Донецка в первую очередь потому, что отказывалась покидать свой дом его престарелая мама. Потом она обивала пороги, хлопотала за сына и все сокрушалась: «Как же так вышло?» А потом она умерла, и носить передачи Юрию стало некому.

Он сидит до сих пор, коллеги и однокурсники собирают деньги и обеспечивают его разрешенными раз в три месяца продуктовыми передачами через добровольных помощников в Донецке.

Вот Хальдун Найеф Саил Харахшех — гражданин Иордании, который проходил специализацию как уролог в Донецком медицинском университете, после начала войны выехавшем в Краматорск, на подконтрольную Украине территорию. У иорданца просто не было вариантов — чтобы получить диплом международного образца, он должен был учиться в легальном университете на признанной этим сообществом территории. А жену украинскую он себе нашел в городе Харцызске, который находился уже на оккупированной территории.

Чтобы ездить через линию соприкосновения к жене и дочке, он должен был получить электронный пропуск в СБУ. Для «МГБ ДНР», в принципе, и этого было бы достаточно.

Его арестовали в 2018-м при пересечении линии соприкосновения. Как обычно, появилось видео, где Хальдун Найеф Саил Харахшех признается в подготовке покушения на полковника Эдуарда Басурина, спикера «народной милиции ДНР». На самом деле «народная милиция» была полноценным армейским корпусом, сформированным Россией по своим уставам вокруг Донецка; просто в Минских соглашениях устанавливалось право «отдельных районов Донецкой и Луганской областей» иметь некую «милицию», структуру и размеры которой они могли бы определять сами — ну вот им и сделали милицию с танками. Что касается Басурина, то он любил делать экстравагантные заявления — например, о том, что в Донбассе нашлись чернокожие американские снайперы, или некие немецкие медики, которые ищут в регионе высокопатогенные возбудители различных болезней, или особые украинские бойцы, которые под препаратами продолжают идти в атаку даже мертвыми.

Доктора Хальдуна тепло вспоминают сидевшие с ним вместе в одной камере в «Изоляции» украинские узники — он даже в таких условиях пять раз в день совершал намаз и пытался оставаться настоящим мусульманином. С просьбой о его включении в списки на обмен обращались к Украине многие исламские общины, иорданское землячество пыталось организовать передачи через Москву (посольство Иордании, обслуживающее Украину, находится там), но подданный короля Иордании год за годом томился без суда в тюрьме «ДНР».

Вот Александр Марченко, предприниматель из украинского Днепра, который занимался поставками горно-шахтного оборудования как в родную область, так и в Макеевку и Донецк. Он с детства мечтал о спорткаре Lamborghini Diablo, и в 2000-х наконец смог купить эту машину — битую, перекрашенную, с переделанной передней частью, 1991 года выпуска. На территории Украины была всего одна фирма, которая взялась за реставрацию и капитальный ремонт двигателя такого автомобиля — и находилась она в Донецке. Ремонт начался в 2009 году и шел вплоть до войны — уж больно детали для детской мечты Александра были дороги.

В 2014 году вооруженные люди забрали машину из бокса. Хозяин фирмы на звонки не отвечал, а в 2017-м Марченко вдруг увидел свою перекрашенную в черный цвет красавицу на видео об автомобильных соревнованиях в Донецке. Диктор рассказывал, что заезды охраняет полк спецназа Александра Захарченко, а редкую «ламборгини» в кадре представлял одетый в камуфляж главный механик ДонВОКУ (Донецкое высшее общевойсковое командное училище). Александр Марченко лично участвовал в перешивке сидений и узнал свой салон: так выяснилось, что редкую машину «отжал» не кто-нибудь, а «кошелек» «главы ДНР» Александра Захарченко, всесильный тогда министр налогов и сборов Александр «Ташкент» Тимофеев.

В августе 2018 года Захарченко взорвали в кафе «Сепар». Ташкент был рядом, он получил ранения, а потом проиграл борьбу за власть в «ДНР» и бежал в Россию, оставив все имущество в Донецке. В СМИ «ДНР» даже печатали объявления, призывавшие всех пострадавших от Тимофеева срочно обращаться в правоохранительные органы с заявлениями — вот Марченко по совету друзей в оккупации и решил приехать в Донецк, подать заявление про свою «ламборгини» и увезти ее домой.

Человек с днепропетровской пропиской в украинском паспорте не мог быстро получить пропуск от СБУ для пересечения линии соприкосновения, а ехать в Донецк надо было срочно, пока не закрылось мифическое «окно возможностей». Так и получился маршрут — из Киева через Минск в Москву, оттуда в Ростов-на-Дону самолетом и дальше на машине в Донецк. План был — обернуться за сутки: подать заявление и выехать, обратные билеты в Москву были куплены заранее. Это показалось мне самым смешным в этой истории — что-то точно планировать в поездке на землю без цивилизованного транспортного сообщения и любых правил.

Заявление он действительно подал, а 17 декабря 2018 года на обратной дороге приехал на пограничный переход «Успенка» и исчез бесследно на два месяца. «У нас был друг серьезный, отвечающий за свои слова — он сказал уже после Нового года, что Саша точно жив», — вспоминает Екатерина Бессараб, жена Марченко. Только когда в Донецк приехала мама Марченко, она смогла получить официальный ответ от МГБ о том, что ее сын задержан.

Марченко попал в «Изоляцию». Потом, уже позже, я сумел взять у него письменное интервью. Это важное свидетельство, и я хочу привести его здесь.

«В момент пересечения границы на паспортном контроле меня задержали люди в масках. Надели на голову мешок и погрузили в мерседес Vito. Далее меня привезли в «Изоляцию». Завели в здание на первый этаж, немного попинали ногами, задавая вопрос: «Что ты делаешь в ДНР?» Я отвечал: «Приехал за своим Lamborghini».

Меня поместили в одиночную комнату без окон, туалета и воды. Вместо кровати — сваренная металлическая полка и стол, на котором лежал пакет. При открывании двери я должен был надеть на свою голову пакет и отвернуться к стене. Спал я на матрасе.

До Нового года меня три раза проверяли на детекторе лжи. Вопросы в основном были: «Являешься ли ты сотрудником иностранных спецслужб?» Периодически меня выводили в соседнюю комнату и били дубинками по почкам, пяткам, коленям и пояснице.

В январе 2019 года сотрудники «МГБ ДНР» завели меня на второй этаж для допроса про поездки в Россию, вооружение, а также возможность поставки «Джавелинов» (американский противотанковый ракетный комплекс; что мог знать Марченко про их поставки кому бы то ни было — бог весть. — Прим. авт.). Не услышав от меня нужных ответов — вывели на нижний этаж в отдельную комнату и за левую руку, используя железные наручники, подвесили меня к верхней части решетки. В таком положении я провисел сутки. Без еды, воды и туалета.

На следующий день меня сняли с решетки и повели на очередной допрос. Те же вопросы. Те же ответы. Мне там показали видео Филюрского, который, находясь под арестом в РФ, давал показания против меня. Впоследствии он стал свидетелем в моем уголовном деле. Сотрудники МГБ ДНР утверждали, что я занимался с Филюрским контрабандой. Увидев на видео Филюрского, я понял, что впервые вижу этого человека. Впоследствии, в ходе допроса Филюрского по моему уголовному делу в Краснодарском краевом суде, он сообщил суду, что не знает меня и впервые видит.

Прервав допрос, меня опять повели в подвал соседнего красного кирпичного здания, надев мешок на голову и дополнительно перемотав скотчем вокруг головы. Полностью раздели. Распяли на деревянном щите, привязав мои руки и ноги к его поверхности. Затем к моим мизинцам пальцев ног и к гениталиям примотали провода и на протяжении полутора часов, поливая водичкой ноги и гениталии, подавали ток.

Во время пыток задавали все те же вопросы и периодически смеялись, веселились, то есть получали удовольствие.

Меня также угрожали накачать наркотиками и поместить в комнату к насильникам. Также угрожали выкрасть моих детей, если не буду отвечать на их вопросы так, как им нужно.

На допросах у сотрудников МГБ ДНР были кусачки, с помощью которых грозились отрезать мне фаланги пальцев, но, передумав, накинули мне струну на шею и начали душить. Три недели меня не мыли. За два месяца я помылся три раза. Мыли меня исключительно перед записью моих показаний на видеокамеру.

Перед записью видео мне дали текст для заучивания. Просили во время съемки моих показаний меньше смотреть на текст. Видеозаписи длились несколько дней. Неоднократно перезаписывали видео для лучшей достоверности и убедительности. Обещали, что мне вручат «Оскар».

Сотрудники делали две видеозаписи: одну для сотрудников ФСБ, вторую — для СБУ. Для ФСБ один текст просили озвучить, для СБУ — другой. После того, как они получили видеозаписи, пытки прекратились.

Где-то в начале февраля меня перевели в комнату, где были вода, туалет, зубная щетка и паста. В комнате со мной был военнослужащий ДНР — снайпер Юра из Дружковки. Распорядок дня: кормили два раза в день, утром и вечером. Давали только кашу, обеда не было. В связи с таким питанием и ежедневным стрессом я потерял более пятнадцати килограммов. На прогулках был раз пять-шесть. Разрешали гулять только с пакетом на голове.

Во время изоляции я стал свидетелем систематического, ежедневного изнасилования девушек, которые там находились в заключении — запомнил девушку, которая занималась там уборкой, ее называли Шапокляк. Временами охранники объявляли сборы и выезжали с территории на боевой технике.

Еще на территорию приезжала женщина-бухгалтер и выдавала денежные средства военнослужащим. Из моей комнаты мне были слышны все разговоры и передвижения военнослужащих, так как звукоизоляция в помещении отсутствовала от слова совсем. Военнослужащие обращались к друг другу, используя позывные. Самого главного террориста называли Ярмак. Вся территория охранялась караулом, временами была слышна стрельба. Иногда расстреливали животных, забежавших на территорию».

После недель пыток и избиений в феврале 2019 года Марченко передали ФСБ России.

«На территории «Изоляции» я подписал документы о том, что претензий к МГБ ДНР не имею. После этого мне надели на голову мешок, посадили в серебристый Renault и повезли в сторону таможенного пункта «Успенка». Привезли на таможню, сняли мешок, отдали ремень и шнурки, а далее в сопровождении водителя мы пошли на КПП, который прошли без какой-либо проверки. В серой зоне, между двумя границами, меня передали сотруднику ФСБ РФ, который меня провел без досмотра на территорию России. При моем проходе через границу присутствовал начальник российского таможенного пункта. Потом мне снова надели пакет на голову и посадили в микроавтобус Volkswagen, а затем повезли в неизвестном направлении.

Через два с половиной часа меня передали другим сотрудникам ФСБ — как впоследствии выяснилось, краснодарским. Через небольшое отверстие в пакете на моей голове я увидел, как сотрудник ФСБ украл из моей сумки сто долларов и тысячу рублей. Еще через два часа меня привезли в ФСБ Краснодарского края, сняли пакет и начали допрашивать в качестве свидетеля по уголовному делу в отношении Филюрского. Я неоднократно сообщал, что меня похитили и пытали, на что реакции со стороны сотрудников ФСБ никакой не последовало.

После допроса в ФСБ меня отвезли в отдел полиции для составления протокола о якобы неповиновении законному требованию сотрудников. Затем посадили в «стакан» (изолятор временного содержания) до утра, а утром состоялся суд. Когда меня везли в суд, через других задержанных у меня получилось отправить СМС своей супруге о моем месте нахождения.

На протяжении моего содержания в спецприемнике ко мне приезжали сотрудники ФСБ и вывозили на допрос, где я просил, чтобы все вопросы задавали в присутствии адвоката, однако в этом мне было отказано. 23 февраля 2019 года в здание ФСБ, где проходил мой очередной допрос, зашел один из тех, кто пытал меня на территории ДНР, достал мешок и сказал, чтобы я подписал нужные им показания, иначе меня отвезут обратно в «Изоляцию».

Затем меня задержали еще на пятнадцать суток. В ходе этого срока сотрудники ФСБ мне сообщили, что дело находится на контроле в Москве».

После двух месяцев мытарств и пыток по разные стороны границы Марченко обвинили в шпионаже уже в России. Якобы он имел намерение купить в России клистроны — такие электровакуумные лампы, которые используются для усиления электромагнитного сигнала, в том числе — в начинке зенитно-ракетных комплексов С-300. Выглядело это совершенно абсурдно со всех точек зрения. Даже российский суд не утверждал, что Марченко когда-то держал эти самые клистроны в руках или передавал за них лично кому-то деньги: ему вменялись вопросы о запчастях в личных сообщениях в фейсбуке, о которых дали показания свидетели. Ключевого свидетеля при этом суду даже не предъявили.

«Понимаете, Марченко обвиняют в том, что он собирал сведения, составляющие государственную тайну, в интересах Украины и украинских спецслужб, — объяснял мне Евгений Смирнов, адвокат Александра. — Между тем сведениями, которые суд расценил как государственную тайну, у нас в деле являются не документы или чертежи, а запчасти к военной технике, просто куски железа. Помимо этого, сам процесс сбора информации по нашему законодательству имеет место только в случае, когда человек получил сведения, имеющие гриф «государственная тайна». Однако Марченко не то чтобы не получал где-то государственную тайну — он не получал даже эти запчасти к технике, он их ни разу не видел, не держал в руках и не знает, как эти предметы выглядят».

Все это не помешало российскому суду вынести обвинительный приговор и отправить Марченко в колонию на 10 лет. Его красавица-девушка Екатерина Бессараб не бросила своего несчастного гражданского мужа и годами боролась за него на всех площадках, где только могла, ярко выделяясь со своими плакатами в защиту «политзаключенного Александра Марченко» на любом митинге родственников военнопленных. Марченко признал политзаключенным российский «Мемориал», но его любимая «ламборгини» стала для Бессараб чем-то вроде проклятья: по словам Екатерины, в комиссии по политзаключенным при министерстве по вопросам оккупированных территорий и перемещенных лиц представители украинского МИДа из-за наличия в деле этой «элитной» машины все время блокировали выделение финансовой помощи семье, и с попаданием в списки на обмен тоже не все было ладно.

А потом началась полномасштабная война, и Россия, по сути, перестала быть частью международной правовой системы. Она больше не соблюдает Женевскую конвенцию — Кремль вышел из механизма проверки ее соблюдения, истории украинских военнопленных, которых пытают и убивают, невозможно читать. Россия больше не признает юрисдикции никаких международных судов, в том числе ЕСПЧ. Марченко продолжает сидеть в РФ свой срок. Адвокаты рассказывали мне, что 10 лет по статье о шпионаже — это все равно что признание невиновности, признак того, что в секретном деле нет никаких доказательств вины обвиняемого.

Вот художница Евгения Йепес — весьма необычный человек, обладательница видов на жительство в Испании и Норвегии, она жила с мужем Аннибалем, гражданином Испании, на две страны. Но поженились они, когда Аннибаль был студентом в Донецке, а Евгения была обычной гражданкой Украины. И вот в 2019 году она решила поехать в квартиру умерших родителей в центре Донецка — развеяться, подумать о жизни, поучиться чему-то полезному…

Это не шутка — художница думала, чем бы заняться в жизни, и решила поучиться швейному делу в Донецке. Таких людей хватало — тех, кто приезжал в свой бывший город из Европы за дешевыми услугами стоматологов, косметических хирургов, иногда даже проституток. Все они никак не примеряли разговоры о концлагере «Изоляция», арестах по доносу соседей, умопомрачительных сроках и обменах лично к себе.

Квартира Евгении была в самом что ни на есть элитном центре — возле старого донецкого гастронома «Москва» с балконом, выходящим на центральную улицу Артема. В июне 2020 года, перед российским государственным праздником, ей на этот балкон — как и на все соседние — повесили российский флаг, никого ни о чем не спрашивая. Евгения Йепес, единственная на всей улице, ни разу не задумавшись, взяла и сорвала этот флаг — оторвала от своей частной собственности кусок материи и кинула вниз в люльку крана, где сидели коммунальные рабочие.

Через пару часов под дом приехали сотрудники МГБ, подогнали персональную вышку и повесили на балкон Евгении уже флаг «ДНР». Йепес сорвала и его, случайно порвала ткань, выкинула флаг в мусорное ведро, а потом вынесла его на помойку во двор. Все это снимали на камеру донецкие чекисты, фиксируя «преступления против государственности ДНР».

Штурмовать ее квартиру пришел целый отряд, но нарвались они на донецкую женщину с характером. Евгения орала, не открывала дверь, требовала вызвать соседей — и все это транслировала по телефону несчастному мужу. Аннибаль Йепес поднял на ноги всех, кого мог, написал десятки писем правительствам стран, где семья жила, во все международные организации, что знал, и даже знакомых с проблемой журналистов нашел — меня вот, например. Через две недели Евгения вдруг вышла к нулевому блокпосту украинской армии — после двух суток в «Изоляции» и двух недель в чуть более мягких условиях официального изолятора предварительного заключения ее оштрафовали в суде и просто «депортировали».

Когда она была уже в Киеве, я смог с ней подробно поговорить. Она считала, что первые два дня провела в концлагере «Изоляция», но по своему опыту скажу, что это могла быть и импровизированная тюрьма в подвалах здания МГБ.

«Вы не знаете, день или ночь, у вас на голове пакет, повернуть голову на тридцать градусов нельзя, сразу окрик, всех, кто там работает, ты видеть тоже не должен. Когда кто-то входит в камеру, ты должен встать лицом к стене с пакетом на голове и снимаешь его, как только закрывается дверь. Там был один нормальный мужик в утренней смене, остальные просто наводили ужас.

Как они там кричат! Я попросила туалетной бумаги в самом начале, он на меня как закричал: «Поговори мне еще, блядь! Хочешь в подвал пойти?!» И осталась я, извиняюсь, со своим нервным поносом с ведром с фекалиями в камере без окон.

Камера была крошечной, наверное, чтоб сидели по одному. Я там мало времени провела, хотя в стрессе мне показалось, что довольно долго. Мне было плохо, еще и тошнило на нервной почве — я отказалась от завтрака, так что не могу вам сказать, как там кормят и во сколько меня повезли на допрос. Мне сразу задали с ухмылочкой вопрос, как я провела ночь? Сказали: «Если будете упираться, вы там проведете много ночей и много месяцев. И суть не в том, что вам присудит суд, суть в том, что до суда вы можете провести там много лет! Вы говорите, вам не понравилось место, где вы пребывали, но вы не видели его полностью! Вы побывали в лучшем варианте, по сравнению с тем, что там обычно происходит, с вас там просто пылинки сдували!»

И потом прокурор говорит: «Это еще не все, Евгения! Флаг — это только начало. Вы должны признать, что испытываете неприязнь к России!» Я говорю: «Извините, я в России была проездом, с одной ночевкой в Москве у знакомой в 2008 году и говорить, что я испытываю к ней какие-то чувства — все равно что спрашивать у меня, испытываю ли я неприязнь к Китаю. Для меня все это полная абстракция». А он мне: «Я вам это и говорю, вы — либерал! Вам чужд русский мир! Вы же не можете отрицать, что живете в Испании, у вас западные взгляды!»»

В конце разговора я спросил, что Евгения хотела бы сказать своим недавним мучителям. «Знаете, они там всерьез думают, что Россия — мировой лидер, а США уходит на задний план и вот-вот вообще, так сказать, чуть ли не перестанет существовать, — это, кстати, беда многих дончан, — ответила Евгения. — Ребята, что меня допрашивали, тоже так рассуждают, и раз уж залезли в такую сферу, то никакого шанса отступить не имеют — они-то пойдут до конца. Но если они всерьез считают, что вот-вот их республика будет признана, то все хорошо в меру. Подвергать таким репрессиям людей — это работать против своих интересов на международной арене. Надо все-таки градус зверства поубавить, причем во много, много раз!»

Самое удивительное, что в Донецке на этот «градус зверства» внезапно очень обиделись. После публикации материала мне через знакомых передали, что заголовок с «градусом зверства» — это перебор, потому что к этой «испанской художнице» отнеслись очень мягко, а она совсем не оценила своей удачи. И правда — Евгению Йепес не насиловали на допросах, гражданку ЕС не объявили шпионкой и искательницей клистронов и не посадили на 10 лет строгого режима.

Вот Василий Деркач, гражданин России 1940 года рождения. А он-то тут при чем? Как мог пожилой россиянин оказаться среди политзаключенных в «ДНР»? А вот мог. История Деркача на самом деле была вполне типичной для Донбасса. Из родного села в Запорожской области он в советские 1960-е приехал в большой город — Макеевку — учиться в горнопромышленном училище. А после училища сразу завербовался с молодой женой работать на Шпицберген и дальше все время жил и работал на Севере, дольше всего — в Норильске.

Заработав большую северную пенсию, Василий Иванович перебрался в городок Зугрес Донецкой области — чтоб поближе быть к российской границе. Дело было в том, что учитывать советские льготы и надбавки независимая Украина отказалась, и Деркач проявил смекалку: снял флигель в селе под Матвеевым Курганом в Ростовской области, получил там регистрацию и переоформил пенсию уже как россиянин, сохранив в Украине вид на жительство. От Зугреса до Матвеева Кургана — километров двадцать и одна государственная граница: до войны Деркач свободно снимал с карточки российского Сбербанка гривны в любом местном банкомате.

С 2014 года банкоматы российские карты принимать перестали. За деньгами приходилось ездить каждый месяц на электричке. Это была главная неприятность: жена Василия Ивановича давно умерла, дети разъехались, война, может, и шумела, но как-то негромко. И вот как-то раз Деркач позвонил в справочную железнодорожной станции Иловайска, чтобы выяснить, как ходят электрички в Россию. Электрички не ходили, а через пару часов после звонка к нему в квартиру ворвались четыре автоматчика: дело было 24 августа 2014 года, в Иловайске шел бой, и, скорее всего, в 74-летнем дедушке заподозрили «корректировщика огня».

Поскольку Деркач был староват и глуховат, его не убили, а отправили на «исправительные работы». «Отвезли меня в село Придорожное на рытье окопов, — вспоминал Василий Иванович. — Там такое врытое в земле осиное гнездо было тогда, какие-то блокпосты, какие-то ходы подземные, какие-то пушки, разрывы снарядов видел… Моя задача была проста — надо было пилить дрова из посадки, чтоб еду готовить. Я как бы пленный был, но кормили нас тем же, что солдаты ели, не обижали в этом».

И в тюрьме, и на принудительных работах в Придорожном насмотрелся Василий Иванович такого, о чем жутко вспоминать. «Когда нас держали в подвале, там издевались, пытали наших людей. Ужасающие крики слышал. На моих глазах девочке молоденькой… На коленях она лежит… И он, этот полицай, берет, ломает ей руку через колено, представляете?»

А на рытье окопов вместе с Деркачом привезли мужчину лет пятидесяти. Скоро выяснилось, что каким-то чудом тот смог забрать с собой из подвала, где оставались все вещи арестантов, телефон. Мобильник сразу обнаружили, владельца наказали. «Как они его били, это ужас просто, — рассказывает Василий Иванович, — связали руки назад скотчем и били, пока он лежа хрипеть не начал. Он как-то руки освободил и, когда его били, случайно оттолкнул одного чуток. Так его еще за это били, потом бросили и увидели, что у него зуб золотой. Так этот зуб у живого-то плоскогубцами выдрали, у живого человека!»

Через месяц он, ночуя в камере, познакомился с Александром Кудиновым — бывшим донецким милиционером, который к тому времени стал правозащитником. Тот решил помочь пенсионеру — для начала хотя бы деньгами. «Камеры были не очень — старая засохшая кровь, гниющие раны у людей, хлам всякий — дошло до того, что охрана брезговала у нас шмон проводить, — говорит Кудинов. — Была некая сумма денег, которую у меня изъяли, и в первую же ночь я нашел в камере какой-то бланк с надписью «секретно по заполнении» и на его обрывке написал заявление на имя начальника тюрьмы: «Из суммы изъятых у меня денег прошу выдать Деркачу Василию Ивановичу пятьсотгривен, так как ему нужно добраться до Матвеева Кургана для получения пенсии, а его обобрали ополченцы». Утром мне удалось передать эту бумагу, и меня вскоре вывели на встречу с удивленным руководством тюрьмы. Он мне говорит: какие деньги, они же изъяты? А я ему объясняю, как юрист: изъяты — не значит конфискованы, они просто не находятся при мне, это деньги не ваши, это деньги мои, и я хочу ими распорядиться именно так. Или давайте напишем заявление сейчас на ополченцев, которые отобрали у пожилого Василия Ивановича, гражданина России, пенсию за три месяца».

Так Василия Ивановича Деркача в первый раз освободили — хотя деньги так и не вернули. Он продолжал жить в своей однушке и получать огромную по меркам «ДНР» песнию — сделал вытяжку на кухне, купил новую мебель. Но Василию Ивановичу не давала покоя судьба Крыма, и он решил написать для своих детей мемуары о том, что видел и о чем думал. А чтобы мысли попали к наследникам в хорошем состоянии, понес свои записки скопировать и переплести в ближайший к дому магазин в Зугресе.

В магазине рукопись держали неделю и вернули обратно без переплета. В апреле 2018-годедушку опять арестовали, а через семь месяцев осудили на три с половиной года за «возбуждение ненависти или вражды». Заодно добавили статью о незаконном хранении оружия и принудительное заключение в психиатрической клинике: все из-за книжки.

Через полтора года какой-то начальник в колонии предложил Василию Ивановичу подписаться под заявлением на обмен. Уже оказавшись в Горловке, Деркач осознал, что речь идет об обмене пленными с Киевом. Как говорили о том, что есть выбор — остаться в Донецке или ехать на сторону Украины, — он помнит. Но тут люди, которых Василий Иванович определил как «очень разумных» — судя по всему, среди них была моя подруга Лена Лазарева, мир тесен, — объяснили ему, что после двух арестов в «ДНР» от третьего он никак не застрахован. И дедушка сел в автобус вместе со всеми.

А пенсия его осталась в Матвеевом Кургане! А квартира — в Зугресе. А в Киеве — всего-то и выгод, что не побьют и не посадят. Помощь ему как «пленному» оформить — и то проблема, паспорт же российский. Тогда Кудинов и придумал обратиться ко мне — может быть, если известный журналист расскажет эту историю по-русски, то у кого-то в Донецке проснется совесть и деду Василию разрешат вернуться домой.

Я про него даже два текста написал. Толку-то… Последнюю новость о дедушке Деркаче я получил от волонтера Кудинова в 2023 году: Василий Иванович жил где-то в Ростовской области, на каком-то полевом стане, рядом со своей вожделенной «северной» пенсией. В свою квартиру, в Харцызск, его так и не пустили.

Эту книгу я дописываю весной 2025 года. Павел Подвезко так и сидит свой срок в Макеевской колонии — россияне только номер ее сменили, с 32-го на 2-й. Там же седьмой год сидит и доктор Юрий Шаповалов — деньги на передачи ему теперь собирают коллеги и волонтеры в Украине и Европе.

Доктора Петрика в конце декабря 2024 года показательно судили в Никольском и дали два года условно, но на выходе из суда его торжественно под камеры арестовали сотрудники ФСБ. Супруге сказали, что теперь его обвиняют в «измене родине» и «работе на СБУ». Теперь он сидит в СИЗО Донецка.

Иорданец Хальдун провел в донецкой тюрьме шесть лет — в январе 2024 года его выпустили оттуда без единого судебного заседания, сейчас он уехал на родину. Художница Евгения Йопес тоже вернулась домой и колесит по миру, пишет новые картины, я слежу за ее творчеством в фейсбуке. Александр Марченко продолжает отбывать свой срок за «шпионаж» в Бурятии — в феврале 2024 года как «злостного нарушителя» его перевели из колонии в тюрьму, на самый жесткий режим содержания.

Елена Лазарева в марте 2020 года вышла на работу врачом в «спокойное место» — знаменитую старинную Александровскую клиническую больницу Киева — ровно за неделю до того, как та стала основной для города в борьбе с пандемией коронавируса. Она и сейчас там работает — зимой 2025 года я заходил к ней в гости на дежурство.

Андрей Кочмурадов создал общественную организацию, которая борется за права бывших гражданских узников «ДНР». Люди, с которыми он сидел в тюрьме в 2019-м, и десятки других узников продолжают ждать своего обмена кто шестой, а кто и восьмой год. На весну 2025 года их таких, арестованных или взятых в плен еще до полномасштабного вторжения, в той колонии было больше полусотни.