Дом на линии огня. Хроника российского вторжения в Донбасс

ГЛАВА 6 Каток насилия

«Слышь, ты? Просыпайся, твои бабы у нас. Приходи — будем разговаривать!» В шесть утра такой звонок способен напрячь где угодно, а уж тем более — в Донецке 22 мая 2014 года. Под «моими бабами», правда, имелась в виду совсем не семья, а рабочий коллектив — женщины, которые с четырех утра в сортировочном цехе типографии разбирали отпечатанное за ночь.

Каждую неделю мы раздавали заказы, развозили упаковки своих и чужих газет на оптовые и розничные точки в Донецкой и Луганской областях. Накануне мы передали распространителям тираж газеты Независимого профсоюза шахтеров Донбасса «По-горняцки», и коммерческие (это важно) распространители повезли пачки своим людям в Макеевку. Там на них и напали боевики с оружием, посадили к себе в машину и отвезли обратно в Донецк на шестой этаж захваченной облгосадминистрации, в отдел, который захватчики мило назвали «НКВД» — там обычно пытали украинцев. Совсем недавно похожим образом к ним попал пастор одной из протестантских церквей Сергей Косяк: он был одним из организаторов коллективной молитвы за мир в Украине на набережной Кальмиуса, и эта мирная религиозная акция крайне разозлила российских кураторов проекта «Русской весны» в Донецке. Косяка два дня били, а потом-таки выпустили; видимо, сказалось, что в обслуге «НКВД» хватало судимых наркозависимых, которым часто помогали «завязать» как раз в протестантских церквях. Пастор выжил, но фотографии его синей в полоску спины появились во многих европейских газетах.

Теперь пришла моя очередь знакомиться с «НКВД»: захватив распространителей, боевики явились и в типографию. Женщинам, которых они взяли в заложники, я показался вполне подходящей фигурой для переговоров: во-первых, работал главным редактором «МК-Донбасс», во-вторых, профсоюзный заказ пришел через меня. Мне было как-то жутко — такое противное ощущение слабого пресса, чувство собственной телесной уязвимости перед встречей с гопниками, которые точно будут бить. Я встал с кровати, медленно оделся и вышел из подъезда — до типографии от съемной квартиры было всего метров двести. Шагов через пятьдесят я зачем-то — все еще было шесть утра — отправил смс Андрею Алеше, владельцу компании DMS, заметному донецкому предпринимателю, который когда-то собирался стать депутатом Верховной Рады и звал меня возглавлять свой предвыборный штаб. Теперь в избирательном процессе собиралась принимать участие служба безопасности Андрея — они должны были с оружием в руках прикрыть доставку бюллетеней и обеспечить охрану участков в одном из избирательных округов на грядущих в ближайшее воскресенье выборах президента Украины.

Андрей мгновенно перезвонил: «Они тебя уже взяли? Нет? Стой на месте! Отбивать тебя будет еще дороже!» Следом мне позвонил человек из службы безопасности Андрея: «Дима, не входи туда, пожалуйста! Андрей дал команду ехать с оружием тебя отбивать! Нам нельзя светиться сегодня! Сколько людей у тебя взяли? Подожди, все порешаем!»

И закрутилось! День был длинным, мне звонили и пытались помочь все — мэр Донецка, губернатор Донецкой области, дошло даже до народного депутата Николая Левченко. Отдельно помню разговор с Алексеем Грановским, который в тот момент занимал какую-то должность в «ДНР»: до войны он руководил канцелярией городской организации Партии регионов, а теперь вдруг вошел в этот пророссийский круговорот.

Выяснилось, что в распоряжении мэра Донецка еще есть группа быстрого реагирования милиции из четырех человек с автоматами. Когда они приехали в типографию, захватчики спрятали оружие и отстали от женщин. К 11 часам явился «командир батальона «Восток»» Александр Ходаковский и начал бить морду захватчикам прямо во дворе — это подавалось как борьба с мародерами, которые попытались отжать работающее предприятие.

Ходаковский в тот момент, возможно, еще имел статус исполняющего обязанности начальника отряда «Альфа» Донецкого областного управления СБУ. Буквы «и.о.» перед должностью много значили: повышение Ходаковский получил зимой 2014 года, когда согласился по приказу тогдашних украинских властей участвовать в подавлении Майдана — в отличие от более опытных сотрудников, которые предпочли уволиться. Новый командир повел своих подчиненных на штурм Дома профсоюзов в центре Киева, там располагался штаб протестующих, а на верхних этажах лечили раненых. В здании начался пожар, точное количество погибших неизвестно до сих пор. После победы Майдана Ходаковский всплыл уже среди пророссийских протестующих в Донецке — один, никто из бойцов его отряда за ним не пошел.

После мордобоя захватчики пропали, но распространители из партнерской фирмы еще оставались на шестом этаже облгосадминистрации. К четырем часам дня их выпустили — побитых, но живых. Выяснилось, что оптовиков взяли в момент передачи груза с машины на землю, били и спрашивали: откуда украинская газета, из какой типографии, в каком месте получали тираж? Так, по цепочке, дошли до сортировочного цеха и меня.

У каждого в Донецке был свой рубеж мира и войны. Мой случился тогда, в конце мая 2014 года. Пока меня хаотично искали по городу, моих детей вывезли на квартиру к их родному дяде, а потом они с мамой отправились во Львов.

К тому моменту ситуация сложилась парадоксальная. Из Донецка еще летали самолеты — собственно, Андрей Алеша тем ранним утром не спал, потому как вылетал на деловые переговоры первым рейсом в Киев. В аэропорту царил идеальный порядок: работали охранники, таможня, магазины дьюти-фри и прочие окна в Европу типа подземных парковок. Все работало — муниципальный транспорт, больницы, рестораны, отели; до начала мая на «Донбасс Арене» спокойно играл «Шахтер»; в Донецке проходили круглые столы с участием членов правительства.

При этом полиция и СБУ в целом были деморализованы, а в Донецкой области существовали странные пространства, где не действовали законы Украины. Поначалу какой-то бедлам творился только перед правительственными зданиями — облгосадминистрацией в Донецке, городскими советами в Мариуполе и Макеевке. Каждые выходные что-то происходило: толпу с площади Ленина, например, водили грабить офис Индустриального союза Донбасса или призывали срочно «нейтрализовать» приехавший из Киева велопробег за единство Украины.

Потом какие-то люди с оружием захватили Славянск, курортную столицу украинской скуки, о которой еще Антон Павлович Чехов писал, что там «дома выглядывают приветливо и ласково, на пример благодушных бабушек, мостовые мягки, улицы широки, в воздухе пахнет сиренью и акацией». И вот этот город с санаториями, горячими соляными озерами, густо пахнущими лечебной грязью тетками в рейтузах вдруг захватывает какой-то Стрелков и расстреливает там людей, ссылаясь на указ Совнаркома СССР от 22 июня 1941 года. В Донецке тогда впервые заговорили о закате Партии регионов: это сборище мужчин не смогло защитить свою женщину — мэра Славянска Нелю Штепу. Эпатажная, яркая тетка, Штепа теперь сидела под арестом в городском совете и в качестве трудовой повинности варила борщи членам отряда Стрелкова, а московские журналисты ездили в командировку в Славянск поездом Донецк — Москва и просто выходили на станции в захваченном городе.

Следом невероятно странные люди с оружием без особого сопротивления взяли городской отдел милиции в моем родном Краматорске, потом заняли соседние Дружковку и Константиновку. Нападавшие были одеты в какой-то вычурный модный камуфляж с пластиковыми наколенниками и налокотниками: разительный контраст с плохонькой формой из дубовой ткани и резиновыми тапками у наших солдат. Техника у украинской армии тоже явно была старой, и что с ней делать, подразделения толком не знали. Для борьбы с захватчиками исполняющий обязанности президента Украины Александр Турчинов объявил Антитеррористическую операцию (АТО) — это была такая стандартная аббревиатура от СБУ. Характерно, что предыдущую АТО планировали и проводили ровно за два месяца до того — штурмовали протестующий Майдан по приказу прежней власти. Люди, которых обоснованно подозревали в убийствах безоружных протестующих в Киеве, теперь оборудовали украинские блокпосты вокруг Славянска и в Донецке: других внутренних сил, кроме отрядов спецназа «Беркут» или «Альфа», у страны попросту не было.

Именно поэтому с подразделениями, которые впоследствии прославились, воюя и совершая преступления на стороне «ДНР», поначалу все было не так уж и однозначно. Например, о бойцах батальона «Восток» я впервые услышал, заехав в апреле в офис компании DMS и увидев расплескавшийся по коридорам ужас. Все сотрудники срочно переселялись в кабинеты с окнами во двор — на улице через дорогу стояло законсервированное здание, которое, как выяснилось, принадлежало городскому управлению СБУ, и туда вдруг заехали какие-то хорошо экипированные боевики. В тот же день я встречался с губернатором Сергеем Тарутой и спросил, что за вооруженная сила появилась в Донецке. Тот ответил, что-то типа: «Не волнуйтесь! Мы пробуем навести порядок сами, Киев нас оставил без помощи». «Восток» выходил прикрывать эвакуацию украинского руководства областного УВД, когда на здание напали боевики из Горловки. А другой батальон, «Оплот», защищал резиденцию Рината Ахметова в Ботаническом саду, когда плохо управляемую толпу с площади Ленина в одно из воскресений повели по проспекту Ильича «на штурм».

Были и другие истории. 13 апреля люди Стрелкова атаковали в пригороде Славянска джип с бойцами отряда СБУ «Альфа»: одного человека убили, другого ранили. Рядом как раз остановилась колонна украинской 80-й аэромобильной бригады — армия выдвигалась к захваченному Славянску с жестким приказом не стрелять ни при каких обстоятельствах. Увидев, что происходит, молодой командир роты, старший лейтенант Вадим Сухаревский с позывным «Борсук» сам сел за башенный пулемет БТР и открыл огонь по русским в зеленке, спас своих. Сухаревский потом одно время командовал 501-м батальоном морской пехоты в Мариуполе, его любил и уважал весь город, я был как-то в гостях на его позициях, но он не захотел вспоминать тот бой под диктофон: «Понимаешь, кто-то говорит про первый выстрел в этой войне, а я думаю о первом случае нарушения приказа». В 2025 году Сухаревский, уже в звании полковника, возглавлял новый род войск ВСУ — Силы беспилотных систем: все лучшие командиры украинской армии вышли из беспомощного 2014 года.

Мне лично в те дикие дни особенно запредельными показались кадры из моего родового поселка Пчелкино под Краматорском. В этой земле похоронен мой прапрапрадед, здесь я провел детство, знал каждый дом и всех детей моего возраста. И вот на знакомом железнодорожном переезде какая-то толпа останавливает украинскую колонну бронетехники, и командиры под давлением дают солдатам команду собрать затворы автоматов, чтоб понятно было, что никто не собирается ни в кого стрелять. Что, как, почему?

Уже после захвата Славянска наш Комитет патриотических сил Донбасса провел последний украинский митинг в Донецке. Мы все еще мыслили категориями мирного сопротивления, но акцию готовили как большую войсковую операцию — работали с властью, силовиками, неформалами, всеми, кто мог стать на защиту мирных протестующих, вплоть до криминальных авторитетов. Пригласили известных политиков из Киева для публичности, чтобы власть и правоохранители волей-неволей вынуждены были отнестись к митингу всерьез. Продумали новую локацию — площадку возле Дворца творчества молодежи на бульваре Шевченко: возможную атаку из захваченной облгосадминистрации можно было бы остановить, просто перекрыв мост через речку Кальмиус. Распространили в пророссийском лагере противоречивые слухи — в итоге в день акции вся эта публика забаррикадировалась в здании и сидела тихо, ожидая атаки «бандеровцев». Митинг был яркий, с тысячами флагов, наши девчонки украсили цветами щиты парней из частей Внутренних войск. Несколько моих друзей привели своих подруг в бронежилетах. Все прошло спокойно.

Через полторы недели, 28 апреля, группа во главе с Дианой Берг решила организовать еще один митинг. С КПСД они не сотрудничали и считали, что находятся в своем городе и своей стране: достаточно подать заявку на мероприятие, а об охране пусть болит голова у милиционеров. Когда они повели длинную растянутую колонну в несколько тысяч человек по улице Артема мимо захваченной облгосадминистрации, на них напали сотни боевиков с палками, арматурой и заточенными саперными лопатками. Избивали за желто-голубую ленточку на рюкзаке, за флаг Украины в руках, за вышиванку на теле. Милиция бездействовала. В еще выходивших газетах чаще всего печатали фото журналиста Жени Шибалова с окровавленной головой и портрет пророссийского боевика в маске и с саперной лопаткой, почему-то плотно примотанной скотчем к руке.

Несмотря на все свидетельства, московские издания опубликовали сообщения о том, что в Донецке какие-то фашисты напали на участников мирного шествия в поддержку России. Это было что-то из арсенала Геббельса, необъяснимое, на разрыв — там, в Москве, работало множество знакомых коллег, но они совершенно не стеснялись. Я поссорился с редакцией «МК», и в Донецк прислали собкора Марину Перевозчикову, которая в первый же вечер написала заметку о том, как «мирные» протестующие «мирно» пошли на штурм военкомата в Донецке, а их расстреляли из автоматического оружия. Ничего подобного не было, я на следующий день позвонил Перевозчиковой и спросил, где трупы? Она невозмутимо ответила, что диктовала заметку по телефону и говорила про оружие «травматическое», в редакции ошиблись, да и вообще она не обязана передо мной отчитываться.

В те же дни Лена Стяжкина, вместе с которой мы издавали «Говорит Донецк», отправилась в Москву, чтобы получить «Русскую премию» — ее наградили как писательницу, пишущую на русском за пределами России. Со сцены она произнесла речь — в апреле 2014 года это было еще возможно себе представить: Лена, выступающая в Москве, да еще и по-русски. «Единственный язык любви, который я знаю, — это русский, — говорила Стяжкина. — И он точно не нуждается в военной защите. Совершенно и абсолютно точно. Русский язык не нуждается в крови. Он нуждается в критиках, писателях, учителях, в детях. Он нуждается в нас. Тот, кто хочет завоевывать, силен до безумия, и способен завоевывать все, что считает нужным. Завоевать, наверное, сможет, но убить Украину на Востоке и Юге — нет. Потому что убить Украину — это убить меня, русскую и других, тоже русских».

Все вокруг происходило как в книжке по патологической физиологии — в ответ на внедрение чужого агента в больной организм тот отвечал местным воспалением, болью и разрастанием вокруг очага соединительной ткани (то есть линий блокпостов). Облгосадминистрация превратилась в невероятный гадюшник: там жили толпы маргиналов, которые приняли участие в разграблении гипермаркета «Метро» в районе поселка Октябрьский, этажи были забиты вещами и бутылками из-под элитной выпивки. Но Донецк казался еще относительно мирным. В Донецке существовал губернатор, который проводил встречи в принадлежащей лично ему гостинице «Виктория», была деморализованная милиция, которой все время подыскивали новых руководителей, и даже как-то действовала СБУ. Одновременно в Горловке бесчинствовал с вооруженными отрядами какой-то Игорь Безлер, бывший советский десантник, последние годы работавший охранником; в Славянске арестовывал и убивал людей Стрелков; а в моем городе руководил «контрразведкой» бывший офицер по фамилии Здрилюк с позывным «Абвер». И с ними никто не мог ничего сделать.

В апреле 2014 года в Горловке депутат Владимир Рыбак сорвал во время митинга чужой флаг со своего горсовета. Его поймали, отвезли в Славянск, там пытали и убили. Тело Рыбака нашли в речке Казенный Торец вместе с трупом 19-летнего студента из Киева Юрия Поправки — их утопили еще живыми. Двое друзей Рыбака, оппозиционные депутаты горсоветов Мариуполя и Славянска Александр Ярошенко и Олег Зонтов провели целую спецоперацию: заехали через блокпосты вместе с женой погибшего к славянскому моргу, опознали тело и тут же вывезли из города его супругу; отдельно эвакуировали тело Рыбака, чтобы похоронить. С Сашей Ярошенко я играл в футбол в медицинском институте, с Олегом Зонтовым тоже был знаком. Славянск был рядом всю жизнь. Рассказы о каком-то боевике с позывным «Прапор», который вспарывал животы задержанным только за то, что они украинцы, просто вводили в ступор. Равно как и зверские убийства людей, с которыми ты был знаком через одного человека.

В какой-то момент все это безобразие, которое именно так и выглядело для всего мира, решили поправить из Москвы. Я хорошо помню этот день: 16 мая я зашел в гости к своей бывшей подруге Алене Блохе, и она радостно сказала мне, что скоро все закончится цивилизованным путем. По ее словам, Москва прислала управленца из правительства Московской области с корнями в донбасском городе Снежное, который должен стать «премьер-министром ДНР»; с ним едет охрана из спецназа, и они сейчас быстро наведут порядок — очистят облгосадминистрацию, ликвидируют боевика с позывным «Абвер», Стрелкова и Безлера. «У нас тут будет цивилизованная Донецкая республика, и мы по ее подобию сейчас кусок за кусочком начнем отламывать от Украины!» — с улыбкой сообщила моя собеседница, которую при новом премьере должны были назначить пресс-секретарем: это обещало прекращение нападений на местных журналистов и начало какого-то «уважительного сотрудничества».

Однако если местным кровь, насилие и фекалии на столах администрации уже примелькались, то приезжий москвич, увидев реальную картину происходящего, решил остаться неизвестным и уехал, не появившись перед народом. На замену ему явился никому у нас не известный московский пиарщик Александр Бородай — его и объявили «премьер-министром». С составом правительства возникли сложности: его решили, «как положено», представить «парламенту», то есть сборной солянке из непонятных людей, которые первыми успели зарегистрироваться в качестве депутатов в захваченном зале заседаний Донецкого областного совета. Может быть, кому-то они казались смешными, но были и другие мнения — однажды командир «Первого медицинского отряда ДНР» сказала мне так: «Они все герои! Они первые пришли и положили на регистрацию свои паспорта! И было это шестого апреля, когда все еще прятали свои лица от СБУ, не то что документы!»

К середине мая все эти депутаты ниоткуда уже чувствовали свою значимость. И когда в зале им в качестве министра образования и науки представили Татьяну Мармазову, проректора Донецкого национального университета и депутата Донецкого городского совета, крупную фигуру в Партии регионов, депутаты начали на нее и других местных регионалов орать матом, обзывая «предателями и пособниками олигархов». Мармазова, дама с характером, просто послала эту толпу подальше и ушла из зала, а заодно и из «правительства». В итоге в опубликованном в интернете списке «министров ДНР» Мармазова была, и в списках всевозможных украинских санкций, получается, тоже, а в реальности на этой должности не проработала и дня.

Алена Блоха действительно стала пресс-секретарем Бородая. Она должна была примирить «ДНР» хотя бы с местной прессой, сделать картинку на месте чуть более цивилизованной. Продержалась она меньше двух недель: несмотря на наличие «правительства», каток насилия продолжал движение, вооруженные люди захватывали и громили редакции телекомпаний в Донецке и Макеевке, а потом напали на две старейшие городские газеты — «Донбасс» и «Вечерний Донецк». Руководителей изданий общими усилиями через некоторое время освободили, но газеты выходить прекратили, а их коллективы выехали из Донецка.

Вскоре, взяв с собой детей, уехала и Блоха — в Крым, откуда написала покаянный пост в фейсбуке о сложении с себя полномочий. Это был стандартный ответ дончан на происходящее: все потянулись к морю, чтобы спрятаться от безумия на отдыхе. Люди почему-то были уверены, что всем управляют «какие-то политики» и к началу учебного года, разумеется, «все это» обязательно кончится. Курортный Бердянск жил как в последний раз: люди обильно тратили, пока хватало денег, — свободного жилья в городе не было.

Мы все время жили в режиме ожидания — происходящего с нами просто не могло происходить, недоразумение должно было разрешиться. Ждали даже не чуда, а отрезвления Москвы, поэтому последней битвой между мирными формами решения противоречий и надвигающейся войной стали выборы президента Украины 25 мая. Мы думали так: вот они кричат про переворот на Майдане и нелегитимную власть, а мы проведем легитимные выборы так, чтобы не подкопаться, — и все наладится!

В отличие от «референдума» о независимости «ДНР», на этих выборах открылись все избирательные участки. Группы прикрытия, включая службу безопасности Андрея Алеши, обеспечивали охрану доставки и вывоза бюллетеней. Однако сложностей возникало много: до Горловки где были люди Алеши, например, бюллетени просто не смогли довезти. Сложности были и в Донецке, где к тому моменту появилось множество новых бойцов — непонятных чеченцев и осетин, вошедших в батальон «Восток». В день выборов мои друзья из Комитета избирателей Украины устроили, как всегда, штаб мониторинга нарушений избирательного законодательства в прекрасном отеле Park Inn на бульваре Пушкина. Ближе к обеду на ресепшене отеля появились люди с автоматами в камуфляже, и наблюдатели, среди которых была и моя жена, выскочили через боковой вход босиком на бульвар, бросив все имущество и документы.

Я быстро приехал и вошел в гостиницу: не могу объяснить почему, но в те дни я как будто чувствовал себя немного бессмертным, словно вокруг снимали приключенческое кино и стреляли холостыми. На самый крайний случай я имел в кармане фирменное удостоверение «Московского комсомольца».

Оказалось, что захвата отеля не было: просто бывший народный депутат Украины из Днепропетровска Олег Царев зашел в приличное место попить кофе в сопровождении вооруженной автоматами охраны. Той весной Царев метался между украинской оппозицией и работой на Россию. До 1 мая он еще был кандидатом в президенты Украины, потом снялся с гонки и обосновался в Донецке, где пытался вскочить в так и не взлетевший проект «Новороссия». Царев должен был быть спикером объединенного парламента всех отторгнутых у Украины регионов — и в этом качестве получил охрану. Я прошел прямо сквозь них, нашел комнату КИУ, собрал там обувь и сумочки девчонок: уже привык, что русские крайне неуверенно себя чувствуют перед любым начальством или просто нагловатыми людьми.

Выборы президента получились консенсусными: все понимали, что избранный глава нужен, и голосовали преимущественно за лидера гонки, Петра Порошенко — он уверенно победил в первом туре и лидировал во всех регионах Украины. При этом не голосовал уже аннексированный Россией Крым, а в Донецкой области поучаствовать в выборах смогли чуть больше 105 тысяч человек из 688 тысяч зарегистрированных — 15,37 % избирателей.

А потом, на следующий день после президентских выборов, собравшаяся в Донецке разрозненная солянка российских отрядов без твердого общего командования решила провести свою большую операцию. Главной ударной силой были бойцы то ли ГРУ, то ли ФСБ — одновременно с группой Стрелкова в город в рамках стратегии гибридной войны был переброшен отряд спецназа «Искра». Вот эти как бы крутые воины утром 26 мая пошли брать новый гражданский аэропорт, а тылы им обеспечивали враждующие между собой группировки из Донецка и Горловки.

Времена были мутные, и в условиях полного раздрая в силовых ведомствах Украины казалось вероятным, что очередной объект вооруженным русским сдадут без боя. Однако мы знали, что в аэропорту находятся ребята из элитного 8-го полка спецназа — мой друг Дима Ткаченко, их земляк по городу Кропивницкий, каждый день возил им воду и еду. Когда чеченцы с автоматами выгнали из здания аэропорта таможенников и охранников и заняли крышу, все начало происходить очень быстро: над крышей возникли спецназовские вертолеты и смели оттуда чужих бойцов с пулеметами. Пара ракет пролетела мимо крыши и приземлилась в четырех километрах рядом с красивым пешеходным мостом через железную дорогу, побило стекла, погиб гражданский человек.

Элитные русские бойцы в большинстве своем ретировались в свои КАМАЗы и сбежали. Между прикрывавшими их отрядами не было никакой координации — в итоге по КАМАЗам, откуда бойцы «Искры» палили во всех вокруг, дружно ударили силы батальона «Восток»: русский спецназ полег в скоротечном бою со своими. Тела изрешеченных людей свезли в открытый морг областной клинической больницы имени Калинина, где я когда-то работал. Там были сделаны знаменитые фотографии: медик с дымящейся сигаретой в руках стоит перед грузовиком с грудами тел в камуфляже.

Убитых было, по разным источникам, от 38 до 50, но никого из них не хоронили в Донецке. Только потом всплыла мемориальная доска в Сергиеве Посаде Московской области с именами «воинов-интернационалистов, погибших в первом бою за Донецкий аэропорт».

После выборов и этого боя у местных активистов как будто кончился завод. Все начали быстро разъезжаться (железная дорога работала до августа), а в Донецке один за другим стали возникать «подвалы» — места, где без всяких юридических оснований и полномочий держали захваченных украинцев. Самым известным стала «Избушка» — подвал областного управления СБУ, где расположился батальон «Русская православная армия»: его бойцы бахвалились тем, как они забивают пленным в колени гвозди. Позже я встретился с человеком, который просидел там больше месяца, после чего его перевели в другую «тюрьму», в подвал под Областным телецентром. Оттуда его при очередной проверке очередного случайного «начальства» так же случайно выпустили, узник отправился на вокзал и поехал себе в Днепропетровск. По его словам, самый сильный страх он пережил в поезде — в Ясиноватой вагоны проверяли вооруженные «ополченцы», он ждал, что его просто убьют, но состав начал трогаться, и бойцы повыпрыгивали на перрон, не дойдя до него буквально пару метров.

Это соседство пыточных и скоростных электричек, модных кафе, городского транспорта, яркого солнца — главное воспоминание начала лета 2014 года.