Дом на линии огня. Хроника российского вторжения в Донбасс

ГЛАВА 2 Донбасс православный

«К тебе в Донецк приедет наш Сережа Бычков, прими его, пожалуйста!»

Дело было в 2003 году. Посреди рабочего дня из Москвы мне позвонил уважаемый человек — один из руководителей региональной франшизы «Московского комсомольца». Про Бычкова я, разумеется, слышал, но не видел его ни разу.

Живая легенда «МК», Бычков возглавлял отдел религии и имел серьезный авторитет среди православных. Официальная церковь относилась к нему хуже: Бычков все время привлекал к ней нежелательное внимание. Сначала он расследовал убийство своего духовного учителя Александра Меня — самого популярного священника перестройки зарубили топором прямо у дома осенью 1990 года, преступников так и не нашли. Потом Бычков написал в «МК» серию статей о том, как церковные структуры, пользуясь предоставленным властями правом беспошлинной торговли, ввозят в Россию сигареты и алкоголь: именно из этих материалов возникло прозвище будущего патриарха Кирилла (Гундяева) — «табачный митрополит».

Бычков позвонил мне в восемь утра и сказал: «Дима, я тебе тут завтрак заказал — на десятом этаже гостиницы Донецкого металлургического завода. Приезжай быстро, есть что обсудить!» Сразу после этой фразы он положил трубку, а номер не определился. Проблема заключалась в том, что этажей у заводской гостиницы было всего четыре — в чем я и убедился, когда прибыл на проходную. В Донецке в те годы вообще было немного отелей: когда с «Шахтером» играть в Лиге чемпионов приехала римская команда «Лацио» во главе с Хуаном Себастьяном Вероном (каждый мальчишка в Донецке знал, что этот аргентинец обошелся своему клубу в умопомрачительные по тем временам 18 миллионов долларов), их поселили в старый советский отель «Шахтер». Обнаружив в своих номерах тараканов, игроки провели всю ночь, играя в бильярд, а на следующий день вынесли уже настоящий «Шахтер» с разгромным счетом. Короче говоря, гостиниц, где бы подавали завтрак на десятом этаже, в городе просто не существовало — и я бестолково метался по Донецку, пока Бычков не перезвонил и не сообщил мне адрес: оказалось, что поселили его в обычной панельной высотке в 50 метрах от моего дома — несколько верхних этажей в одном из ее подъездов были отведены под полусекретный отель.

Бычков прибыл к нам не один, а в составе целой делегации, причем доставили ее в Донецк частным самолетом. Москвичей было человек восемь, вокруг них суетились какие-то важные пожилые дядьки в костюмах. На меня особого внимания никто не обратил: я уже тогда начал неосознанно следовать принципу, который помог мне выжить после 2014 года, — молча вливался в любую группу людей, стараясь попасть в ее ритм, не отсвечивая и особо не выделяясь. Ну ходит какой-то помощник важного москвича и ходит. Когда я поднялся на десятый этаж, гостей как раз распределяли после завтрака, чтобы показывать «поле». Нам с Бычковым дали на двоих машину с водителем и отправили в город Красноармейск.

Делегация была непростой. В нее входили, например, профессор кафедры политологии МГУ, бывший депутат Виктор Аксючиц, в конце 1990-х курировавший работу государственной комиссии по перезахоронению останков царской семьи, а также знаменитый в то время сельский батюшка из Курской области (прославился он тем, что с его подачи две сестры из одной семьи убежали из дому в монастырь, несмотря на сопротивление родителей). Сам Бычков в этой компании тоже не терялся: его местные православные очень уважали как сподвижника Меня — еще в 1970-х они в составе большой группы единомышленников создавали воскресные школы, писали православные оперы и придумывали другие способы донести до детей слово Божье в условиях развитого социализма.

В Красноармейске, городке на 25 тысяч человек, нас подвезли к странному зданию. Выглядело оно как недостроенная панельная девятиэтажка, которую решили переделать в храм, совмещенный с православным культурным центром. В храме, как водится, проводились службы, но главным был православный образовательный центр для детей и взрослых. Пока детей учили Библии, их невоцерковленные мамы, жены шахтеров, вязали спицами в коридорах. В Красноармейск свозили лучших учителей и воспитателей из самых разных городов — вплоть до Владивостока. Бычков был в восторге, говорил, что таких мест больше в бывшем Союзе нет, и требовал от меня что-нибудь про центр написать. На что его директор мягко сказала: писать ни в коем случае не надо, а вот помочь можно — мол, попросите Леонида Владимировича не спускать нам поквартальные планы по количеству новых воцерковленных людей.

Я понял, о ком речь. Леонид Владимирович Байсаров, бывший директор огромной местной шахты, а теперь депутат Верховной Рады, властный советский дядька, был одним из самых заметных людей в группе донецких бизнесменов, которую полушутя называли «Православной Хезболлой». Они вкладывали огромные деньги в восстановление старых православных храмов в Донецкой области и в строительство десятков новых соборов, входивших в юрисдикцию Украинской православной церкви Московского патриархата. Были в этой группе и другие серьезные люди. Ее мотором считался Виктор Нусенкис, владелец многочисленных шахт и заводов, который, будучи долларовым миллиардером, по слухам, в конце 1990-х чуть не ушел в монастырь. А публично интересы бизнесменов отстаивал Геннадий Васильев — политический тяжеловес, который некоторое время даже был генеральным прокурором Украины.

Именно достижения «Православной Хезболлы» и интересовали приехавших в Донецк москвичей. Они оказались группой консультантов, которая должна была выписать дорожную карту для нового украинского общественно-политического проекта с далеко идущей миссией по воссозданию Союза славянских народов. Когда мы с Бычковым вернулись обратно в гостиницу, кто-то из них объяснил мне общую идею: «В Донецкой области больше 400 православных приходов — это как сейчас в Москве, понимаешь? В каждом приходе вместе со священником и попадьей кормятся дьякон, певчие и прочие воцерковленные люди — обычно до 12 человек. Это значит, что на любых выборах мы получаем 4800 подкованных, мотивированных, свято верящих в свое дело агитаторов. Да мы тут любые выборы перевернем в свою пользу!»

После полевых выездов гости начали обсуждать дополнительные меры, которые могли бы увеличить потенциальную электоральную базу: создание массовой политической партии, запуск не менее массовых бесплатных газет и общенационального телеканала, другие инициативы по воцерковлению населения. В какой-то момент один из участников дискуссии, пожилой местный товарищ в костюме, все-таки обнаружил среди гостей незнакомого журналиста, после чего меня с негодованием выгнали.

Вскоре с подачи московских консультантов в Украине появились партия «Держава» и общенациональный телеканал «Киевская Русь». Они позиционировали православие как главную религию Украины, консервативную общественную скрепу, естественным следствием которой должен стать союз с Россией и Беларусью. Свою ближайшую конкретную задачу партия видела в создании отдельной фракции в Верховной Раде после очередных парламентских выборов. Чтобы этого добиться, только в Красноармейском районе Донецкой области еженедельно печатали православную газету тиражом 100 тысяч экземпляров.

Свое приключение я честно попытался обсудить с офицером СБУ — мы познакомились, когда выпивали в одной компании и чуть не попали вместе в большую драку. Он не поверил, но обещал навести справки, а через пару дней равнодушно сообщил: да, секретная гостиница есть, движение в ней тоже есть, но «это русские работают, все нормально». И правда — в начале 2000-х русские в Украине совершенно не воспринимались как угроза. В Донецком областном управлении СБУ некоторые офицеры просто хвастались вторым российским паспортом — это был такой оперативный шик: мол, если какая проблема с управлением собственной безопасности или обвинениями в коррупции, то граница в сотне километров и пути отступления уже подготовлены.

Телеканал «Киевская Русь» получился откровенно скучным и вторичным. Партия «Держава» тоже не взлетела: на следующих парламентских выборах в моем Калининском районе Донецка, где как раз построили несколько новых церквей, доморощенный политический проект набрал всего 1,5 % голосов. Разумеется, о том, чтобы пройти в Верховную Раду по партийным спискам, речь не шла — и с годами ситуация не менялась.

Однако Виктор Нусенкис не сдавался. В структуре его металлургического концерна существовал целый издательский дом: под эгидой пресс-службы Донецкого металлургического завода выпускались газета «Донбасс православный», ежемесячный цветной журнал для верующих «Живой родник» и детское издание «Радость моя». Каждый год в области проводились просветительские проекты и конкурсы. В Донецке реконструированный Дворец культуры металлургов превратили в Центр славянской культуры, окруженный красивым кованым забором. Рядом воздвигли памятник изобретателям кириллической письменности Кириллу и Мефодию, а в 2011 году заложили храм святых благоверных князей Петра и Февронии на 1200 молящихся одновременно — это была самая амбициозная православная стройка в Донецке.

Иногда казалось, что Нусенкис сходит с ума. Например, существовал проект создания в самом центре миллионного города, на последнем этаже офисного здания металлургического концерна «Энерго», домового монастыря афонских старцев: пусть молятся над громыхающими трамваями, ощущая запах пирожков из расположенного на первом этаже «православного гастронома». Эту идею так и не воплотили в жизнь: начавшаяся в 2014 году война уничтожила донецкий бизнес Нусенкиса. Храм Петра и Февронии все-таки достроили к середине 2010-х — в нем проходят богослужения, но главным, кафедральным храмом епархии он не стал.

Планы нарастить влияние в Донбассе через церковь не реализовались по нескольким причинам. Во-первых, его кураторы и исполнители действовали привычными командно-административными методами, а для дел духовных они, как выяснилось, не вполне подходят. Один мой знакомый — отец Александр, настоятель одного из храмов в Волновахе, ранее служивший в церкви на шахте имени святой Матроны Московской, — вспоминал, что ощущал во время службы жуткую пустоту: церковь наполняли шахтеры, которых попросту обязывали туда ходить. «Храмы существовали на деньги Нусенкиса: он платил коммуналку и зарплату священникам, — объяснял отец Александр. — Настоятелю не надо было думать, придут люди или нет, он мог и при пустом храме служить и знать, что каждый месяц ему будет приходить зарплата в 15 тысяч гривен — а до войны это было почти две тысячи долларов! Нусенкис хотел заставить людей поверить в Бога, но это невозможно — ведь это Господь приводит человека к себе, а мы только создаем условия. А Нусенкис исходил из того, как работает бизнес: «Я вкладываю средства — должен получить результат, 150 новых причащающихся каждую неделю». И голодных людей из забоя начальство гнало в храм на причастие, потому что нужен был результат».

Вторая причина провала «державного» проекта оказалась еще проще: влияние РПЦ в Донбассе было откровенно преувеличено, наш регион совершенно не был православным. Я помню, как одни мои знакомые музыканты, эмигрировавшие в Германию, как-то приехали на родину, чтобы крестить трехлетнего ребенка со своими местными друзьями — это были такие же музыканты, актеры самодеятельного театра, врачи, вроде как культурная элита Донецка. И вот эта компания умудрилась выбрать для крестин единственный в городе храм Украинской греко-католической церкви. «А какая разница? Священник очень душевный, остальное — уже не так важно», — объяснял один из участников церемонии. Он вообще не понял, из-за чего сыр-бор: церковь с маковкой, без шпилей, с иконами — значит, все нормально.

Религиозную ситуацию в регионе подробно изучал Игорь Козловский — бывший декан факультета религиоведения Донецкого института проблем искусственного интеллекта, а также основатель движения донецких йогов и президент Федерации ножевого боя; интеллигентнейший человек с твердым моральным стержнем и непростой судьбой. После 2014 года он остался в Донецке, потому что нужно было ухаживать за младшим сыном — солнечным мальчиком с синдромом Дауна. В январе 2016 года люди из «министерства госбезопасности ДНР» сломали дверь в квартире Козловского и арестовали его, объявив, что нашли дома у уважаемого ученого гранату. Козловского спасали всем миром — отпустить его просил даже известный своими пророссийскими симпатиями президент Чехии Милош Земан. В итоге, проведя почти два года в заключении, Козловский вышел на свободу в результате обмена.

Мне удалось несколько раз поговорить с ним в Киеве. Козловский объяснял, что российским консультантам пришлось столкнуться с очень непривычным ландшафтом. После развала СССР на территории Украины осталось 50 % всех зарегистрированных в огромной стране религиозных организаций — в России, для сравнения, всего четверть. К тому же еще в апреле 1990 года Украина приняла крайне либеральное религиозное законодательство: регистрация общин была максимально упрощена, все получили полную свободу проповедовать свою веру и поддерживать любые связи с зарубежными религиозными центрами. При этом учет верующих фактически запретили, потому что религия — это личное дело. Никому не приходило в голову спрашивать о вере даже руководителей государства. Александр Турчинов, в середине 2000-х возглавлявший СБУ, а в 2014 году недолго исполнявший обязанности президента, — прихожанин церкви Евангельских христиан-баптистов. Бывший президент Петр Порошенко воцерковлен в ПЦУ — Православной церкви Украины (из-за того, что Константинопольский патриархат предоставил ей автокефальный статус, РПЦ пошла на разрыв с мировым православием). Какой веры придерживается действующий президент страны, еврей по происхождению Владимир Зеленский, никто не знает.

По словам Козловского, в Донецкой области после распада Советского Союза случился настоящий религиозный взрыв: к 2014 году количество религиозных общин здесь выросло почти в 10 раз — с 180 до 1780. Рядом отлично себя чувствовали университет кришнаитов, буддисты, духовное управление мусульман «Умма» (сказалась крупная татарская диаспора), множество протестантских церквей. Во всей стране было только два региона, где крупнейшие конфессиональные церкви (православная и греко-католическая) были в меньшинстве: Киев и как раз Донецкая область. Считать, что этот сложный мир можно повернуть к Москве, построив полсотни новых, не особо людных церквей со священниками на зарплате, могли только недостаточно информированные граждане РФ.

Вместе с Нусенкисом этот банкет оплачивал миллиардер Вадим Новинский — уроженец Новгородской области, он в 2012 году получил украинское гражданство и вскоре стал депутатом Верховной Рады, а в 2022-м уехал в Европу и продолжил финансировать борьбу РПЦ за приходы Украины уже оттуда. По украинским законам любая религиозная организация может сменить подчинение (то есть перейти в другую церковь), если за это проголосует абсолютное большинство ее членов — то есть две трети прихожан. Как их считать, никто точно не понимает, поскольку учет верующих по закону вести не нужно, но вокруг этих собраний в последние годы идут настоящие битвы: как юридические, так и рукопашные. На свободных территориях оставаться в РПЦ, которая активно поддержала войну против Украины, прихожане не очень хотят. А на украинских территориях, оккупированных Россией, целые епархии просто переводят в юрисдикцию РПЦ без малейшего протеста со стороны Украинской православной церкви Московского патриархата.

Как уже бывало в истории Российской империи, вместо колоколов в итоге заговорили пушки.