Дом на линии огня. Хроника российского вторжения в Донбасс

ГЛАВА 17 Неестественный отбор

«Консьержи говоришь пропали в доме. Автоматики закончились для призывников. Смешно, что русские путают слова «полуниця» и «паляниця». А когда людям на наших освобожденных территориях жрать нечего тебе смешно было. А тебе то комфортно. Ну-ну…»

Я ни буквы, ни знака не изменил в сообщении моей знакомой сотрудницы пропаганды «ДНР» Лены Блохи. Тогда, в мой день рождения, 10 марта 2022 года, она написала мне в последний раз. В сообщении сквозила угроза — мол, еще встретимся после войны.

В Мариуполе к тому времени уже прицельно разбомбили собранные для эвакуации людей автобусы, уничтожили третий роддом. В большинстве домов не было ни воды, ни электричества, ни интернета. Город практически безнаказанно разносили авиацией и артиллерией, с суши и с моря. А Лена раздражалась на меня из-за консьержей.

Я в тот момент писал репортажи из Киева, где крепко завис. Моя жена попала под свой первый артиллерийский обстрел еще в 2014 году, она боялась их сильно и иррационально. Со дня начала вторжения и до 16 марта она не смогла ни разу заставить себя выйти из квартиры — единственный раз решившись сходить в магазин, вернулась от лифта: вдруг представила, что его разбомбят, отключат свет, он сломается, а дети останутся в квартире.

В магазин выходил я, чтобы купить еды, просто какой-нибудь — поставки в огромный город, на который шла армия врага, почти прекратились, к тому же в первые дни люди судорожно закупали все впрок, на случай долгой осады. Писал о том, что видел. Писал о Славянской гимназии в соседнем дворе, на фасаде которой повесили огромный плакат с надписью «Русский солдат, не стреляй! Здесь дети!» — само обращение к иноземным захватчикам в спальном районе столицы на третий день войны хорошо передавало панику. Писал о том, как мои друзья, медиаменеджер Леша и его любимая Маша, помогали большому волонтерскому складу-хабу Территориальной обороны — единственному на левом берегу Днепра. «В — по-украински это значит «пшеничный хлеб», и россиянам действительно трудно это выговорить: в украинском языке много таких слов, из них филологи в те дни составляли вычурные пароли и отзывы для блокпостов.

Ну и о консьержах тоже писал, да. В нашем доме они были из сел Черниговской области — там шли бои, электрички не ходили, и наши Вера Николаевна и Зоя Михайловна перестали доезжать до работы.

Эти репортажи я передавал в «Новую газету» (потом их оттуда, как и фронтовые тексты Лены Костюченко, законопослушно удалили). Как выяснилось, за ней следили и в Донецке — и почему-то глубоко оскорбились. Видимо, им эти картинки казались слишком благополучными.

В самом Донецке в тот момент и правда были проблемы посерьезнее — в городе пропала вода. Коммуникации региона были неразрывно связаны, и на протяжении всех восьми лет локальной войны воду никому не отключали, а международные посредники из мониторинговой миссии ОБСЕ регулярно договаривались о технологических перемириях, чтобы ремонтировать линии электропередачи и насосы на подъемах, латать поврежденное бетонное русло канала под Горловкой. А под Авдеевку, на ничейную полоску степи между позициями, где оказалась Донецкая фильтровальная станция, миссия Международного Красного Креста регулярно завозила хлор — сначала жидкий, а потом порошковый, чтоб при попадании снарядов этим «химическим оружием» никого не убило.

Сразу после признания «Л/ДНР» Россией 21 февраля 2022 года Минские соглашения перестали действовать. Международные миссии ОБСЕ и ООН покинули Донецк и Луганск. Российские стратеги рассчитывали на блицкриг, устраивали массированные артиллерийские обстрелы — считали, что через неделю-другую власть в Киеве поменяется, вся страна будет оккупирована и захваченные критически важные объекты можно будет передать для ремонта гражданским — а там пусть у них голова болит.

В феврале 2022 года при наступлении на Торецк российская артиллерия положила ЛЭП под поселком Шумы, что обесточило насосы канала «Северский Донец — Донбасс». Вода перестала идти в Горловку, Донецк, Макеевку и дальше. Потом бои шли вдоль русла канала под Горловкой, Бахмутом, Часовым Яром — и русло как гидротехническое сооружение фактически исчезло, до сих пор оно представляет собой скорее оборонительный рубеж. Дамбу Оскольского водохранилища — главного источника воды для канала «Северский Донец — Донбасс» — россияне взорвали во время наступления в апреле 2022 года. Водоем площадью 122 километра перестал существовать. Сейчас, спустя годы, на его бывшем дне происходят бурные процессы — возвращается экосистема русла реки Оскол, какой она была до 1957 года.

«Даже если дамбу восстановить, нужно минимум три года, чтобы водохранилище наполнилось, — рассказывал мне эмигрировавший бывший директор канала. — И даже как линия обороны русло не годится. Мы для него специальные плиты делали толщиной всего четыре сантиметра — фортификационная ценность, боюсь, нулевая. Есть такое хорошее украинское слово «тендітний» [тонкий, нежный]. Он же как живой организм, наш канал: воду сбросили — значит, берега сдвигаются».

Так в Донецке кончилась вода — и стали появляться новые социальные практики выживания. Появились благополучные и не очень районы: в центре, «где правительство», воду давали чаще, но там чаще и стреляли. Стало престижно жить в своем доме — в огороде можно сделать деревянный туалет. Вдоль улиц поехали водовозки с «технической водой», которую нельзя пить, но можно использовать для санитарных нужд в квартире. Мой друг Иван владел маленькой дачей за городом. Там у него летний душ — теперь он стал роскошью. Когда потеплело, он стал ездить на дачу ночевать, а его городская четырехкомнатная квартира превратилась в капкан.

Тем временем из города стремительно исчезали мужчины: многих спешно мобилизовывали, остальные прятались. После того как патрули несколько раз забрали мужиков из очередей за водой, с полными тяжелыми баклажками (пластиковыми бутылками от пяти до 20 литров) стали ходить только женщины. «Знаешь, это очень видно: идет женщина, тянет эти баклаги, а дверь подъезда приоткрывается — и, хоп, мужские руки их забрали внутрь!» — рассказывал мне местный человек. Появились шутки: «Любовь — это когда он несет твои баклаги на девятый этаж». Их именно на верхние этажи носить и приходилось: даже когда вода была, она часто не добивала выше четвертого этажа, так что в подвалах высоток делали специальные «врезки» — места, куда могли прийти жители сверху и набрать воду. «Столичный уровень» водного комфорта — это работающий лифт, в хрущевских пятиэтажках его нет по проекту.

Появилась и новая этика — воду теперь обязательно носили с собой, чтобы помыть руки. В рюкзаках, портфелях, сумках обязательно лежало несколько пачек влажных салфеток. Особо шиковавшие при деловой встрече первыми предлагали влажную салфетку собеседнику.

Кафе продолжали работать, но к туалету персонал относился нервно: важно, чтобы клиент не пошел «по-большому» и не израсходовал слишком много воды. Вообще, в условиях, когда носить воду на этаж — тяжелая работа, сложилась особая унизительная практика дефекации: в унитаз клали специально раскроенный полиэтиленовый пакет, по окончании процесса складывали его особым образом, убирали, плотно обернув, в другой пакет и выбрасывали в мусорный бак (ни в коем случае не в мусоропровод!). Правда, иногда такие пакеты оказывались рядом с подъездами — на один такой как-то наступил мой друг адвокат Виталий Омельченко, который переехал в Донецк из своего оккупированного села после начала вторжения. Он сгоряча сделал замечание пожилой соседке, а та в ответ пригрозила сдать его в «МГБ ДНР», кричала, что он «укроп» и «шпион» — ездил «на Украину»!

На оккупированной территории воду в теплосети пробовали подавать из шахтных отстойников-прудов. Но шахтная вода прибывает в эти пруды как раз для очистки, она слишком грязная — сильно соленая, с примесью нефтехимии от затопленного оборудования и остатками гниющей древесины от брошенных в воде крепежных стоек. «Стройками века», за которые громко отчитываются оккупационные СМИ, в Донецке оказались установки, которые готовят воду к подаче в теплосеть и уменьшают засоленность. Осенью 2022 года к населению стали обращаться с просьбами — не сливать воду из батарей для промывки унитазов. К 2025 году «глава ДНР» Денис Пушилин уже объявляет о подготовке «нетривиальных решений», которые подразумевают, что шахтную воду признают «ограниченно годной» и запустят уже не в батареи, а в водопровод.

Новая жизнь напрочь убила ранее процветавший бизнес по посуточной сдаче квартир — как объяснить российскому военному или приезжему командировочному все эти проволочки с баклагами и правилами испражнения? Теперь гостей и командировочных принимали отели, которые вложили деньги и завели в зданиях крупные емкости с водой. Со временем возник новый бизнес для хозяев квартир — установка баков с водой на лестничных площадках, но эта опция работает только там, где вода до них добивает.

С запуском водоводов из Дона удалось выстроить относительно предсказуемый режим подачи воды — три раза в неделю по паре вечерних часов. Вся жизнь людей подчиняется этому графику, поскольку в эти два часа нужно успеть постираться, сходить в туалет, помыться и набрать воды впрок. Правда, в разных районах и ситуация разная. Один из моих собеседников, назову его Игнатом, жил в Пролетарском — это район на отшибе, рядом с объездной дорогой, на противоположной от фронта стороне Донецка: все его довоенные минусы теперь стали плюсами. Сюда дончане с деньгами на время перевозили в арендованные квартиры семьи из центра города, здесь заполнялись классы в школах, работал крытый каток с секциями хоккея и фигурного катания, был даже пивной ресторан со своей пивоварней. Игнат жил на втором этаже — воду было носить невысоко, он рассказывал, что дают ее с полудня, а по особенно удачным дням случается даже хороший напор: тогда он запасал 190 литров, которых ему с женой могло хватить на неделю с запасом (по европейским нормам одному человеку на все нужды необходимо 100 литров воды в день). Питьевую воду покупали отдельно, в магазине или автоцистерне, по 0,03 доллара за литр — но и ее можно было пить только после кипячения.

Совершенно другая ситуация была у Антона, жившего в одном из шахтерских поселков Макеевки в своем доме с огородом. Он с гордостью говорил, что перестал следить за графиком подачи воды — поставил себе две бочки на 500 литров и горя не знает. «Одна бочка от тещи досталась, а вторую солдаты четыре месяца назад привезли — из Мариуполя, говорят, что из «Азовстали», там еще буквы какие-то были, — хвалился Антон. — Ты вот никогда не поймешь, как это: знаешь, что твоя бочка теперь полная, и все — чувствуешь себя по-настоящему богатым человеком!»

«Я завтра наношу воду из лифта, потом помою голову и послезавтра выйду с тобой на видеосвязь!» — говорила мне, в свою очередь, моя родственница: это было уже в 2025 году, хилые водоводы из Дона начали давать сбои, и график подачи опять стал непредсказуемым. Моя сестра (наши связи были крайне запутанны, их помнила моя покойная бабушка, но мы друг друга называли просто) жила одна в трехкомнатной квартире на девятом этаже панельного советского дома. В ее подвале установили «врезку», но условия элитные: связки пятилитровых фляг можно доставить в квартиру лифтом.

«У нас праздник был в честь дня памяти узников концлагерей, мы провели множество мероприятий с детьми, а вам такое можно? — продолжала сестра, работавшая школьной учительницей. — Мы надеемся до Нюрнбергского процесса над вами еще дожить!» Она имела в виду, что судить будут украинцев. Я в ответ предложил ей провести открытые уроки рядом с местными российскими концлагерями — вот хотя бы на улице Светлого Пути в Буденновском районе Донецка, там можно постучаться в ворота «Изоляции» и сразу получить «экскурсию» на пару лет. Родственнице ответ не понравился. Мы решили поговорить в другой раз.

С началом вторжения изменился и человеческий состав оккупированных территорий. Конечно, он менялся все восемь лет — десятки раз переворачивая с ног на голову и обратно жизнь подневольного населения, обрушивая промышленность и восстанавливая ее, готовя людей то к украинским выборам, то к присоединению к России, не доводя ни один проект до конца, оккупанты выковали совершенно новое качество народа. Последний отсев перед большой войной произошел даже не по политическим, а по экономическим причинам: когда заводы и шахты почти встали, мужчины массово поехали на вахтовую работу — на шахты Воркуты, металлургические комбинаты Липецка, карьеры Кузбасса, да и просто на любые подработки в Ростов-на-Дону. Это снова разделило людей — на тех, кто «бросил семьи» и кормит их дистанционно со второй зарплатной карты Сбербанка, предусмотрительно оставленной у супруги, и тех, кто «остался с семьей», но получал частями свои 8–10 тысяч рублей в месяц, живя в реальности на деньги жены. Страты по-разному выживающих друг друга недолюбливали, совсем как «заукраинцы» и «сепаратисты». Те, кто уезжал, были чаще всего далеки от политических споров, но они стремились хоть к какой-то свободе, проявляли какую-никакую, а все же инициативу! Среди них были мои друзья из типографии — к 2022 году компания переехала в РФ и кормила своих сотрудников, собирая заказы на длинной трассе от Сочи до Москвы.

Вахтовикам в итоге повезло — те, кто работал в России зимой 2022-го, не попали под мобилизацию. А она в Донбассе была особенная — абсолютно тотальная, жестокая, беспредельная. Мужиков забирали целыми сменами после бани в шахтах и на заводах, студентов, собравшихся на лекции в университете, увозили автобусами без оглядок на медицинские комиссии и прочие формальности. За три дня в армию призвали всех, кто был в зоне доступности системы «ДНР» — работал в бюджетной сфере, проходил диспансеризацию, состоял на любом учете.

Всех этих безропотных, покорных, отутюженных годами неестественного отбора мужчин одевали во второсортную форму, выдавали им железные каски, кому автоматы, а кому и трехлинейные винтовки Мосина образца вековой давности с такими же старыми снайперскими прицелами — так они смотрелись солиднее. Новобранцев не пускали в кое-как воевавшие восемь лет, сбитые и обстрелянные части двух армейских корпусов — из них формировали отдельные полки со своими особыми номерами, начиная с 1000. Возможно, предполагалось, что эти сугубо условные боевые формирования возьмутся за контроль захваченных территорий, будут стоять на блокпостах, осуществлять первичную фильтрацию нелояльного украинского населения…

Но получилось, что большинство этих полков горячие донецкие «полководцы» бросили в лобовые атаки на Марьинку, Авдеевку и Мариуполь. На подготовленные отборные части ВСУ, закопавшиеся за восемь лет обороны в сталь и бетон. Кому-то хотелось показать Москве быстрые успехи накануне неминуемой победы. Той весной я встречал следы этой «железноголовой пехоты» везде — в Харькове только что выбравшийся с оккупированной территории мужик рассказывал мне, как солдаты «ДНР» «обменяли» соседскую машину на две банки тушенки. О том, как они встречали плохо одетых военных с оккупированных территорий, вспоминали и мариупольцы, сумевшие выехать из города, и жители городка Приморск Запорожской области, где блокпосты с «дээнэрами» встали на въезде и выезде из города.

Там, где «полки» попадали в бой, они просто массово гибли. Пощады оккупанты не давали никому — в марте и апреле посыпались сообщения о гибели артистов филармонии, Донецкого цирка. Для нас, журналистов, особенно прозвучала смерть Толика Жарова, бывшего журналиста газеты «Донецкие новости».

Толя был невысоким лысеющим мужчиной лет пятидесяти с постоянным застиранным полиэтиленовым пакетом в руках. Он часто и подолгу болел, жил с нездоровой мамой и, когда приходил его день рождения, оставлял в редакции список желаемых подарков — он состоял из годового запаса сердечных препаратов. Толя в городе был такой один — работал там, куда пошлют, тихо и добросовестно делал новости, но раскрывался, когда писал по любимому краеведческому профилю. Все свободное время он проводил на развалах рынка возле моста к парку Щербакова, там можно было найти все: редкий пригласительный на торжественный вечер в Оперном театре в честь 70-го дня рождения Сталина, значок к 10-летию Донецкого трамвайно-троллейбусного управления, старую групповую фотографию или газету. Он был певцом городских исторических мелочей.

От мамы он не уехал, остался в Донецке и работал в «министерстве информации ДНР» — тоже делал что-то незаметное и иногда свои любимые исторические репортажи о старом Донецке. Я как-то его встретил с тем же пакетом в руках в толпе на площади Ленина — он очень испугался и выдохнул, только когда я сказал, что у меня пока есть аккредитация, докладывать обо мне не надо.

Этот добрый маленький человек погиб в Мариуполе в первых числах апреля или раньше — тела из той мясорубки вывозили не все. Какой-то мудак написал о нем текст на «Украине. ру»: мол, Толик Жаров в свои 52 года поднял пулемет, стрелял очередями по украинскому ударному вертолету и погиб, прикрывая товарищей. Мариуполь наступающие со стороны Крыма российские войска окружили на исходе первой недели войны, до ближайших украинских позиций от осажденного города было 122 километра — представить там «украинский ударный вертолет» мог только совсем завравшийся человек. Как и то, что пожилой сердечник Толя Жаров был в состоянии высоко поднять пулемет.

Мобилизация продолжалась не один день. Людей ловили на улицах, рынках и основных перекрестках — посты автоинспекции между городами всегда угрожали опасностью. При этом на границе с Ростовской областью существовал свой режим: российские пограничники не обращали внимания на местные «мобилизации» и пропускали всех мужчин, однако на подходе к границе стоял вагончик с сотрудниками МГБ, которые отлавливали потенциальных бойцов для «мясных штурмов». Это словосочетание — «мясные штурмы», когда на чужие позиции просто бросают живую силу волна за волной, — сначала стало общеупотребительным именно в «ДНР», а потом уже в России. Две реальности — оккупационная и российская — стремительно сближались. Может быть, к ужасу жителей Москвы и Санкт-Петербурга, но и к удивленному удовлетворению оставшихся на месте жертв оккупации.

Мой товарищ в Макеевке был типичным полукриминальным предпринимателем — торговал тем, что в конкретный момент давало деньги: краденым угольным коксом, чугуном, металлоломом. Потом полностью перешел на обменные операции — заводил украинские пенсии через криптобиржу в «ДНР» уже рублями. Все эти «бизнесы» не предполагали никакой легализации — вот и мобилизационные патрули поймать Андрея не смогли: он жил в частном доме в шахтерском поселке, где все друг друга знали; чужих тут видели сразу. Узнав, что в его направлении движется патруль военкомата, Андрей садился на велосипед и просто уезжал.

Были и те, кому удавалось избегать мобилизации легально. Блогер Александр Болотин, которому я когда-то мимоходом помог выйти из тюрьмы, теперь возил с собой в машине приговор по своему делу на 25 листах — «экстремистов» в вооруженные силы отправлять было нельзя! (Для полноты картины стоит добавить, что, как только ситуация чуть нормализовалась, Александр Болотин ушел воевать против ненавистной ему Украины в качестве офицера и заместителя командира взвода. А как же его 25 страниц приговора? «Да как-то взяли! Сейчас везде людей не хватает»)

То было время похорон — причем умирать эти подневольные люди должны были практически бесплатно, без каких-либо контрактов, документов, компенсаций по факту гибели или ранения… При этом они сами и их близкие смотрели телевизор и очень хорошо понимали, сколько миллионов рублей получают российские семьи, потерявшие кормильца, по ту сторону границы. Убитым в оккупации в лучшем случае полагались деньги на гроб от их подразделений.

Было, правда, одно исключение. Летом 2021 года в Донецк приехал Евгений Юрченко — ветеран войны в Афганистане, бывший сотрудник спецслужб, бывший гендиректор большой российской телекоммуникационной компании «Связьинвест», бывший вице-губернатор Воронежской области, который теперь должен был оживить вроде бы уже похороненную горно-металлургическую промышленность в статусе «главного инвестора»: его так и называли местные СМИ. Предыдущие лица на этом «посту» украли все: товарные запасы, сырье, металлолом, ну и оборотные средства, разумеется. Чтобы снова запустить такую махину, понадобилось больше 300 миллионов евро. К началу 2022 года на Енакиевском металлургическом начали уже выплавлять приличные объемы чугуна. Юрченко был новым явлением для «Л/ДНР», первой ласточкой грядущих перемен: человеком из России с известным прошлым, который не прятал имени и лица.

Всю захваченную махину металлургических комбинатов, коксохимических заводов и шахт переименовали в ЮГМК — Южный горно-металлургический комплекс. И этот самый ЮГМК здорово отличился в первые месяцы вторжения: там выплачивали семьям своих убитых мобилизованных сотрудников один миллион рублей, а серьезно раненным — по 500 тысяч рублей. Это примерно 15 и 8 тысяч долларов по тогдашнему курсу — умопомрачительные по меркам «ДНР» деньги!

В сентябре 2022 года Владимир Путин повысил ставки — решил объявить оккупированные территории частью РФ. За неделю на скорую руку организовали «референдум» — такие «волеизъявления» без присутствия избирателей на оккупированных территориях научились делать еще с 2014 года. Теперь, согласно российской Конституции, в состав страны целиком вошли четыре области Украины — включая те их части, которые никогда не были подконтрольны РФ.

Для подневольного населения это вылилось в тектонические сдвиги: их признали «россиянами», то есть стали выдавать не только паспорта, но и деньги! Те из военных, кто уцелел за первые полгода мясорубки, сразу превратились в самую высокооплачиваемую скрепу на этих территориях — в боевых частях на руки теперь получали до 170 тысяч рублей в месяц, а семьям убитых после страшной бумажной волокиты стали выдавать «президентские» пять миллионов.

Параллельно россияне запустили кампанию по пересчету пенсий: очереди на сдачу документов растягивались на пять месяцев, размер российских пенсий определяли пенсионные фонды по всей РФ (местным доверяли только формировать пакеты документов), что тоже занимало время, зато потом многие стали получать немыслимые по местным меркам выплаты в 20 тысяч рублей, в два с лишним раза больше, чем было при «ДНР». Два миллиона пенсионеров теперь были включены в огромный документооборот: написание заявлений, сбор справок, получение новой пенсии и через это — выстраивание лояльности. На новых оккупированных территориях перед перерасчетом пенсий была уравниловка — всем носили по 10 тысяч рублей в месяц «социальной помощи», тех, кто ее не принимал, сразу относили к «нелояльным».

Ну и самих россиян здесь стало гораздо больше. С июня 2022 года молодые чиновники средней руки, часто из школ «лидеров России», которые организует Кремль, массово поехали на всевозможные посты на оккупированные территории — гласно, важно, без стеснений и оглядок на возможные санкции. Работа на оккупированной территории из стыдного занятия превратилась в обязательное звено любой успешной карьеры в РФ. Министрами и руководителями назначали людей, которые до того Донбасса или Запорожской области никогда даже не нюхали. Во главе оккупированных регионов для виду оставили узнаваемые лица главных местных предателей — вроде того же Дениса Пушилина; насколько они контролируют окружающие финансовые потоки — большой вопрос.

Пришедшие на оккупированные территории Украины законы РФ принесли новые порядки и в места не столь отдаленные — в колонии, СИЗО, «подвалы» и концлагеря. В донецкие «органы» тоже пришло новое руководство — и после короткого аудита многие заслуженные в «ДНР» «следователи», «судьи» или «оперативники МГБ», набранные из ранее судимых за криминальные преступления, просто потеряли работу. Министерства внутренних дел, силовые ведомства и суды «ДНР» тупо закрыли, а потом открыли подразделения Следственного комитета, ФСБ, российские суды, куда взяли чуть более половины местных — остальных отсеяли как неквалифицированных неудачников.

В тюрьмах к уголовникам и «политическим», много лет ждущим обмена, добавились украинские военнопленные, для которых освободили несколько колоний строгого режима, и гражданские из фильтрационных лагерей. Для заключенных ввели форму, им стали иногда давать рис. «Еще кормят теперь в столовой, а не в бараке, заставляют петь по пути на еду, — рассказывала мне мать одного из донецких политзэков. — Всю свою собранную за годы одежду и подпольные телефоны отобрали, надзирателям шевроны российские налепили, а узникам робы выдали русские — свои теперь можно только носки и трусы черного цвета, не больше двух предметов».

Люди, арестованные пять-шесть лет назад за проукраинские настроения, обновленному начальству стали просто неинтересны — в их слепленных под пытками признаниях было не разобраться, а ведь теперь их нужно было еще и судить по российскому законодательству. Так многие «старые узники», ждавшие по шесть-семь лет суда «ДНР» в следственных изоляторах, вдруг оказались на свободе — некоторым удалось выехать из оккупации и рассказать, что с ними делали в застенках.

В 97-й колонии в Макеевке до 2014 года в специальном бараке камерного типа держали пожизненных заключенных, а при «ДНР» сюда определили политических и некоторое количество коррупционеров из числа силовиков. После того как дела начали пересматривать, несколько десятков человек оттуда вышли на свободу. Я нашел пятерых — арестованные еще в 2017 году, когда в «ДНР» были кнопочные телефоны, украинские паспорта и четко работающие в обе стороны блокпосты, они походили на попаданцев из фантастического романа: проведя несколько лет в другой страшной реальности, они обнаружили свою родную совершенно изменившейся.

«Я вышел 23 октября 2023 года, иду и не понимаю что происходит: весь город течет, — рассказывал мне Сергей Москаленко, ученый, просидевший в СИЗО «ДНР» ровно шесть лет. — А это отопление включили, и все трубы потекли. Дальше — Донецк, заросший весь какой-то, грязный, и чего-то не хватает — вот забор вокруг завода «Точмаш» пропал, украли? Разрушений много, а главное, в общественном транспорте, за рулем легковых автомобилей, микроавтобусов, везде — женщины. И на остановках тоже только они, мужиков нет вообще. Я, чтобы набраться впечатлений специально первые дни просто ходил по Донецку — во-первых, стало много чужой речи, появились буряты, много женщин вот в этих платках, хиджабах. Во-вторых, мне следователь говорил, что без паспорта РФ я не смогу жить, но оказалось, это не совсем так. Соседка моя говорит: «Серега, а у тебя права есть? Старенькие, украинские? Нормально! Будешь меня на рынок возить, работу тебе могу найти — сторожем будешь дежурить на шестьсот рублей в день станции технического обслуживания». Ну, этого на еду бы мне хватило…»

До войны Сергей Москаленко закончил аспирантуру Донецкого политехнического университета, защитил диссертацию и возглавлял лабораторию в НИИ, а с 2016 года возил людей и продукты через линию соприкосновения. Арестовали его за «содействие терроризму» и без суда держали в «Изоляции» и 97-й колонии. Сейчас он как беженец находится в Германии, мы встречались с ним во Франкфурте-на-Майне.

С другим бывшим заключенным 97-й колонии, Сергеем Протасовым, мы пересеклись возле Киевского института сердца: он проходил там реабилитацию после возвращения на свободную украинскую землю. Очень худой, словно свитый из крепких тонких веревок мужчина, Сергей поминутно затягивался сигаретой. В нем чувствовалась чисто тюремная привычка всегда соизмерять свои слова с окружающей обстановкой: сперва мы молча пили кофе в небольшой шумной кофейне, а потом, по его просьбе, пошли говорить в мою машину, где точно нет чужих ушей.

Образование Протасова ограничивалось 11 классами школы, но до войны в родном регионе Донецкой области он смог стать успешным фотографом — снимал школы и детские сады, делал родителям фотосессии любимых чад. Так он зарабатывал вплоть до конца 2014 года, пока война окончательно не сломала его бизнес. После этого Сергей стал заниматься перевозками — возил людей из родного Шахтерска в Харьков и обратно. Стартовал в пять утра, ехал в одну сторону целый день, набирал клиентов через интернет и жил на два города, на двух территориях: на оккупированной и на свободной, украинской.

Арестовали его в ходе операции спецслужб еще во времена Александра Захарченко. По словам Протасова, в «МГБ ДНР» поймали двух военнослужащих «народной милиции ЛНР», которые якобы по заданию Украины должны были убить Александра «Ташкента» Тимофеева. С задержанными и их кураторами повели игру: «киллеры» стали просить у своих вывезти их на подконтрольную Украине территорию. Водителем оказался Сергей — он просто попал не в то место не в то время, это даже его следователь понимал. Протасова задерживали целой группой захвата, в заключении он провел пять лет, три месяца и девять дней.

После освобождения Сергей, так и не взявший российского паспорта, нашел себе квартиру в Енакиево, платил за аренду 5000 рублей в месяц (примерно 70 долларов). Помогал с ремонтом дома хозяйке квартиры, занимался всевозможными «шабашками». Потом нашел через знакомых работу в пекарне — но не вывез: «Тяжелый труд, не по моему возрасту».

«В Донецке об убитых много не говорят, — вспоминал Протасов. — Хозяйка моей квартиры, к примеру. У нее год назад муж погиб на войне — умер после тяжелого ранения в госпитале, забрали на мобилизацию с завода, всю смену его шух-шух — и забрали. А теперь сын пошел на контракт, воевать: обсуждается это так, будто он на заводе работает, на смену ходит. И таких много. Отношение простое — убьют так убьют. Их пачками там кладут: только и слышно вокруг: «брат погиб», «кум погиб», «сват погиб», а дальше — точка, никакого обсуждения, молчок! Как будто человек в санаторий поехал или на заработки и не вернулся. Я там в Донецке год пробыл, и это все реально напрягает, как будто все вокруг немного «того»».

Сергей не хотел жить среди сумасшедших, получать паспорт для сумасшедших, пересекать границу, попадать в любые места, где у русских бывает проверка документов. Он год прятался в своей квартирке в Енакиево. В 2024 году из СИЗО вдруг выпустили иорданца доктора-уролога Харашеха — тот быстро убедил Протасова, что вдвоем ехать надежнее: если одного арестуют, другой, по крайней мере, расскажет близким. На одном из участков государственной границы России и Украины, между Брянской и Сумской областями, россияне сделали гуманитарный переход в одну сторону — как раз для таких потенциальных партизан, как узники тюрем «ДНР» или любые другие нелояльные граждане. Идея ехать парой оказалось разумной: Протасов границу прошел и рассказал, что иорданца россияне не выпустили — свидетельство о браке с украинкой на украинском языке им показалось недостаточным доказательством связи со страной. Харашех смог выехать и попасть на родину, но уже потом, с помощью волонтеров и своего посольства, с новым паспортом Иордании и через Москву.

Эти ребята из СИЗО МГБ пропустили все вторжение — схваченных на блокпостах жителей Мариуполя после фильтрационных лагерей отправляли в специальный концлагерь, военнопленных в следственный изолятор не помещали, в камеры даже слухи об уничтожении целых городов просто не доходили.

На улицах Мариуполя людей расстреливали без процедур и допросов следователей — за косой взгляд, содержимое телефона, татуировку или самое страшное — любые непонятные мозоли на теле. Я расскажу одну такую историю.