Дом на линии огня. Хроника российского вторжения в Донбасс

ПОСЛЕСЛОВИЕ Мариуполь, Латвия

Я дописывал эту книгу в Латвии, в своем первом отпуске со времен начала российского вторжения в Украину. Media Hub Riga — латвийский проект, поддерживающий независимых журналистов во время войны, — пригласил меня с семьей на пару месяцев в рамках программы по борьбе с профессиональным выгоранием. Я и правда теперь пишу с большим трудом, не более трех часов в день.

В Риге я первый раз с начала полномасштабного вторжения собрал вместе всех своих четверых детей. Старшему, Мише, уже двадцать, он заканчивает третий курс в Вильнюсском университете. Изучает международные отношения, социологию и очень интересуется тем, что не работает в нашей войне, — международным гуманитарным правом. Когда я пишу эти строки, он сдает экзамен, пишет на примере Косово о правосудии переходного периода. Средний сын, Семен, в будущем году закончит школу и тоже присматривается к старейшему учебному заведению Литвы. Со мной мои дочки — в июле Квитане исполнится пять, а Вире десять лет.

Я вспоминаю: к 2014 году мы как раз купили мальчишкам по раскладному диванчику. Мишка уже вешал на стены постеры футболистов, третий год ходил по персональному абонементу на матчи «Шахтера» на «Донбасс Арену» и по специальной программе лояльности клуба получил право заказать надпись на своем персональном кресле в детском секторе стадиона. Он выбрал слова «Вратарь Миша» — для своего возраста он был перспективным голкипером, я его возил как-то на персональное занятие к великому Юрию Дегтяреву, простоявшему на воротах «Шахтера» семнадцать сезонов (тому самому, у которого когда-то брал интервью в самом начале истории «МК-Донбасс»). Потом в своих донецких командировках я теоретически мог зайти на стадион, но так и не заставил себя найти Мишино кресло — это ощущалось как что-то невозможное, словно искать памятник на кладбище.

А мой второй сын Сема в 2014-м должен был пойти в Донецке в первый класс — существовала вероятность, что в школу рядом с одной из ледовых арен хоккейного клуба «Донбасс»: там делали класс для будущих хоккеистов, куда его готовы были взять.

Ничего этого не случилось. Сема пошел в первый класс во Львове, хоккей из его жизни ушел. Миша немного поиграл в юношеских командах клуба «Колос» из Коваливки — это село под Киевом, клуб играет в Украинской премьер-лиге. Диванчики в Донецке для обоих сыновей теперь будут явно маловаты. В 2022-м Миша нашел в Киеве свою соседку по парте украинского лицея в Донецке, Дашу, но встретиться с ней не успел — после 24 февраля их снова разбросало по Европе. Право на квартиру, в которой стоят те диванчики, РФ за моими детьми не признает.

Мои дочки не знают Донецка, они родились в Мариуполе. Старшая — в том самом роддоме 3-й городской больницы, который разбомбили 9 марта 2022 года; кадры последствий этого обстрела разошлись по всему миру. Младшая — в перинатальном центре Мариуполя: его просто разрушили артиллерией в уличных боях без камер фотографов и лишних свидетелей.

В день, когда я пишу эти слова, мы возвращаемся после отпуска в Киев. Отдохнуть, совсем не работая, у меня не получилось. Нам нужна была в Латвии кое-какая медицинская помощь, и, чтобы ускорить процесс, я начал искать знакомых — и, конечно, нашел. В юрмальской больнице работает моя однокурсница по медицинскому Лена Якунина, она единственный врач во втором терапевтическом отделении. Лена выехала из оккупации — до этого она работала в терапевтическом отделении городской больницы Красного Луча, это Луганская область Украины.

В Латвии после 2022 года оказалась большая группа украинских медиков: 107 врачей-специалистов, 52 стоматолога, 61 медсестра. Эти люди получили право на работу в местных больницах сразу по приезде, без лишних вопросов и проверок, без знания латышского языка и местных реалий: юридически это называют термином «как есть». Кто-то принимал больных с первого дня, кто-то начал это делать официально спустя два месяца, но как «волонтер» вживался в местную больничную жизнь с первых дней. Разумеется, постепенно украинское министерство предоставило латышам всю необходимую информацию и документы, но работали люди сразу. И медицинскую документацию на латышском заполняли сразу, до любых языковых курсов — с помощью гугл-переводчика и отчаянного знания, что в этом мире возможно все.

Благодаря Лене мне удалось пообщаться с целой группой врачей, которые работали в самые горячие дни осады Мариуполя и узнают себя и коллег в кадрах оскароносного документального фильма «20 дней в Мариуполе». «Я помню их, мы их посылали сгоряча на хрен, этих операторов, что лезли под руку, — рассказывал мне один из них. — А того врача, что над умершим малышом сказал в камеру: «Покажите этому путинскому хуйлу глаза вот этого ребенка», мы вывозили 16 марта в нашем караване машин: он бежал из больницы через окно, русские его уже искали».

Так я познакомился и подружился с Валей и Вячеславом, которых теперь с гордостью могу называть друзьями. В феврале и марте 2022 года они были в областной больнице, куда привезли раненых рожениц после того, как в роддом, где родилась моя старшая, прилетела фугасная бомба. Вячеслав работал травматологом, Валя была терапевтом в поликлинике завода «Азовсталь» и с двумя детьми поехала вместе с мужем в его больницу в первый день вторжения: по их микрорайону уже била артиллерия.

Насмотрелись они всякого. «Моего мужа, травматолога, пытались на кесарево сечение послать — ни одного акушера на тот в момент в нашей больнице уже не было, — рассказывала Валентина. — Осталась старшая акушерка, медицинская сестра из отделения, она говорит: «Доктор, я вам все расскажу!» Хорошо, хирург нашелся, пошел на операцию».

«Медсестра мне тогда сказала: вы, доктор, главное — режьте и шейте, а я вам все покажу!» — добавляет Вячеслав, скупо улыбаясь. Он вообще мало говорит, почти не ест, пьет кофе и часто ходит курить. «Он после Мариуполя год практически молчал, выпаивали мужика», — сказал мне кто-то из его коллег.

«Через окна лезли беженцы и просили: «Дайте хоть таблетку, какую-нибудь!» — продолжает Валентина. — Я перерыла свою сумку, там осталось три таблетки цитрамона. Еще в больнице оставались запасы лекарств, которые назначались при пересадке почки. Кто-то припер эти ящики, наверное, от нефролога. Все надписи на французском, я читала и не понимала, зачем это все — нужны были обезболивающие и антибиотики в первую очередь. Шли люди из соседних домов с травмами, давлением, инсулина не хватало — это было страшно. Первыми умирали диабетики и те, кто был на искусственной почке, люди, которые нуждались во всяких специальных аппаратах и препаратах. Чтобы не вспоминать это, мы пытаемся забыть».

«Я помню, приезжает к администрации папа на машине, жена только родила у него, и она где-то на верхних этажах с ума сходит, — вдруг включается в разговор травматолог Вячеслав. — Тут обстрел, эта машина горит, здание горит, папа мечется по этажам в поисках какого-то корма для ребенка, ищет молочную смесь какую-то, а ее нет уже в больнице. Только и пользы, что машина его горит без него, под елочками. Помните елочки?» Я помню. Я сам там парковался, когда приезжал в больницу…

Семья Вячеслава быстро переместилась в больничные подвалы — муж беспрерывно работал, Валентина занималась детьми, дочкой 16 лет и десятилетним сыном. Поначалу они прятались в комнате рядом с малой операционной, но, когда морг переполнился, убитых и умерших от ран стали носить в соседнюю комнату. «Сын, помню, спросил, что это за пятна в коридоре, — вспоминает Валентина. — Я посмотрела, потом вдруг почувствовала сладкий этот запах и поняла, что нужно менять убежище».

«Я не знаю, как они все работали, таскали этих раненых в операционные на втором этаже, — говорит про работу мужа и его коллег Валентина. — Голод был страшный — вообще не было ничего. Утром с ужасом вставала и думала, что вставать не хочу, воды нет, двое детей у меня, мысли — где бы достать еду, детей покормить. А эти всё оперировали и оперировали!»

11 марта из больницы, забрав своих убитых, ушли бойцы полка «Азов». На следующий день в больницу приехали россияне: поначалу — какой-то спецназ, потом — части, сформированные в Донецке из мобилизованных украинских граждан. «Меня позвал радиолог, говорит: «Валя, я знаю, где есть еда!» Мы пошли мимо русских, морды отворачивали от них, а они хотели, чтоб мы их прямо благодарили за «освобождение». Первые были хорошо экипированные, спецназ. Они пошли дальше, а следом пришли «дээнэровцы». Один щелкнул автоматом и сказал мне: «Ты мне чего не радуешься? Я тебя, падлу, сейчас расстреляю!»»

«Мы побежали в отдел кадров и возле приемного покоя в какой-то комнате нашли еду в ведрах — сливки это были или сметана, вынесенные из [гипермаркета] «Метро», не знаю, — продолжает Валентина. — Потом нашли мороженые слойки в упаковках, уже размороженные. Мне не стыдно признаться, что мы мародерили в помещениях администрации — когда ты долго не емши, ты просто хватаешь еду! А этот радиолог мне вдруг говорит: «Слышишь, Валя, в подвале сидят наши врачи с детьми. Ты не хочешь им занести?» Там, в помещении барокамеры, были самые маленькие дети. Я к ним добежала, говорю: давайте тазик, я вам еду принесу».

Теперь Валентина, Вячеслав и трое их коллег работают в Лиепае — это приморский городок, одна из самых далеких от российской границы точек в Латвии: до нее тут 200 километров. Работают не только с латышами, но и с русскими пациентами (то есть с местными гражданами, которые говорят на русском) и россиянами, антивоенными беглецами с паспортами РФ. Все украинские врачи, кроме Вячеслава, который не смог сразу заниматься латышским после ужасов Мариуполя, уже знают здешний язык на уровне гораздо выше требуемого по закону B1. Но больше всего меня поразило даже не это.

Эти много повидавшие люди, специалисты с двадцатилетним опытом, довольные своей жизнью и положением в Латвии, попросили не указывать их фамилий и не фотографировать их лиц. В своем небольшом городе они уже известные люди — тут не так и много стоматологов, анастезиологов, травматологов, терапевтов, тем более из Украины. Дело было не в том, что врачи переживали за реакцию латышей на мой материал.

Они точно знают, что в этой жизни может случиться все. Они очень боятся, что Мариуполь повторится в Лиепае. И они спокойно рассчитывают: если российская армия придет в Лиепаю, в первые дни режим фильтрации, по опыту Мариуполя, будет еще толком не организован. Если по ним не будет зацепок в интернете — фамилий в первую очередь, лиц во вторую, — они успеют уехать дальше.

Они понимают, что война в Европу уже пришла.

30.05.2025

Юрмала