Его собственность. Контракт на год

Глава 13

Монетка, подброшенная в пустоте, замирает, не упав ни на одну сторону. Так и сознание Софьи зависло в невыносимой неопределенности. Она сидела в своей комнате, а старые фотографии лежали перед ней на столе. Печальные глаза Антонины. Серьезный взгляд маленького Сережи. Обрывок письма, полного отчаяния.

«Он все забрал...»

Отец забрал. Бизнес, статус, будущее. А потом, вероятно, выгнал женщину с ребенком, чтобы не делить наследство. Или... чтобы скрыть позор? Или чтобы не оставлять следов?

Она положила ладонь на снимок. Женщина с грустными глазами. Тетя Тоня. Она приезжала несколько раз, когда Соня была совсем маленькой. Привозила сладости. Потом она исчезла. Взрослые говорили: «Уехала. У нее своя жизнь». А дядя... дядя, брат отца, погиб в той самой аварии, после которой отец стал единственным наследником всего семейного состояния.

Теперь пазл складывался с леденящей душу четкостью. Сын изгнанной женщины вырос. Он взял фамилию матери — Долгов. И он вернулся. Не для денег. Для расплаты. Он методично разорял того, кто разрушил его жизнь, а потом забрал у него самое ценное — дочь. Чтобы она стала собственностью того, кого он выбросил на помойку.

Ненависть к Артему, такая жгучая и ясная, вдруг дала трещину. Ее место начала заполнять тяжелая, удушающая вина. Вина ее семьи. Дверь в комнату открылась неожиданно.

Она не успела спрятать фотографии. Только инстинктивно прикрыла их рукой.

На пороге стоял он. В простых черных тренировочных штанах и футболке, мокрой от пота на спине. Видимо, только что вернулся с какой-то поздней тренировки. Волосы были влажными, лицо — разгоряченным, но глаза... глаза были как всегда — ледяные озера, в которых тонуло всё.

Он заметил ее движение. Взгляд скользнул по ее руке, прижатой к столу, затем медленно поднялся к ее лицу.

— Что ты прячешь? — Его голос был низким, хриплым от напряжения.

— Ничего. Читала, — она попыталась отвести взгляд, но было поздно. Он уже шагнул в комнату.

— Встань. Отойди от стола.

Она замерла. Вина и жалость боролись в ней с инстинктом самосохранения. Она медленно поднялась, но не отошла, заслонив собой стол.

— Я сказал, отойди.

— Нет, — прошептала она. Это было первое открытое неповиновение за все эти недели.

В его глазах вспыхнуло что-то опасное. Он одним движением закрыл расстояние, схватил ее за предплечье и грубо отшвырнул в сторону. Она вскрикнула, споткнулась о ножку кровати и упала на колени.

Он не обратил на это внимания. Он наклонился над столом и увидел фотографии.

Всё его тело напряглось. Он замер, смотря на снимок женщины и ребенка. Дыхание его стало прерывистым, резким. Потом он медленно, будто в замедленной съемке, взял в руки тот самый обрывок письма. Прочитал. Костяшки его пальцев побелели.

Тишина в комнате стала физической, давящей. Софья, все еще сидя на полу, смотрела на его спину.

— Где ты это взяла? — спросил он, не оборачиваясь. Голос был настолько тихим, что она едва разобрала слова.

— В папке... которую Анжела принесла. С документами по «Нефертити».

Он резко обернулся. Его лицо было искажено такой ненавистью, что она инстинктивно отползла назад, ударившись спиной о тумбочку.

— Ты что, копалась в моих личных вещах? — каждое слово было как удар ножа. — Ты думаешь, это даст тебе власть надо мной? Ты думаешь, узнав, откуда растут ноги у моего к тебе отношения, ты сможешь манипулировать?

Она качнула головой, не в силах вымолвить слово.

— Это ничего не меняет! — крикнул он внезапно, и его голос прозвучал сдавленно, почти с надрывом. — Ничего! Ты все равно его дочь. Его плоть и кровь. И ты заплатишь за все. За каждый день, который она провела в нищете. За каждый взгляд, полный жалости. За ее слезы! Ты поняла?

Он говорил о матери. Его боль, годами спрессованная в лед, вдруг вырвалась наружу, обжигая всё вокруг.

— Я поняла, — тихо сказала она, поднимаясь с пола. Она стояла перед ним, хрупкая в своем сером халате, но уже не сгорбленная. — Я поняла, почему ты ненавидишь. И мне... мне жаль. Жаль ее. И тебя.

Эти слова подействовали на него, как пощечина. Он аж отшатнулся.

— Заткнись! — прошипел он. — Ты не имеешь права меня жалеть! Ты — часть этого! Ты — Захарова!

— Но я ничего не знала! — выкрикнула она в ответ, и в ее голосе впервые зазвучала не защита, а своя боль. — Я была ребенком! Мне было пять, когда тетя Тоня исчезла! Мне сказали, что она уехала! Я не виновата в том, что сделали наши отцы!

— «Наши отцы»? — он искаженно усмехнулся. — У нас нет общих отцов, принцесса. Твой — вор и подлец. Мой... — он запнулся, и в его глазах мелькнуло что-то, кроме ненависти. Глубокая, старая рана. — Мой был слаб. Он позволил всему этому случиться. А потом просто умер. Оставив нас одних.

Он снова посмотрел на фотографию, и его лицо на мгновение смягчилось, стало почти уязвимым. Это длилось долю секунды. Потом броня снова соскользнула на место, холодная и непроницаемая.

Он собрал фотографии и письмо, смял их в своем огромном кулаке.

— Это не должно было попасть тебе в руки. Ошибка. Которая больше не повторится.

— Артем, — рискнула она назвать его по имени без отчества. — Давай поговорим. Без... без всего этого. Я хочу понять.

Он посмотрел на нее так, будто она предложила ему отрезать себе руку.

— Говорить? С тобой? О чем? О том, как мой дядя, твой дорогой папочка, вышвырнул беременную жену своего брата на улицу, чтобы не делить наследство? О том, как мы жили в хрущобе, а она стирала белье богатым соседям, чтобы купить мне учебники? О том, как умер от недополученной медицинской помощи мой брат? И как она сгорела за считанные месяцы, так и не дождавшись справедливости? — Его голос снова набирал силу, становясь металлическим. — Ты хочешь это обсудить? Хочешь посочувствовать? Опоздала, Софья. На двадцать лет опоздала. Единственный язык, который понимают ваша семья — это язык силы. И потерь. Я забрал у него бизнес. А теперь заберу у него дочь. Всё.

— Но он мертв! — воскликнула она. — Он ничего не чувствует! Это между нами теперь! Только между нами!

Он замер. Ее слова, кажется, достигли какой-то цели. Он смотрел на нее, и в его взгляде шла борьба.

— Между нами ничего нет, — отрезал он, но уже без прежней убежденности. — Есть контракт. Есть собственность и владелец. Всё остальное — твои фантазии.

Он развернулся и пошел к двери, сжимая в руке комок бумаги — свидетельство своей боли.

— И забудь, что видела эти фотографии. Для твоего же блага.

Он вышел, хлопнув дверью.

Софья осталась одна. Колени подкосились, и она снова опустилась на пол, прислонившись к кровати. В голове гудело. Он подтвердил всё. Он — сын изгнанного дяди. Его месть — это не бизнес, это кровная вражда.