Его собственность. Контракт на год

Глава 6

В воскресенье весь пентхаус замер в предвкушении вечера. Даже обычно суетливая Анжела, приехавшая с папкой документов, вела себя с подчеркнутой, язвительной почтительностью.

— Вот список гостей, Софья Викторовна, — протянула она файл, едва скрывая усмешку в уголках губ. — Основные лица, их должности, кто с кем в ссоре, кто в интриге. Босс хочет, чтобы вы блеснули… ну, тем, чем можете. В общем, чтобы не опозорили.

Софья молча взяла папку. Она провела весь день, зарывшись в бумаги, зазубривая лица, имена, связи. Это напоминало подготовку к экзамену, от которого зависела не оценка, а ее физическое и, что страшнее, моральное выживание.

К пяти часам вечера в пентхаус ворвался вихрь в лице Милы-стилиста с целой командой: визажист, парикмахер, маникюрша. Их привезли в отдельном лимузине, как ценный груз.

— Ну, Золушка, превращаемся! — весело объявила Мила, расставляя по столам в гостиной чемоданы с инструментами. — Сегодня ваш дебют. Нельзя ударить в грязь лицом, а то принц рассердится.

Последние слова она произнесла с такой ядовитой сладостью, что Софью передернуло.

Ее отправили в душ, затем начался долгий, механический процесс преображения. Маникюрша выравнивала ей ногти, покрывая их прозрачным блестящим лаком. Визажист наносил тональную основу, тени, тушь — все в нейтральных, «естественных» тонах, как и приказывал Артем. На губах лишь блеск. Парикмахер укладывал ее все еще слегка влажные волосы в сложную, но сдержанную прическу, убирая каждую непокорную прядь.

— Не шевелитесь, душенька, а то все испортится, — ворчала парикмахер, закалывая очередную шпильку.

Софья сидела, как истукан, глядя в свое отражение в зеркале. Лицо постепенно превращалось в безупречную, холодную маску. Красивую, но безжизненную куклу, чуждую самой себе.

Наконец, Мила торжественно вынесла платье. Оно висело на бархатной вешалке, упакованное в прозрачный чехол. Это было платье-футляр из тяжелого темно-синего шелка, почти черного при определенном свете. Длина точно по колено. Рукава три четверти, вырез — скромный, треугольный у горла. Ни одного стразa, ни одной броши. Только безупречный крой, дорогая ткань и молния на спине.

— Наряд скромной, но дорогой содержанки, — с удовлетворением констатировала Мила, помогая ей облачиться. — Именно то, что надо. Ничего лишнего. Все внимание должно быть направлено на него.

Платье сидело идеально, подчеркивая новые линии ее тела — уже не худобы, а стройности, выточенной за недели тренировок. Оно было красиво, но тем не менее не переставало быть униформой ее унижения.

Когда она была почти готова, в гостиную вошел Артем.

Команда стилистов замерла, вытянувшись в почтительном, но любопытном молчании. Он был одет в смокинг, и это преображение было не менее поразительным. Спортивная мощь, скрытая под безупречной тканью, делала его очень харизматичным.

Он медленно обошел Софью, изучая каждый сантиметр. Его взгляд был таким же, как в первый день, — холодным, оценивающим.

— Волосы, — сказал он парикмахеру. — Чтобы ни одной выбившейся пряди.

Парикмахер засуетилась, больно затягивая шпильки.

— Губы, — он кивнул визажисту. — Блеск убрать. Матовое покрытие, едва розовое.

Визажист послушно стер блеск и нанес что-то новое. Губы стали сухими, чужими.

— Духи, — приказал Артем Миле. — Тот аромат, что я говорил.

Мила достала флакон без этикетки и брызнула в воздух перед Софьей. Запах был холодным, древесным. Совершенно не женский. Он напоминал аромат его парфюма.

— Хорошо, — наконец произнес Артем, когда аромат окутал ее. — Теперь вы готовы. Запомните: вы — мое продолжение. Вы не улыбаетесь без моей команды. Не смотрите ни на кого прямо. Отвечаете только на прямые вопросы, коротко и четко. Ваша задача — создавать нужное впечатление. Тихая, воспитанная, послушная. И моя. Любое отклонение от этого образа… — он не договорил, но угроза повисла в воздухе.

Он протянул ей руку. Не для поддержки, нет. Для того, чтобы надеть на ее запястье тонкий браслет из белого золота — простой, почти невесомый ободок, без замка.

— Это знак, — пояснил он. — Чтобы все понимали, что вы занята.

Они вышли.

Лифт, паркинг, темный лимузин.

Соня сидела, стараясь не смять платье, не испортить прическу. Он молчал.

Аукцион проходил в одном из старинных особняков, превращенном в музей. Лестница, устланная красной ковровой дорожкой, ослепительный свет софитов, щелчки фотокамер. Артем вышел первым, затем обернулся и подал ей руку, чтобы помочь выйти.

— Идем, — сказал он тихо.

Они вошли в зал. И сразу на них обрушилось внимание. Шепот, быстрые, оценивающие взгляды. «Это Долгов… А с ним… Боже, это же Захарова! Дочь… Что она с ним делает?»

Софья чувствовала, как ее щеки горят под слоем тонального крема. Она шла рядом с ним, опустив глаза, как и велел. Он вел ее сквозь толпу, здороваясь, обмениваясь парой слов с важными людьми. Представлял ее просто: «Софья Захарова». Без пояснений. И этого было достаточно. Все и так знали.

Она видела лица — бывших друзей отца, его партнеров, светских львиц. В их глазах читалось любопытство, жалость, презрение, плохо скрываемое удовольствие от ее падения. Одна пожилая дама, когда-то часто бывавшая у них в доме с мужем и восторгаюшаяся ее картинами, отвернулась, сделав вид, что не узнала ее.

Артем вел себя безупречно. Властно, уверенно, держа ее рядом как трофей. Он позволял ей брать бокал с водой, изредка наклонялся, чтобы сказать что-то на ухо — ничего значимого, просто для вида. Его дыхание обжигало ее кожу.

Во время самого аукциона они сидели в первом ряду. Он поднял табличку несколько раз, купив какую-то невзрачную картину и старинную брошь за суммы, от которых у нее замирало сердце. Каждый раз, прежде чем поднять табличку, он на секунду касался ее руки.

В перерыве к ним подошел мужчина лет пятидесяти. Она узнала его — Петровский, один из самых агрессивных кредиторов отца.

— Артем Викторович, рад видеть! — мужчина похлопал Долгова по плечу. — И с прекрасной спутницей. Софья Викторовна, вы просто прелесть. Как поживаете в новых… условиях?

В его голосе звучала неприкрытая похабность. Софья почувствовала, как ее тошнит.

— Софья чувствует себя прекрасно, — холодно парировал Артем, незаметно, но властно придвигая ее чуть ближе к себе. — Она ценит стабильность и порядок.

— Ах, порядок… Да, вы, Артем Викторович, знатный… упорядочиватель, — Петровский хихикнул, его взгляд скользнул по фигуре Софьи. — Ну, не буду мешать. Удачи на торгах.

Когда он отошел, Артем наклонился к ее уху. Его губы почти коснулись кожи.

— Видишь, какая ты ценная? — прошептал он так тихо, что услышала только она. — Даже у таких развалин, которые старше твоего отца, вызываешь большой интерес. И он не будет тобой просто любоваться, он мечтает обладать послушной куклой.

Её передернуло от мерзости, которую она представила. Его слова, его близость, этот весь блеск и ложь — все давило на нее неимоверной силой.

Аукцион был двойным. Она поняла это в конце. Не стоили эти предметы искусства на самом деле таких неприличных сумм. Продавалось что-то другое, что-то, о чем знают избранные, под видом этих лотов. И Долгов купил два лота. За баснословную сумму.

Последним испытанием стала фотосессия. Фотографы умоляли «господина Долгова с дамой» сделать несколько кадров у камина. Артем согласился. Он поставил ее перед собой, его руки легли ей на плечи — тяжело, властно. Вспышки ослепляли.

— Посмотрите на камеру, дорогая, — сказал он громко, для всех. И добавил тихо, чтобы слышала только она: — Улыбнись. Или я заставлю.

И она улыбнулась. Пусто, красиво, как манекен. Глаза остались мертвыми. Щелчок камеры запечатлел этот снимок: могущественный мужчина и его прекрасная кукла рядом.

Дорога назад прошла в абсолютной тишине. В пентхаусе он скомандовал: «Примите душ. Жду в кабинете через пятнадцать минут в одном халате».

Соня смыла с себя макияж, подсушила волосы и, надев ненавистный халат, пошла к нему.

Когда она вошла, он стоял у окна с бокалом виски.

— Подойдите.

Она подошла.

— Разденьтесь.

Это не было неожиданностью. После всего сегодняшнего это казалось логичным завершением. Софья слишком долго морально к этому готовилась и он сам, возможно, не понимая, оказал ей услугу в этом. Благодаря ему, она бездумно стянула халат, оставаясь своими мыслями далеко отсюда. Под ним ничего не было — ей не предоставляли белья.

Ей не было стыдно. Больше нет. Пусть смотрит. Пусть пользует, если захочет. Но от нее он не дождется эмоций.

Он долго смотрел на нее при свете одной настольной лампы. Потом подошел, взял ее подбородок и заставил посмотреть на себя.

— Сегодня ты была идеальна, — сказал он. Перестал обращаться на «вы». — Но внутри ты ненавидела каждую секунду. Я это видел. И это хорошо. Ненависть, вот что мне нужно от тебя. Ее можно использовать. Завтра мы начнем учиться ее направлять. А теперь… отблески вечера нужно стереть.

Коснулся ее губами, сначала за ухом, потом провел языком по скуле и поцеловал, грубо вторгаясь в ее губы. Через мгновение, перехватил ее за талию и прижал к себе, а сам наклонившись, болезненно смял губами сосок.

Она зажмурилась, укусив губу до крови, чтобы не издать ни звука. Он заметил это и провел пальцем по ее губам, размазав кровь.

— Тише, моя собственность, — прошептал он. — Ты не должна шуметь.

После он отпустил ее.

— Я не трахаю тех, кого хочу подарить. Иди к себе, — он отвернулся, а она сфокусировав взгляд, ненавистно смотрела на него.

Подарить? Ее?