Фракиец. Экспансия

Глава 12

На Олимпе.

После воскрешения тело Черепа вновь дернулось, и по нему словно волной прокатилась дрожь. Его глаза, закатившиеся под веками, резко открылись. Распахнувшись, они уставились перед собой зрачками, еще невидящими, огромными и темными от остаточного ужаса. Застывшие на несколько мгновений глаза метнулись из стороны в сторону, а когда успокоились, в них вновь воцарился разум.

Жрец с гораздо большим интересом, чем другие, наблюдал за ожившим. В уголке его обожженного рта мелькнуло, что-то вроде удовлетворенной усмешки, и чему-то молча кивнув, он вернулся к ближайшему раненому.

Сидевший рядом Смотритель, наклонившись, помог Черепу приподняться. Придерживая за плечи, он прислонил к себе друга, еще с неверием разглядывая своего соратника. Но, тревога уже ушла, и черты лица Смотрителя разгладились. Череп с глухим шлепком хлопнул себя рукой по свежей плоти лба. Его пальцы скользнули по лбу и, немного дрожа, спустились к дрожавшему лоскуту кожи на месте носа.

— С возвращением из объятий Отца Тьмы, — произнес Смотритель. Немного отстранился, но по-прежнему придерживая Черепа одной рукой, он повернулся к Пелиту и низко поклонился:

— Благодарю за спасение.

Пелит, склонившийся над раненым, поднял голову:

— Я всего лишь скромный слуга Кронида, и коли жаждешь отблагодарить, — он чуть наклонил голову, его взгляд на миг встретился с глазами Смотрителя, — то жертву воздай в храме Зевса в Афинах.

Жрец снова перенес внимание на раненого перед собой и зашептал, что-то похожее на молитву. Его голос словно обволакивал раненого, даруя тому облегчение. Прислушавшись к его шепоту, я различил слова молитвы, которую он бормотал: — Ибо милость, дарованная тебе сегодня, исходит не от этих рук, а от Его безграничной воли.

Отвернувшись, я стал наблюдать, как собиратели трофеев рыскают посреди поля боя. Их сгорбленные фигуры копошились среди обломков и тел, словно черные муравьи на падали. Они постоянно звенели подобранным оружием и кропотливо срезали доспехи. Затем с интересом принялся следить за легатом. Отдав последние распоряжения деканам, тот решительной походкой направился к поверженному мной гиганту. Остановившись напротив, Марк Туллий поднял руку, и через пару мгновений воздух перед ним задрожал, а исполин начал расплываться. Массивные ноги и развороченный торс гиганта слегка дрогнули, и следом мгновенно, словно отражение в озере, тронутое рябью, они испарились. По всей видимости, части гиганта переместились в пространственное хранилище легата. На месте, где только что высилась обрушенная стальная статуя, остались лишь маслянистые пятна.

Ленивая мысль пробралась в разум, пробившись сквозь завесу усталости, давившую на веки. Если кровавый бог мертв, то и жрец его уже окончательно мертв. А раз так, — мысль заструилась быстрее, сметая лень, — то и трофей, затянутый тугой петлей и висевший на моём предплечье, полностью в моей власти.

Призвав справку, с радостью обнаружил, что у кольца действительно пропала привязка. И не будь я облачен в доспех, то мог бы и заглянуть внутрь. По здравому размышлению, решил скафандр пока не отзывать в карту, а то мало ли, вдруг придется снова сражаться.

Но, опасения, к счастью, оказались напрасны. Никакие твари не выползали из темных расщелин, не поднимались из-под груд трупов. Лишь пронзительный леденящий ветер гулял по выжженному полю, да одинокие крики неведомых существ эхом отзывались в багровых скалах.

По прошествии часа, отмеренного неторопливым движением алого солнца по небу, все трофеи были собраны в бездонные торбы, а сгоревший самоход и взорванный гигант так же исчезли, как и первый исполин. Легионеры, что были отправлены в дозоры, благополучно вернулись.

И тогда Марк Туллий, отдав последнее распоряжения, медленно прошёлся оценивающим взглядом по нашему поредевшему воинству. Остановившись перед свободным пространством, легат взмахнул рукой. Воздух перед ним вздыбился и затрепетал, словно шерстяная хламида на ветру. Сперва явилась ослепительно белая трещина, которая, возникнув словно молния, не погасла, а стала расползаться вширь и ввысь. Из нее хлынул поток чистого золотистого света и свежего дуновения ветра.

И перед нами, прямо в багровой пустоте соткался проход. Его края мерцали, как воздух над жаровней, а в центре просматривался величественный храм Зевса на Олимпе. Мраморные колонны храма, отполированные до ослепительного блеска, сияли под ласковым солнцем, как и убранство лагеря подле него.

— Шагом марш! — прогремел голос Марка Туллия, хриплый от напряжения, но налитый силой. Он не выкрикнул слова, но эта команда, отточенная, как лезвие и тяжелая, как кусок льда, рухнула на притихший строй. Рухнула и растаяла, освободив напряженные сердца. — Впереди нас ждет достойный пир, триумф и достойные награды!

Наше воинство колыхнулось, словно изможденный, но еще живой зверь, почуявший близость логова. Передние щиты, обожженные и иссеченные, пришли в движение.

И стройными, пусть и не безупречными рядами мы принялись заходить в портал. Первыми вперед шагнули лучники ханьца, за ними, мерно покачиваясь под тяжестью трофеев, двинулись легионеры. Каждый, кто пересекал мерцающую грань, на миг останавливался в сияющем проеме, застывая силуэтом на фоне мрамора и золота, а затем размывался и возникал уже на Олимпе.

За легионерами в портал вошли Герои. Вслед за нами, не торопясь, последним шагал Марк Туллий. Он остановился у входа и, обернувшись, в последний раз окинул поле боя цепким взглядом. На мгновение задержался на пороге и резко шагнул в портал.

И после этого портал, провисев еще один миг, дрогнул. Его ослепительные ровные края затрепетали и поплыли, будто отражение на воде. Мерцающее сияние сжалось в ослепительно-яркую точку, болезненно кольнувшую глаза и бесшумно исчезнувшую.

— Погибших выложите перед храмом нашего покровителя! — услышали все голос Пелита уже в родном мире. Голос жреца будто бы внезапно обрел новую торжествующую живость, едва лишь портал пропал. Словно исчезновение прохода стало сигналом к началу нового, не менее важного ритуала. Он стоял, впившись единственным целым глазом в величественные мраморные ступени храма Зевса, а его обожженная рука указывала вперед.

Легионеры, еще минуту назад оглядывавшиеся на портал и с облегчением осознавшие, когда тот исчез, что все закончилось, пришли в движение. Приблизившись к подножью храма, они принялись осторожно, с почтением извлекать из бездонных торб тела павших товарищей. Воздух сгустился от тяжести тишины, нарушаемой лишь скрипом кожаных ремней да сдержанными командами деканов. Один за другим, аккуратными рядами они укладывали павших на камни, лицом к сияющим колоннадам, словно предоставляя их пред очами своего божественного полководца.

Я последовал вслед за ними. По пути чувствуя, как налитое свинцом тело жаждет свободы от ставшего второй кожей металла, я отозвал доспех. Недолгое ощущение легкого головокружения и покалывания по коже пробежало по телу, когда скафандр спрятался в хранилище, сменившись на привычное одеяние Героя.

С исчезновением скафандра в ноздри ударил резкий запах пота, пороха и гари, смешиваясь со сладковатым душком перегретого металла от моей собственной кожи и тяжёлым запахом смерти, что веял от десятков распростертых тел.

Мысленно обратившись к пространственному браслету, я приказал артефакту извергнуть свою ношу. С глухим влажным звуком на камни перед храмом грузно рухнул скрюченный обгорелый труп Лоотуна. Запах горелого мяса и чего-то незнакомого, едва уловимого, но от этого еще более тошнотворного, на миг перебил все остальные ароматы.

Теперь он был со всеми. Теперь его ждала милость Кронида. Я отвернулся, мысленно давая себе обещание, что если Зевс не пожелает возродить Лоотуна, то пожертвую всей своей репутацией ради этого. Впрочем, Марк Туллий и сам явно будет способствовать возвращению бывшего воителя.

Пелит прочистил горло и сделал шаг вперед. Его тень, вытянутая заходящим солнцем, легла на ряд бездыханных тел, словно желая укрыть их. Он встал перед уложенными телами, обратившись лицом к фасаду храма, и воздел к небу свою уцелевшую руку, а обугленную прижал к сердцу.

И громко, так, что голос эхом отозвался от мраморных колонн, заставив вздрогнуть даже самых стойких ветеранов, жрец воскликнул:

— О, Зевес-Вседержитель, Отец богов! Войско твоё, верное копье твоей воли вернулось с победой! Мы сокрушили врага в его логове, низвергли алтарь ненавистного тебе бога и принесли в дар тебе! Вот она, цена нашей преданности! — он резким жестом указал на ряд тел, и его голос дрогнул от ярости и скорби. — И я, преданный слуга твой, вопрошаю тебя! Узри этих воинов, павших с твоим именем на устах! Узри их мужество, их веру, их последнюю жертву, что они принесли на алтарь твоей славы!

Он на миг замолк, словно ожидая ответа.

— И я прошу, — продолжил жрец, и его голос внезапно стал тише. Но, от этого лишь весомее, наполненным безграничной, почти дерзновенной надеждой, — я прошу твоей милости к павшим! Дай им вкусить от плодов — этой победы, что они купили своей кровью! Верни их из мрачных чертогов Аида, дабы слава твоя множилась их устами, а сила твоего войска крепла их руками! Да не будет твоя благодарность меньшей, чем их жертва!

С последним словом он опустил руку, и наступила полная тишина. Все замерли, не отрывая взоров от зева храма, в ожидании ответа. Готовые стать свидетелями либо величайшего чуда, либо величайшего презрения Кронида.

Прошла минута томительного ожидания. Тишина стала густой, тягучей, как смола. В воздухе, напоенном запахом ладана и славы, начал вызревать горьковатый привкус недоумения и сомнения. Среди воинов начал распространяться тихий, едва намечавшийся ропот. Кто-то неуверенно переминался с ноги на ногу, слышались сдержанные вздохи, шепотки, заглушаемые товарищами. Уверенность Пелита начала казаться бравадой, а молчание Зевса — страшным знаком. Взгляды, полные надежды, начали тускнеть, опускаться к мраморным плитам, к бездыханным товарищам. Великая победа грозила обернуться не менее великим горем.

И тут, ровно в тот миг, когда отчаяние готово было сжать самые стойкие сердца, из мрака за колоннами храма появилась величественная фигура Олимпийца.

Воздух у входа заколебался, сгустился. Сперва — это была лишь тень, затмевающая солнце. Следом проступили детали: плечи, способные подпереть небосвод, грудь, дышащая мощью грозы, борода, в кудрях, которой пульсировали крошечные молнии. Он ступил вперед, и земля под его стопой дрогнула. Тихий ропот был мгновенно сметен волной немого трепета. Сам свет, казалось, исходил от него, а не падал сверху, озаряя ряды павших ослепительным неземным сиянием.

Громовержец распростер руки неспешно и величаво. Его ладони были обращены к земле, и к нам. И в них пульсировала слепящая неукротимая мощь.

Сияние, исходившее от самой его божественной сути, невыносимо яркое и в то же время не обжигающее, мягкое, как шелк, накрыло не только павших, но и всех нас.

Мгновенно унося усталость. Свинцовая тяжесть в мышцах, вымотавшая душу — всё это испарилось, как капли воды на раскаленных камнях. Залечивались оставшиеся раны, слышался негромкий всеобщий вздох облегчения, когда с воинов сходили синяки, заживали ожоги и прочие раны, которые не успел исцелить жрец. Ожог на лице Пелита осыпался невесомой пылью, и даже запекшийся глаз вновь обрел ясность.

Громовержец медленно опустил руки. Ослепительное сияние постепенно угасло. Его взгляд, тяжелый и всевидящий, скользнул по рядам тел.

— Многие из павших, — прогремел его голос, и в нем не было гнева, лишь бездонная, непреложная печаль, от которой защемило сердце, — уже успели вкусить воды Леты в чертогах Аида. Река забвения омыла их души, стерев память о клятвах, победах и самой жизни. И души их вернуть в бренные тела не под силу даже мне.

— Герои же, что присягнули и вручили свой камень души в дар мне, — воздух затрепетал нарастающей мощью. Над телами павших героев замерцал золотой свет, и плоть начала затягивать их страшные раны, а обугленная кожа стала розоветь, — возродятся все.

Не больше трети из лежащих подле его ног тел начали шевелиться. Воздух зазвучал низким нарастающим гулом, и от мраморных плит потянулись струйки золотого пара. Слышался треск срастающихся костей, тихие прерывистые вздохи возвращающихся к жизни легких. Один за другим, словно пробуждаясь от глубокого сна, поднимались те, чьи души еще не отяжелели от вод забвения. Их движения были медленными и растерянными. Рядом с ними лежали другие, неподвижные и безмолвные. Воздух наполнился шепотом молитв и сдержанными ругательствами, вздохами облегчения тех, кто увидел возвращение своих товарищей.

Но, я не отрывал взгляд от обугленного скрюченного тела Лоотуна. Мои пальцы непроизвольно сжались в кулаки, так, что кости белели под кожей, а ногти, коротко подрезанные, все равно впивались в ладони.

И я видел, как золотистое сияние, льющееся от фигуры Зевса, ласково омывает его почерневшие конечности, а кожа начинает шевелиться. Обугленная плоть на глазах начала темнеть еще сильнее, потом покрылась сетью тончайших трещин и начала осыпаться, как старая высохшая кора. Из-под нее проступала чистая, розовая, по-детски нежная кожа. Она расползалась, как побег под весенним солнцем, затягивая страшные раны. Пальцы на скрюченной руке дрогнули и выпрямились с тихим щелчком суставов.

Из груди моей вырвался сдавленный сиплый звук, не то стон, не то смех облегчения. Кулаки разжались, и на ладонях выступили капельки крови.

— Сегодня! — голос Зевса прокатился громовым раскатом, от которого содрогнулся воздух, — вы своими клинками и своей кровью помогли мне завоевать сопредельный мир! — Его взгляд окинул наше воинство. — Вы разрушили оплот кровавого божества, низвергли его алтарь. В то же время я в схватке, что сотрясала основы мироздания, одолел Лоргата!

— И теперь все их земли, их богатства и они сами станут топливом для вашего возвышения и моего могущества! Новые миры распахнут перед вами свои врата, и слава непобедимых героев Олимпа затмит самые древние легенды!

В строю пронесся сдержанный гул одобрения и жажды. Глаза воинов, только что видевшие смерть, загорелись новым огнем алчности и честолюбия.

— Но, все это, — Громовержец поднял руку, и мгновенно воцарилась тишина, — будет позже.

Его взгляд, тяжелый и милостивый одновременно, скользнул по ожившим героям, воителям и юнитам, по нам, стоящим в готовности, по столам, что сами собой начали возникать из ничего в тени храма, ломясь от яств и вин.

— А сейчас, — голос его стал одновременно радостным и властным, а по коже побежали мурашки, — да начнется пир победителей!