Фракиец. Экспансия

Глава 13

Пир.

Едва Кронид закончил свою речь, как настала краткая тишина. В которой воины осознали услышанное. И тут же послышался общий вздох. Множество легких наполнились воздухом, чтобы в сотни глоток слились в едином порыве, сокрушающем тишину. И воздух вокруг задрожал от мощи — этого стихийного гимна. Громогласный крик ударил в своды, отразился от мраморных колонн и обрушился на всех обратно раскатистым эхом.

И мой собственный голос, как будто без моей собственной воли вплелся в этот всесокрушающий хор. Он стал крошечной каплей в океане всеобщего ликования. И в этот миг, пусть и на мгновение, я перестал быть одиноким воином и стал частью чего-то бесконечно большего.

К ожившему Лоотуну устремился Марк Туллий. Его обычно суровое лицо расплылось в широкой улыбке. Легат, не говоря ни слова, с размаху обнял и похлопал вновь ожившего по спине, и из его груди вырвался низкий басовитый смех.

Затем Марк Туллий сделал шаг назад и протянул Лоотуну возникшую прямо у него в руке белоснежную тунику:

— Помню я, что не сильно ты любишь нагишом щеголять.

Лоотун, все еще не верящий своему возвращению, молча кивнул. Еще не полностью владея лицом, он криво усмехнулся, а его пальцы чуть заметно дрожали, когда принимал дар. Чистая ткань резко контрастировала с его сероватой от сажи кожей, среди которой мелькали участки розовой, заменившей сгоревшую.

— Благодарим тебя, наш Повелитель! — раздавшийся голос Пелита, непривычно громкий и торжественный, перекрыл общий радостный гомон. В этом голосе слышалась такая почтительность и неподдельная всепоглощающая любовь, что ею прониклись все вокруг. — Мы все благодарим тебя за исцеление ран наших тел и за величайшую милость, что возвратила из мрачных чертогов павших героев, чья кровь пролилась во славу твою.

Низкий почтительный поклон стал завершением речи жреца. И мы все, как единое целое, с глубоким благоговением в сердце, проникнутые величием Зевса, повторили — этот поклон. Сотни голов склонились в унисон, а лязг доспехов, благодарственный гомон и шелест одежд слились в единую волну.

— Окончательно павших надлежит предать земле согласно обрядам их родных краёв, — голос Зевса прокатился подобно отдалённому грому, и его взгляд, тяжёлый и всевидящий, медленно скользнул с Пелита на Марка Туллия. — И семьи их должны быть облагодетельствованы! Золотом, скотом и почётом, дабы память о жертве их мужей и сыновей жила в веках!

— Будет исполнено, Повелитель, — два голоса слились в один клятвенный обет. И сразу же жрец склонил голову в почтительном согласии, а легат, наоборот, выпрямился и ударил кулаком в грудь.

— Торбы с телами будут ожидать вас у подножия моего трона, — возвестил Зевс, и его длань, излучающая мягкое сияние, совершила плавный поворот над рядами павших. Воздух задрожал, и тела один за другим стали растворяться, превращаясь в мириады золотистых искр.

— А теперь пируйте! — божественный голос вдруг наполнился такой могучей радостью, что проникла в каждую душу внимающих и заставила затрепетать их сердца. — Вкусите дары Олимпа и вознесите кубки за победу! Пусть музыка заглушит на время звон мечей, а песни расскажут о вашей доблести!

Пир, начавшийся вслед за этим, был под стать одержанной победе. На мраморных плитах, еще недавно устланными телами павших, возникли длинные низкие столы из темного, отполированного до зеркального блеска дерева. На них возникли горы яств и напитков.

Воздух загустел от ароматов. Дымящиеся туши быков, зажаренные на вертелах целиком, источали пряный дух трав и чеснока. Овальные серебряные блюда размером с щит ломились от сочных фруктов: винограда, темного, как ночь, гранатов, потревоженные зерна которых напоминали брызги крови, и инжира, истекающего медовым соком. Повсюду стояли кувшины и амфоры всех форм и размеров, откуда в изящные золотые килики лилось вино, густое, как смола, и очень терпкое, имеющее явный привкус дикого меда и незнакомых специй. От одного его запаха слегка кружилась голова, а по жилам разливалось блаженное ленивое тепло.

Зевс возлежал на огромном золотом ложе, установленном на возвышении, и наблюдал за пиром с благосклонной улыбкой отца, довольного своими детьми. Его присутствие наполняло все вокруг ощущением незыблемости и могущества, но теперь в нем не было гнетущей силы, а лишь щедрость и удовлетворение.

Воины, еще недавно суровые и молчаливые, теперь громко смеялись, стучали кружками, рассказывая друг другу о ключевых моментах битвы, всякий раз приукрашивая свои подвиги. Звуки их голосов — смех, звон посуды слились в непрерывный жизнеутверждающий гул.

Марк Туллий, скинув начищенные до блеска латы и облачившись в простую белую тунику, больше походил на римского патриция, принимающего гостей в своем доме. Он обошел каждый стол, обменялся шутками с деканами, хлопнул по плечу Лоотуна, который, уже заметно окрепнув, с жадностью уплетал жареное мясо.

Пелит, сидевший по правую руку от Зевса, вел неторопливую беседу со своим дальним предком. Иногда его пальцы гладили розоватый подбородок, где до недавнего времени была сгоревшая борода.

Я отломил кусок теплого хлеба, обмакнул в оливковое масло с травами и почувствовал, как невероятная усталость дней и часов начинает медленно отступать, уступая место сытому спокойствию. Вино растекалось по жилам мягким жаром. Вокруг царила атмосфера праздника.

Невидимые музыканты, чьи пальцы перебирали струны лир и кифар, вплетали в шумный хаос застолья тонкие нити мелодий. То неясный напев возникал из-под сводов, то переливчатая трель, подобная каплям воды, падающим в бездонный колодезь, прорезала смех и рассказы. Она ласкала слух, смягчала огрубевшие в битвах сердца, заставляла даже самых суровых ветеранов на миг задуматься, а уголки губ непроизвольно дрогнуть в подобии улыбки.

Взгляд, затуманенный хмелем, скользнул по запястью и зацепился за трофей, бесцельно болтавшийся на шнурке.

Схватив его, я с почти детским нетерпением сорвал скрипнувший шнур и, чувствуя, как сердце забилось чаще, надвинул холодный металл на палец. Кольцо на миг сжалось, подгоняя себя под фалангу пальца.

Заглянув внутрь в предвкушении несметных сокровищ, я невольно скривился. Вместо ожидаемых гор золота и диковинных артефактов в пустом пространстве хранилища одиноко плавала всего лишь одна системная карта с каким-то навыком, да пара десятков мерцающих синих сердец, всё еще истекавших кровью.

«Это всё наследство могущественного жреца?» — пронеслось в голове с горькой усмешкой.

Я мысленно выудил карту. Стальная пластинка возникла зажатая меж пальцев:

Воля ужаса.

Класс: D.

Уровень: 1 /1.

Описание:

— Предупреждает о грядущей опасности. Даёт инстинктивное и тактильное понимание направления и рода опасности их проявления и изменения. Требует минимальное количество воли.

Насыщение: 123/500 ОС.

Достойный навык. И если бы Зуллкар успел его освоить, то, возможно, сейчас пировал бы он, а не мы. Горьковатая усмешка скривила мои губы.

И помнится, Хродгар всё ещё должен мне несколько десятков ОС. Взгляд сам нашёл в шумной толпе массивную фигуру гиганта, который, раскатисто смеясь, пытался перепить двух легионеров разом. Сейчас будет самое время долг востребовать.

Я поднялся с ложа, слегка покачиваясь от выпитого вина, и направился к его столу.

— Хродгар! — мой голос прозвучал более хрипло, чем я ожидал. Северянин обернулся, его глаза блестели от хмеля. — Настал момент рассчитаться. Если, конечно, есть у тебя те семь десятков Очков Системы, что ты мне должен.

Великан на миг задумался, его лоб сморщился в усилии вспомнить, а затем лицо озарилось широкой ухмылкой:

— О долге я помню и с радостью его верну! — ответил он и грохнул кубком по столу, заставляя древесину вздрогнуть.

Великан протянул руку, покрытую шрамами, и его толстый палец ткнул в карту, что я всё ещё сжимал.

— Чую, хочешь, чтобы я напитал её Священными Очками? Да? — он подмигнул хитро. — Дело нехитрое.

Принял у меня карту, и его глаза на мгновение затуманились.

— Вот и всё, — проворчал он, возвращая её. — С долгом покончено. Семь десятков ровно.

Я принял карту. Взгляд скользнул по справке.

Насыщение: 193/500 ОС.

Чуть шатаясь, я вернулся на своё место и вновь уселся за недавно покинутым столом. Вызвав интерфейс, принялся задумчиво созерцать накопленные Священные Очки.

Доступные Очки Системы: (325/360 ОС).

Если поглотить опыт, что находится в оружейной карте кинжала, которым я добил жреца Лоргата, и тот, что хранит карта копья, поглотившего Очки Системы с моего последнего противника на Арене, то этого хватит, чтобы сразу два раза повысить свой уровень.

Но, с другой стороны, это нарушит план по возвышению моей сестры Ареты. Ведь пара сотен Очков Системы даст ей не меньше десяти уровней. А вот в боях с сильными противниками у меня недостатка не будет, раз Громовержец решил захватить еще несколько чужих миров. Только, когда — это еще произойдет и получится ли сохранить ОС в оружии, неизвестно.

Минут десять я продолжал размышлять, перебирая в руке две карты, содержащие Очки Системы. В карте копья, убившем противника на арене, находятся лишь Очки Системы, а навык я уже получил. Но, вот кинжал, добивший жреца, содержит не только Очки Системы, но и навык. И выпасть навык может куда более ценный, если Очки Системы заберу вместо сестры я сам.

Ведь параметр удачи, влияющий на ценность навыка, у меня, несомненно, выше, чем у малоуровневой сестры. К тому же являющейся всего лишь юнитом, которой вообще навык может и не выпасть. Ладно, оставлю карты пока на потом. Спрятав карты, я сосредоточился и перегнал недостающие очки в карту, найденную в кольце жреца Лоргата.

Насыщение: 500/500 ОС.

Доступные Очки Системы (18/360 ОС).

Мгновенное желание — и карта рассыпалась невесомой пылью. И вслед пришло знание, что как будто я вспомнил то, что знал всегда, но почему-то забыл до сего момента. Язык на мгновение почувствовал привкус старого железа и грозового воздуха, а кожа на затылке затрепетала, и ее будто укололо десятком иголок. Словно она почуяла невидимый взгляд со спины, хотя вокруг пировали лишь свои. Мышцы на левом предплечье сами по себе напряглись, готовые принять удар, которого не было.

Теперь весь мир вокруг был наполнен тихими намёками на угрозу. Я словно предвидел, что из-за легионера, сидевшего тремя столами дальше и только, что уронившего тяжёлый кувшин, брызги вина полетят в мою сторону. Поэтому слегка отвернул лицо в сторону, хотя кувшин еще не столкнулся с полом. Что, песня одного из деканов вот-вот сорвётся на фальшивой ноте, и это вызовет взрыв смеха. Ничто из этого не было опасно для моей жизни. Но, навык уже работал.

Я медленно выдохнул, а на губах снова появилась усмешка. Но, на сей раз не горькая, а хищная и довольная. Вот — это уже куда ценнее сундука с золотом.

Откуда-то слева, сквозь теплый, насыщенный запахами пира воздух, повеяло резким, леденящим затылок холодком. Воля ужаса, еще не освоенная до конца, уже впилась когтями в разум, поворачивая голову в направлении невидимого врага.

Взгляд, острый и мгновенный, как удар кинжала, рванулся в ту сторону. И успел поймать, как Кван И поспешно отвёл глаза. Слишком быстро, слишком резко для того, кто только, что невозмутимо наблюдал за пиром.

На миг словно воцарилась тишина, гулкая и звенящая, сквозь которую не проникали ни смех, ни музыка. Мы замерли, связанные невидимой нитью взаимного осознания. Он понял, что я что-то почувствовал. А я осознал, что он что-то скрывает.

И затем ледяной ветерок сменился ровным жаром зала, а ханец медленно, с преувеличенной небрежностью поднес к губам чашу с вином и сделал маленький глоток. Но, его взгляд больше не встречался с моим.

Сделал себе зарубку в памяти о том, что нашего раскосого знакомца непременно при первой же возможности нужно обсудить с Пелитом и Марком Туллием. Затем я обратил внимание на Лоотуна, который, оживленно жестикулируя, с жаром рассказывал окружившим его легионерам и героям подробности того, как мы с ним на пару повергли исполинов. Его голос, еще недавно хриплый, теперь звенел возбуждением. Он вновь и вновь проживал тот момент. Его руки взмывали вверх, изображая полет снарядов, а потом сжимались в кулаки, показывая, как трескалась броня гигантов.

— Ты встречал таких исполинов раньше? — обратился я к нему. Вопрос, что крутился на языке с самого момента воскрешения Лоотуна, наконец, сорвался с губ.

Лоотун прищурился, отставив свою кружку. Дымящееся мясо на его блюде было забыто.

— Видеть не видел, а вот слышать приходилось, — ответив, он хрипло кашлянул и вытер губы тыльной стороной ладони. — Да и помнится, я тебе вроде говорил уже, что штурмовые дроны не редки в мирах, которые поглотила Система.

Он наклонился ко мне через стол, и его голос, слегка заплетавшийся, понизился до хриплого шепота, едва слышного под грохот пира:

— Это были не машины. Вернее, не совсем машины. Скорее огромные доспехи, вроде твоего. Бронированные саркофаги. И в каждом из них сидел пилот.

Марк Туллий, переходивший от стола к столу, и находившийся за спиной Лоотуна, встрепенулся, услышав наш разговор. Он резко развернулся и навис над ним, и его взгляд, несмотря на выпитое вино, был ясным и острым как клинок.

— Починить исполинов сможешь? — бросил он без предисловий, уставившись почти трезвым взглядом на Лоотуна.

Лоотун, как раз успевший вновь пригубить вина, поперхнулся. Алый поток брызнул из его рта, залив белоснежную тунику бордовыми подтеками.

— Старшой, — хрипло выдохнул он, вытирая подбородок, — я, конечно, тебе жизнью обязан. Но, ты просишь невозможного. Восстановить шагоходы из сопредельного мира? — он горько усмехнулся. — Тот, что я уделал, рванул так, что от реактора одно воспоминание осталось. Если, конечно, верить россказням Смотрителя и Черепа. А тот, который Рыжий завалил… — он кивнул в мою сторону, — хоть сам и не взорвался, но его изнутри, как тряпку вывернуло. Там не чинить, а новое городить надо.

Марк Туллий не моргнул и глазом.

— Всё равно нужно будет наведаться на твою родину к Соловью, — его голос прозвучал ровно, без эмоций, но в воздухе повисла напряженность. — Как ты знаешь, у меня есть пара вопросов. Да и боеприпасов нужно прикупить. Основательно прикупить.

Я тут же вспомнил свои мысли во время боя в храме Лоргата и высказал свое пожелание:

— Мне гранаты нужны, пара десятков.

Марк Туллий лишь кивнул на мои слова, не отвернув взгляда от Лоотуна.

Тот заметно побледнел. Его пальцы непроизвольно сжали край стола, побелев в суставах.

— Меня же там кредиторы на куски порвут! — он нервно облизал пересохшие губы, и в его глазах мелькнул откровенный животный страх, не смытый даже божественным вином.

Легат медленно отмахнулся, словно от назойливой мухи:

— Успокойся. Помню я о твоём долге и готов за тебя расплатиться.

Пир медленно, но верно выдыхался. Звенящий гул голосов поутих, сменившись редкими взрывами смеха да глухим стуком опрокидываемых пустых кубков о дерево столов. Даже неугомонный Хродгар, наконец, склонил свою могучую голову на скрещенные руки, и его мерное похрапывание перекрыло всякие разговоры рядом. Воздух, еще недавно густой от запахов жареного мяса и пряного вина, теперь отдавал дымом тлеющих углей и тяжестью перегара.

Я поднялся с ложа, чувствуя, как усталость наливает свинцом каждую мышцу. Воля ужаса притихла, превратившись в едва уловимый шепот на краю сознания. Шепот чуть сменился легким покалыванием, предупредившим о том, что кто-то вот-вот грохнется с лавки. Следом на пол повалился легионер, задевший пустой кубок на столе. Покатившись, тот замер, остановившись на месте, с которого, ведомый навыком, я заранее шагнул в сторону. Подумал, что нужно как-то потренироваться с приобретенным навыком, чтобы лучше приноровиться к нему.

Кивнув на прощание уже клевавшему носом Лоотуну и мрачно созерцавшему звезды Марку Туллию, обнимавшему уснувшую в его объятиях Лаксиэль, я направился к своему шатру.

Внутри пахло кожей, сухой травой и пылью. Лунный свет, пробиваясь сквозь щель в пологе, серебрил край простого походного ложа. С одеждой решил не возиться и, скинув лишь калиги, не раздеваясь, я рухнул на ложе.

Тело заныло благодарной болью, суставы с хрустом отпускали накопленное напряжение. Где-то за стенкой из грубой ткани еще слышались обрывки песен, но они казались уже частью другого, далекого мира. Сознание медленно и неровно сползало в пучину забытья, выхватывая из темноты обрывки дня: багровое небо, ледяной взгляд Кван И, рассыпающуюся в пыль карту, довольную усмешку Зевса.

Последним ощущением стало легкое, почти невесомое подпрыгивание кожи на левом предплечье — смутный отголосок навыка, все еще бдящего в глубинах подсознания. Но, сейчас мне нечему было опасаться. Я был под защитой Олимпа.

И сон накрыл меня тяжелой, беспросветной волной.

Я стоял на багровых камнях. Над головой полыхало алым пульсирующее, как открытая рана, солнце. Тишина давила незримой угрозой. Моё тело было голо, без доспеха, а кожа покрылась мурашками от липкого чужого ветра.

Воля ужаса кричала внутри, не умолкая. Но, её голос казался искажённым и превратившимся в инструмент пытки. Каждый мой нерв ощущался оголённым и бьющимся в истерике.

Закололо в затылке. Резко, как удар иглой. Я оборачиваюсь. Никого. Только камни. Но, навык настаивает: сюда, сюда смотрят!

Холодок пробежал вдоль позвоночника. Окатило ледяной струей, от которой сводило челюсть. Я кручусь, пытаясь укрыться, защитить спину. Пустота…

И тут из-за глыбы выползла тень. Не урукхай. Это был Лоотун. Его кожа была обуглена и слазила лоскутами, обнажая почерневшие мышцы. Белая туника на нём покрыта алыми свежими подтеками. Будто его только, что залило вином. Но, это не вино. Это кровь сочится из его глаз, рта и ушей…

— Почему не спас? — его голос прозвучал словно скрип трущихся друг о друга камней. — Я же отвлёк его для тебя…

Он делает шаг ко мне. Я пытаюсь отступить, но ноги приросли к месту. Воля ужаса визжит, что опасность везде, что нельзя двигаться, что нужно замереть!

Из теней появляются другие. Марк Туллий с пустыми глазницами. Его туника изорвана в клочья. Пелит, свежезажившая кожа которого снова обугливалась и пузырилась, будто его снова жгли изнутри. Они молча окружили меня. Их пальцы вытягиваются, превращаясь в острые костяные клинки.

— Ты принял дар, — шипит Пелит, и из его рта выползает чёрный дым. — Но, какой ценой?

Я пытаюсь крикнуть, что мы победили. Но, язык прилипает к нёбу, и единственный звук, который я издаю, это беззвучный хрип.

Исполин, которого я уничтожил, поднимается из-за спины. Его стальная грудь разворочена, и в зияющей дыре среди клубков дымящихся черных верёвок сижу я сам. Моё собственное лицо искажённо ухмылкой, а глаза наполнены багровым светом Лоргата.

— Мы же одно целое, — говорит моё второе я голосом лязгающего металла. — Ты убивал мной. Ты горишь мной.

Он протягивает руку, огромную и иззубренную, из которой сочится синеватая кровь урукхаев. Она надвигается на меня, чтобы раздавить, чтобы вобрать в себя…

Воля ужаса разрывает мне мозг на части оглушительным визгом. В котором тонет всё…

Я проснулся. Резко сел на койке. В горле застрял обрывок того самого беззвучного крика. Грудь вздымалась, как после долгого бега. Внутри всё дрожало. По спине струился липкий холодный пот.

В ушах всё ещё звенело. И на языке предательски ясно ощущался привкус старого железа и грозового воздуха.

— В тартар всё это! — вырвалось у меня из груди, и я, покопавшись в интерфейсе, активировал «День отдохновения».