Год моего рабства

Глава 27

Не помню, как вернулась в тотус. Будто парила на крыльях. Листья эулении за воротом нагрелись от тепла тела, и время от времени я украдкой прикладывала ладонь, чтобы убедиться через платье, что они все еще на месте. Выдыхала, и вдоль позвоночника пробегала колкая дрожь азарта. Все еще с трудом верилось, что хоть кого-то из этих тварей удалось обмануть.

Но в тотусе ждал неприятный сюрприз: почти все девушки были в помещении, лишь кровать Финеи пустовала, и все еще недоставало второй вальдорки. Невольницы по обыкновению окинули меня безразличными взглядами, и их интерес тотчас же пропал. Но это было обманчивое безразличие. Я даже не сомневалась, что если подвернется случай — каждая из них сдаст с потрохами.

Я села на свою кровать, и недавний восторг будто испарился. Теперь грызли сомнения и страх. Мне казалось, что я выдаю себя с головой. Что любая из рабынь, взглянув на меня, заподозрит что-то неладное. И донесет. Что со мной сделают, если найдут листья? Смогу ли я оправдаться? Их нужно было спрятать, как можно скорее, но я не имела ни малейшего представления, где именно. Все произошло так быстро. Я будто опьянела, поддалась сиюминутному восторгу. Я ни о чем не подумала.

Время шло, девушки никуда не собирались уходить. Единственное место, где я могла покопаться, не вызывая подозрений — стеллаж с тряпьем у моей кровати. Я достала листья из-за ворота, зажала в кулаке. Сделала вид, что поправляю стопки на полках. Просунула руку за полотенца и постаралась запихать листья в самый угол. Но они размякли, липли к вспотевшей ладони.

— Что ты тут ищешь?

Я даже отшатнулась, выдернула руку. Резко обернулась и не сразу поняла, что вижу прямо перед собой Финею. Она с интересом смотрела на стеллаж.

Я покачала головой:

— Ничего… Полотенце упало. Я подняла, положила на место… Ты напугала меня. Разве так можно подкрадываться?

Финея заглядывала мне в глаза:

— Нельзя ничего брать без спроса — даже полотенце. Сначала надо у Пальмиры спросить.

Я кивнула:

— Да, спасибо, я поняла. Больше не буду.

Но имперка не собиралась уходить. Воровато огляделась, наклонилась ко мне:

— Я сейчас слышала кое-что. Элар лично дал распоряжение.

Финея многозначительно замолчала, а у меня тут же пересохло в горле. Я замечала, как бегают светлые прозрачные глаза, как горят в них влажные блики, как дрожат ресницы.

— Какое распоряжение?

Финея молчала. Только поджимала розовые губы, будто ей было сложно говорить. Наконец, тронула меня за руку ледяными пальцами:

— Он велел Пальмире тебя подготовить. Для заказчика…

Она замолчала и просто таращилась в мое лицо, не отрываясь. Чего она ждала? Ужаса? Мгновенных рыданий? Истерики? Чего?

А я окаменела. Застыла, будто меня разом парализовало. Лишь крепче сжала кулак с налипшими листьями. Так, что ногти впились в ладонь. Наконец, с трудом сглотнула:

— Когда?

Финея покачала головой:

— Не знаю…

Но разве это имело значение? Сейчас, немедленно, или через несколько часов… Неизбежное не оттянуть. Я опустила голову:

— Уйди, пожалуйста.

В ее огромных глазах отразилось недоумение:

— Уйти?

Я кивнула:

— Прости, я не хочу ничего обсуждать. Не хочу строить догадок. Утешений тоже не хочу. Иначе не выдержу. Только прости меня.

Ее смирение казалось неестественным. Кажется, Финея все же обиделась. А у меня перед глазами в единый миг возникла картина ее бесчувственного исполосованного тела, длинные светлые волосы, свесившиеся с согнутой руки вальдорца… Я вновь сжала кулак с остатками листьев, и вдруг все показалось бесполезным, глупым. Всего несколько минут назад я чувствовала себя почти счастливой, мнила, что что-то могу.

Ничего я не могу…

Я села в изголовье своей кровати, поджала ноги, накрылась тонким одеялом. Подсунула под него руки и терла ладони друг о друга, скручивая налипшие листья в тонкую трубочку. Я продержала листья достаточно долго, они уже завяли от тепла, утратили упругость и толщину, стали похожи на кусочки влажной тряпки. Теперь они не имели никакого значения — я не успела. Не было даже уверенности, что я вообще смогу вернуться в тотус. Живой.

Трубочка вышла тоненькой, похожей на хилую вялую ветку. Я просто подсунула ее между металлической планкой кровати и матрасом. Даже если что-то и найдут — это уже не будет иметь никакого значения. Плевать.

Когда явилась Пальмира, я не возражала. Даже показалось, что это вызвало ее удивление. Но имперка тоже оказалась не слишком словоохотливой и больше молчала. Может, жалела меня. Может, испытывала какое-то чувство вины… но едва ли. Такие, как Пальмира, не мучаются совестью, иначе она не выполняла бы свою омерзительную работу.

Меня снова вымыли уже знакомые девочки, кожу натерли какой-то пахучей дрянью. Я не сразу разобрала, что это запах амолы. Даже обоняние пыталось отгородить меня от происходящего. Обреченность и апатия. Бунтовать было бессмысленно — лишь оттяну агонию. Единственное, что я хотела сейчас — увидеть, наконец, этого неизвестного ублюдка, который меня заказал. У меня не было ни единой догадки. Что я сделаю, когда увижу? Не знаю. Сама не знаю…

Я едва стерпела, когда мои соски вымазали красным лаком, как у заправской шлюхи. Вздрогнула, когда на бедра лег ледяной пояс из плоских колец аргедина. Но самым невыносимым оказался тяжелый ошейник, который защелкнулся с омерзительным щелчком. Цепь повисла вдоль моей спины. Я зажмурилась, сглотнула. Старалась отгородиться, отодвинуться. Порой ловила напряженный взгляд Пальмиры и опускала голову. Я была благодарна ей за молчание. Очень благодарна. Иногда молчание не имеет цены.

Мне все же полагалось платье. Розовое, как крем, почти абсолютно прозрачное, но оно все равно ощущалось некой защитой. Я старалась не думать, как выгляжу, не представлять. Это уже не имело значения.

Коридоры, лестницы, повороты. Смоляная блестящая шишка Пальмиры прямо перед глазами, шумное дыхание вальдорцев. Из обреченного оцепенения меня вывело лишь понимание, что мы заходим в оранжерею. Сердце кольнуло — это было символично, но я так и не смогла понять, какие чувства вызвал этот странный факт. Я больше не хотела ничего анализировать.

Пальмира поставила меня под раскидистым парибусом, попросила снять туфли. Я подчинилась. Даже не смотрела по сторонам. Имперка вновь окинула меня взглядом, вдруг склонилась и прошептала едва слышно:

— Жаль, что так… Прости, я больше ничего не могу…

Эти слова удивили, несмотря на обстоятельства, даже на мгновение выдернули из тупого оцепенения. Не может «больше»? Больше чего? Больше молчания? Больше чего она не может?

Но Пальмира тут же отошла, кивнула вальдорцам. Они зашли мне за спину, и на моих запястьях защелкнулись блестящие металлические ободы. Я с ужасом приподняла руки, чувствуя тяжесть цепей, которые с лязгом волочились по камню. Внутри все сжалось от этого звука. Меня будто погрузили под воду. В ушах шумело, птичьи пересвисты впивались в виски ультразвуком, будто задевали где-то в мозгу скрытые болевые точки, о которых я раньше даже не подозревала. Хотелось прошептать самой себе, что все это сон, воспаленный кошмар, но губы не слушались. Я лишь растерянно смотрела по сторонам. На зелень листвы, которая сливалась в одно сплошное непроглядное пятно, на скалоподобные фигуры вальдорцев. В груди колотилось, тупая боль разливалась по ребрам. Казалось, что каждый удар сердца может стать последним. Паника заливала теплом, от макушки будто стекала вниз, к босым ступням.

Ни единой мысли. Кажется, никогда в жизни мне не было настолько страшно. Это чувство не передать словами. Для него нет слов. Представилось, будто я умерла, когда на глаза легла плотная мягкая повязка.

Я осталась одна.

Или… уже нет…