Год моего рабства

Глава 42

Я вернулась в тотус перед рассветом. Это Пальмира так сказала. Я бы с удовольствием встретила утро в саду, наблюдая за тем, как стеклянный купол, похожий на гигантский фасетчатый глаз, сначала сиреневеет, потом розовеет с восходом солнца, потом окрашивается насыщенной голубизной, которая будто выгорает от обилия света. Но я возвращалась из тьмы во тьму. Пальмира была права — так будет лучше. Если утром меня обнаружат в оранжереях, это вызовет много вопросов. И, несомненно, кто-то будет наказан. Может, и сама Пальмира, потому что именно она ответственна за мой тотус. Она недосмотрела. Но до этого ли было ей вчера? Я тут же вспомнила, как фыркала Финея, когда я вернулась. О том, что Пальмира не в себе.

Теперь я меньше всего хотела, чтобы Пальмиру наказали. Даже подбиралось что-то вроде стыда, когда я вспоминала, как называла ее сучкой и гадиной… Как только не называла… И Финея называла. Я уверена, если бы Финея узнала правду — прикусила бы язык. Но не узнает, потому что я дала обещание. И сдержу его. Главное — чтобы и Пальмира сдержала свое. Теперь я только этого и ждала. Навигатор. И отсрочку, которую никто не мог мне гарантировать… Если мальчик здесь, в Кольерах, значит — чудовище тоже здесь. А это значило, что лигур может явиться в любую минуту. Оставалось лишь умолять вселенную, чтобы лигуру было не до меня.

Я тихонько прошла к своей кровати, свернулась клубком под тонким одеялом. Ночь выдалась бессонной, но я и теперь не могла сомкнуть глаз. Точнее, закрывала глаза в привычном полумраке тотуса, но снова и снова видела этого бедного ребенка. Сердце колотилось, пульсация отдавалась в ушах. Лишь четыре года… но мальчик казался взрослее. Сосредоточенный, хмурый. Какой-то странно-серьезный, будто лишенный детской непосредственности. Может, потому, что он не был счастлив? Он наверняка нуждался в матери. В такой, как Пальмира. Любой ребенок нуждается в матери. Я не слишком интересовалась жизнью тотусов, но теперь думала лишь о том, каково Пирону жить рабом в доме собственного отца? И что это за отец, позволяющий оставить собственного ребенка в подобном положении? Лишить ребенка матери. Разве это отец? Разве это чудовище может называться отцом?

Я холодела от ужаса. Меня передергивало от одного только допущения, что я могу оказаться на месте Пальмиры. Сердце заходилось, казалось, вот-вот оборвется. Я даже нервно покачала головой, поежилась. Вдруг вспомнила наш старый разговор. Тогда, когда я еще совсем ничего не понимала. Ее тихие слова отозвались в голове, будто я услышала их только что: «Лучше бы это был седонин». Только теперь я поняла, почему она это сказала. Седонин исключал беременность, я слышала об этом от рабынь. И теперь я разделяла мнение Пальмиры — лучше седонин. В кого бы я ни превратилась — лучше седонин. Все что угодно лучше участи стать здесь матерью. И вдвойне ужаснее стать матерью ребенка этого чудовища.

Я невольно подскочила на кровати, зажала рот ладонями. Что я наделала! Что я наделала, попросив Пальмиру передать Кондору свое согласие! И передала ли она? Хотелось тут же бежать, разыскать ее, спросить. Но я была лишена этой возможности. Я теперь была готова на все, даже убить, несмотря на последствия. Лишь бы не повторить судьбу Пальмиры.

Писк дверного замка будто привел меня в чувства, но теперь я боялась каждого шороха. Дыхание застряло в горле. Я напряглась, тихонько легла на кровать и укрылась одеялом до самых глаз. Лишь смотрела из-под полуприкрытых век.

Надо же, Финея. Совершенно голая, лишь светлые волосы струились по плечам. Она бесшумно семенила по камню к своей кровати, аккуратная грудь подскакивала в такт шагам. Она вдруг остановилась напротив меня, какое-то время всматривалась, пристально и странно, но вскоре отошла. Наверное, убеждалась, что я вернулась. Теперь я не рисковала пошевелиться: увидит, что я не сплю — опять пристанет с расспросами. У меня не было никакого желания с ней откровенничать.

Но в одном тотусе трудно было скрыться от Финеи. Она разбудила меня утром, бесцеремонная брызгая в лицо водой. Я едва не подскочила:

— Да что ты делаешь⁈

Имперка лишь рассмеялась. Сейчас она уже была одетой, волосы собраны в пучок, как у Пальмиры. Я впервые видела ее такой аккуратной. И вообще… странной.

Финея по обыкновению уселась на мою кровать:

— Где ты пропадала вчера?

Я лишь поежилась — липкий сон не хотел так быстро отпускать. Казалось, мне удалось уснуть лишь какой-нибудь час назад.

— В оранжереях. Много работы. — Я окинула ее взглядом: — Что с тобой? Ты какая-то странная.

Я в жизни не видела, чтобы она так улыбалась. Это было выражение какого-то необыкновенного счастья. Она закатила свои огромные небесные глаза, доверительно тронула меня за руку:

— Все… — сказала, будто облегченно выдохнула.

— Что «все»?

— Он от меня отказался! Ты представляешь! Отказался!

Я приподнялась, потерла лицо ладонями, никак не могла понять, что она имеет в виду.

— Кто отказался?

Финея нетерпеливо поджала губы:

— Заказчик! Ничего ты не понимаешь, бестолочь!

— И что теперь? Тебя отпускают? — Я даже подалась вперед, внутри завязался узел: — Тебя выпускают отсюда?

Финея покачала головой:

— Нет. Но теперь я принадлежу только Кольерам.

Я сглотнула:

— Разве в этом есть разница? Не все ли равно?

Она посмотрела на меня, как на дуру:

— Разумеется, нет. Теперь, если я буду умницей, я смогу отсюда выйти. И, уж конечно, не буду такой идиоткой, как Пальмира.

Я лишь опустила голову, промолчала.

Финея скривилась:

— Ты за меня не рада, что ли?

Я пожала плечами:

— Если тебя это радует, то и я рада.

Но ответ Финею не устроил. Наверное, я проявила мало участия. Но я, правда, не понимала, чему она так радуется.

Она вскинула голову:

— Как ты думаешь: я красивая?

Я вновь пожала плечами:

— Конечно, красивая.

— Красивее тебя? Или нет?

Я молчала. Неужели ее здесь действительно интересовала такая глупость?

Финея ущипнула меня за ногу:

— Ну, ответь! Я или ты?

— Разумеется, ты.

Я даже не собиралась серьезно размышлять над этим вопросом. Ей так хотелось это услышать. Это не сложно. Может, и хорошо, что такие вещи в этом ужасном месте ее все еще интересовали. Но Финея хлопнула совершенно честными глазами:

— Вот и я так думаю. Тогда почему? — она растерянно пожала плечами.

Я невольно насторожилась:

— Что «почему»?

Она сделала вид, что ничего не поняла. Снова улыбнулась, ткнула пальчиком мне в плечо:

— Так ты мне расскажешь о хозяине того халата? А? Я тебе все рассказываю. А ты скрытничаешь.

Я сглотнула:

— Нечего там рассказывать.

— Так уж и нечего? Видела я, как ты его снимать не хотела. Неужели так понравился?

— Халат?

— Хозяин халата!

Я потерла лицо ладонями, пытаясь прогнать сонный морок. Этот разговор казался здесь таким неуместным, таким странным. И как же я обрадовалась, увидев Пальмиру. Но тут же все внутри перевернулось. Я больше не видела в ней врага, но имперка могла принести любые вести.

Она подождала, когда Финея уйдет:

— Пойдем, мы уходим отсюда.

Я с недоумением смотрела на нее снизу вверх:

— Совсем уходим? Куда?

Пальмира лишь нетерпеливо кивнула в сторону выхода:

— Пойдем, все поясню потом.

Я не заставила повторять дважды. Наскоро сунула ноги в туфли, надела платье. И пошла вслед за имперкой, глядя на привычную шишку на затылке. Но теперь она не вызывала прежнего чувства. Я больше не питала ненависти к этой несчастной женщине.

Мы вышли из тотуса, прошли мимо неизменных вальдорцев. Пальмира привычно сверялась с навигатором и уверенно шагала вглубь коридора. Я уже понимала, что после какого-нибудь поворота или лестницы маршрут изменится. И тогда я смогу задать вопросы. Больше всего я надеялась на то, что она раздобыла мне навигатор. Хоть и прошло так мало времени.

Пальмира наконец, свернула за угол, я не отставала. Но едва не уткнулась в ее спину, обтянутую неизменной коричневой кофтой. Имперка даже попятилась.

Я ни с чем не перепутаю этот голос. Проклятое чудовище…

— Пальмира, стоять. Куда ты ведешь эту рабыню?