Год моего рабства

Глава 70

Я не поняла, что случилось. В ушах звенело от страха. Я до онемения пальцев стискивала мантию Грейна и вдруг почувствовала, как он оседает к ногам неподъемным мешком, увлекая меня за собой. Потеряв опору, я рухнула вместе с ним, распласталась на камне, чувствуя на животе недвижимую тяжелую голову. Не знаю, откуда вдруг взялись силы. Я не смотрела по сторонам, думала лишь о том, жив ли он? И в груди скрутило так сильно, будто меня прострелили. Я не хотела, чтобы он погиб из-за меня. И не из-за кого другого.

Я не хотела, чтобы он погибал.

Я выползла из-под Грейна, села на колени и склонилась над ним. Тронула щеку, легонько пошлепала, заранее понимая, что это бесполезно.

— Грейн… Грейн…

Ответом была звенящая плотная тишина, но я уловила дыхание. Слабое, ровное, ненормальное, угасающее. Но он еще дышал. Дышал! Я легко коснулась губами его побледневших приоткрытых губ, чувствуя, что слепну от слез. Крошечный миг надежды, облегчения. Блаженное, такое желанное, необходимое чувство опоры лишь на несколько кратких мгновений. Я успела это почувствовать, успела поверить. Это все перевернуло, и теперь я ощущала такую пустоту, будто внутри все вычерпали, выскребли. Выдрали то, что давно и прочно срослось со мной.

Я выпрямилась, будто впервые заметила ровный свет большого блуждающего фонаря. Увидела лигура, но это ничем не отозвалось. Ничем. У меня больше не было сил, не было надежды. И Грейна не было. У меня не осталось ничего. Ни-че-го.

Я смотрела на Кондора, но очертания его черной фигуры плыли от слез. Он наблюдал за мной, скрестив руки на груди. Не вмешивался, молчал, будто хотел в полной мере насладиться моим отчаянием.

Все. Для меня самой мне больше ничего не было нужно. Мне больше ничего не поможет.

Я подняла голову:

— Умоляю… мой господин… позовите медиков. Не дайте ему умереть. Я прошу вас.

Кондор молчал, мучая меня. Я чувствовала, как елозит по мне его взгляд. Он медленно пошел в мою сторону, и вот тут, все же, что-то ухнуло. Страх все еще был во мне, как и в любом… еще живом. И я жалела, что не могла сейчас поменяться с Грейном местами, чтобы, наконец, все прекратить. Я хотела, чтобы он жил. Жил!

Кондор подошел, но я не шевельнулась, смотрела в замершее лицо Грейна. Такое красивое, спокойное в обрамлении разметавшихся золотистых волос. И я гладила его по волосам. Лигур ткнул Грейна в ребра носком сапога, и я содрогнулась всем телом, будто сама получила этот тычок.

— Как трогательно… Значит, это и есть драгоценный любовничек…

Я сглотнула:

— Я прошу, помогите ему.

Кондор скривился:

— Помочь тому, кто посягает на чужую собственность?

— Я умоляю.

Он поджал губы:

— А вот этого не вижу. Не вижу, чтобы умоляла. А пока ты ломаешься, твой драгоценный любовничек может и дух испустить.

Я не раздумывала, встала перед ним на колени, опустила голову. Я готова была унизиться, как угодно. Любое, самое безумное, самое отвратительное унижение в обмен на спасение жизни человека, в которого я поверила. Здесь не может быть торга. Здесь нет границ, здесь нет дна. Я готова была умереть, чтобы он жил.

Я поймала темную руку, прижала к губам. Заглянула в лицо лигура снизу вверх:

— Хозяин… Мой господин… Ваша ничтожная рабыня умоляет о милости и будет благодарна за нее всю оставшуюся жизнь. Умоляю, сохраните ему жизнь. Больше я ни о чем и никогда не осмелюсь вас просить.

Я вновь поцеловала руку, мучительно вглядываясь в проклятое лицо. Целовала снова и снова, и по холодному взгляду понимала, что он не желал, чтобы я останавливалась. Он когда-то обещал, что я встану перед ним на колени и сделаю все, что он только захочет. Он победил — я стояла. И сделаю.

Казалось, это длилось бесконечно долго. Я так часто прикладывалась губами к расслабленной темной руке, что стало казаться, будто целую неодушевленный предмет. Это превратилось в странную холодную механику, в которой не было ни малейшей отдачи ни от меня, ни от Кондора. Я снова посмотрела на него и увидела скучающее, совершенно отстраненное лицо. Холодный зеленый взгляд елозил по стене тоннеля. Наконец, лигур будто очнулся, поняв, что я остановилась. Посмотрел на меня так, будто удивился, что я все еще здесь:

— Все? Закончила?

Я вновь поцеловала его руку. С нажимом, с усилием:

— Умоляю.

Я, наконец, разжала пальцы. И ждала. Ждала, ждала, ждала милости от этого чудовища! Он жестом приказал мне подняться, и я поднялась. Всматривалась в его лицо. Напряженное, с поджатыми губами. Кондор тронул мою кофту, и я сжалась. Резкий рывок — и она упала к ногам, голые руки обдало холодом. Он окинул меня быстрым взглядом и уже потянулся к вороту платья. Оглушительный треск ткани — и оно превратилось в лохмотья. Я осталась в одном белье. Розовом, как крем… Я не успела ему, как следует, порадоваться.

Кондор вновь пристально смотрел на меня:

— Снять немедленно.

Я не спорила. Лишь бы только это помогло Грейну. Мне было плевать, что за спиной лигура стояли наемники, которые жадно глазели на меня. Стыдливость сдохла. Вместе с надеждой. Я уже ничего не значила. Я кое-как справилась неверными пальцами с эластичными застежками, и мягкая розовая ткань отправилась к ногам, в кучу бесполезного теперь тряпья. От холода тоннеля кожа покрылась мурашками, соски болезненно съежились и торчали. Кондор презрительно посмотрела на меня, подался назад и ударил по щеке так, что я упала, стукнулась затылком.

Лигур склонился надо мной, подцепил косу, намотал на кулак и дернул вверх, заставив меня жалобно заскулить:

— Какая трогательная жертвенность!

Он дернул снова, безжалостно, и мне казалось, что я вот-вот останусь без волос.

— Ты такая глупая?

Я молчала, лишь морщилась от боли и пыталась перехватить его руку, чтобы ослабить хватку.

— Решила, что можешь просить меня о чем-то после того, что сделала? Грязная сука!

Он снова дернул, и перед глазами зарябили серебристые мошки. Лигур склонился совсем близко, дышал в лицо:

— Ты будешь просить… Так, как не просила никогда жизни. Я тебе позволю. Но не об этом. — Он швырнул меня за волосы в сторону наемников: — Пакуйте эту тварь.

Это была последняя отчаянная попытка. Я билась, орала до хрипа, царапалась, когда меня засовывали в какой-то огромный черный мешок. Но это было отчаяние. Полное и беспросветное. В мешке было трудно дышать, пахло какой-то химической отдушкой. Я дергалась, извивалась, но через пару минут поняла, что слабею. Тело не слушалось. Я лишь понимала, что меня, как обычную поклажу, взвалили на плечо. Чужие шаги отдавались в тело, но немногим позже растворились и они. Я превратилась в крошечную песчинку, блуждающую по вселенной.