Год моего рабства

Глава 48

Нет, Грейн не был ни в чем уверен. Тем более, после слов о том, что остался кусок мяса. Мирая, к счастью, была цела и невредима, но… Что это может быть за игра?

Все это оставалось на уровне предчувствий, которые преследовали с того самого момента, как эта полоумная явилась взбешенной и вымокшей. Грейн не мог понять, почему именно тогда. Не мог сформулировать или обосновать. Но что-то крепко засело в груди, не давало покоя. Это мучение — чувствовать, но не понимать. Что-то похожее испытываешь, когда никак не можешь вспомнить имя или название. Нечто осязаемое катается на языке, будоражит разум, но не дается. Будто насмехается.

Грейн кожей чувствовал, что догадки верны, но были необходимы факты. Неоспоримые. И Элар их, разумеется, не предоставит. Никогда. Даже если бы он был в Кольерах, разговор вышел бы пустым — это была глупая попытка. И геллеры не склонили бы чашу весов. Ре-пу-та-ци-я… Будь она проклята!

Обвинять Урсулу, не имея доказательств — невозможно. Опасно и неразумно. Мачеха станет биться в очередной истерике, накрутит отца. Чего доброго, снова потеряет ребенка. Грейн искренне хотел, чтобы он, наконец, родился. Чистокровный наследник. Сын. Это все расставит на места.

Но была еще одна зацепка, и она сейчас казалась самой надежной. И самой правильной. Грейн снова каким-то предчувствием понимал, что происходящее сматывается в плотный клубок. Одной тонкой, но прочной ниткой. И эта нитка ведет в Имперские оранжереи. Туда, где, как казалось, все началось. Смотритель Радан… Нет, ошибки не было. Грейн не жаловался на память, да и наведенные справки не позволяли ошибиться…

Грейн вышел из портала торговых галерей в пределе Четырех лун, отыскал на парковке свой корвет без герба. Приказал ехать в банк. Позже направился в оранжереи. Когда судно прошмыгнуло, наконец, под стрельчатой аркой плавающего моста, перевалило далеко за полдень. Грейн дождался, пока затихнут двигатели и уймется вибрация корпуса, порылся в потайном кармане жилета на груди и достал серьгу с крупными яркими цитринами — церемониальный подарок высокородного отца на взросление. Грейн клялся не надевать ее. Но сейчас был не тот случай, чтобы тешить самолюбие — нужно было заявить о своем положении. Необходимо. Дужка швензы вонзилась в мочку с болью — стоило надевать хотя бы изредка. Позже налегла непривычная тяжесть — камни весили ощутимо, длинная цепь ложилась на плечо. Но если бы Грейн был законным сыном, серьга была бы длиннее. И еще тяжелее.

Грейн не был у оранжерей с тех пор, как… встретил вечером Мираю в последний раз. Больше здесь нечего было делать. Он прошел по настилу парковки, спустился на платформе лифта. Шагнул на секцию плавающего моста, и тот отозвался под ногами характерным гулом. Если закрыть глаза и прислушаться, кажется, что под ногами пустота, и ты просто мягко падаешь в пропасть. Странное ощущение. Мирая любила стоять вечерами под стрельчатой аркой, есть пирожные из ближайшей кондитерской и смотреть на лазурную воду внизу.

Грейн был в Имперских оранжереях лишь единожды. Тогда, с отцом и этой ненормальной. Сад, как сад, он не вызывал особого умиления. Цветы, кусты, деревья, фонтаны. Звон насекомых, писки птиц в листве. И запахи. Характерные запахи земляной горечи, свежести раздавленных листьев и разлитой в воздухе сладости цветов. Мирая всегда пахла цветами… Непривычный запах, лишенный помпезной навязчивости духов.

Грейн пересек просторный холл, украшенный витражами с диковинными цветами, и тут же заметил, как к нему засеменил один из встречающих работников. Немолодой опрятный имперец с глянцевой розовой проплешиной на макушке. Он склонился в угодливом поклоне. Слишком низком для положения Грейна. Но подобного рода служащие всегда кланялись ниже, чем полагалось. На всякий случай, чтобы невзначай не допустить ошибки, не оскорбить.

— Добро пожаловать в Имперские оранжереи, ваше высокородие. Угодно ли осмотреть наши красоты? Как раз сейчас начинается дивное цветение…

Грейн нервно сглотнул, понимая, что служитель предельно раздражает:

— Не угодно. Вот что, любезный… Я хочу видеть вашего главного смотрителя. Уважаемого господина Радана.

Имперец понимающе скривился, сцепил пальцы:

— Всенепременно, ваше высокородие. Угодно ли высокородному господину назваться?

Грейн поджал губы, посмотрел на служителя так, будто тот проявил вопиющее непочтение, не узнав его:

— Назваться? Назваться мне? — он даже сделал шаг вперед.

Служитель побледнел:

— Прошу прощения, ваша светлость… — теперь имперец путался в словах. — Где угодно обождать вашему сиятельству?

Грейн кивнул на инкрустированные сиурским перламутром двери:

— В саду. Взгляну… на ваше цветение.

Имперец проводил его до дверей, откланялся и, кинулся докладывать.

Грейн неспешно шел по кварцевой дорожке, камни знакомо хрустели под подошвами. Сад, как сад… Он хотел бы понять, но не понимал, что находила здесь Мирая. Ее глаза всегда загорались, когда она рассказывала о своих ростках, цветах, саженцах. В каком восторге она была, когда сообщала о том, что, наконец, удалось укоренить лигурскую абровену! А как она воевала за ту проклятую ветку…

Грейн обогнул разросшийся парибус, за которым прятался тогда, и остановился. На пригорке, похожем на остров среди розового кварца, возвышалось это невзрачное растение. Эуления какая-то там. Крепкий ствол, из которого, как щупальца, торчали толстые ветви, похожие на лианы, утыканные мелкими круглыми листьями. Местами пожелтевшими, местами подсохшими. И никаких цветов. Сейчас, глядя на это невзрачное больное нечто, невозможно было понять, как какое-то растение могло наделать столько шуму…

Грейн услышал шаги за спиной. Плешивый имперец поджал руки, поклонился:

— Ваше сиятельство, мне безмерно жаль, но господина главного смотрителя нет на месте.

Грейн сцепил зубы, чувствуя глубокое разочарование:

— Вы не знаете, на месте ли ваше начальство? Вы заставляете ждать?

Имперец съежился, подбирая зеленую мантию:

— Вероятно, непредвиденные обстоятельства, ваше сиятельство. Главный смотритель Радан никогда не оставляет свой пост без особой необходимости. Неотложные дела, ваша светлость… Могу я что-то передать…

— Передать? — Грейн едва не сплюнул. — Ты в своем уме? Что ты можешь передать?

Ответ так и застрял в горле имперца — он не знал, как еще оправдаться.

Грейн вернулся домой уже затемно. Вышел с парковки и направился через сад к своему крылу. Но вдруг остановился, услышав женский смех. Смех? Рабыни никогда не позволили бы себе так громко смеяться в господском саду. Он отвел ветку бондисана и увидел Урсулу в свете летучих фонарей, рассыпанных в черноте ночи, как жирные желтые звезды. Она улыбалась и подкидывала мягкими руками дымный мяч. Бросала рабыням, а те, в свою очередь, подкидывали ей. Стерва играла в мяч? Стерва… Играла… В мяч…

Грейн жестом подозвал своего раба, стоявшего за спиной. Уезжая вчера в Кольеры, он оставил его дома.

— Бенир, что с ней? Когда я уезжал, у нее была истерика.

Раб кивнул:

— Да, мой господин. Всю ночь. Весь дом не спал, включая вашего высокородного отца. Все утро и весь день у госпожи было дурное расположение, она даже избила рабыню. Но, вдруг случилось чудо, будто госпожу подменили. Уже два часа ее светлость смеется и играет в саду.

— И в чем причина перемены?

Бенир пожал плечами:

— Да что вы, господин! Разве такое можно узнать? Но ее сиятельство в дивном расположении. Даже приказали раздать рабыням конфет.

Грейн даже нахмурился:

— Конфет?

Бенир повел бровями:

— Такое ощущение, что госпожа что-то празднует…

Грейн отпустил ветку бондисана, вновь улавливая какое-то гадостное предчувствие. Что-то подсказывало, что лучше бы Урсула снова рыдала…