Год моего рабства

Глава 35

Пальмира сказала, что мне приказано явиться в оранжерею. Заверила, что никакого подвоха, и меня ждет господин Керр.

Я шагала за имперкой по знакомым безликим коридорам, а сердце готово было выскочить из груди. Здесь все слова теряли свой исконный смысл. В последний раз меня тоже привели в оранжерею… Так что, место не имело никакого значения. Самое главное — кто тебя там ждет. Страх засел в груди и колотился о ребра. Это невозможно.

В последние два дня я сходила в тотусе с ума. Ежеминутно ждала появления лигура, но ничего не происходило. И это было пыткой, потому что сомнения пускали корни. Я боялась вновь сделать какую-то глупость. И сейчас от страха мне пришла в голову очевидная мысль, которая будто ошпарила: он ждет, что я сама буду умолять о встрече с ним. А потом приползу на коленях, как он и хотел. А я молчала. И сейчас, в серой пустоте этих коридоров вдруг показалось, что может быть уже поздно. Упущено. Куда Пальмира ведет меня?

Я остановилась, как вкопанная:

— Постой!

Пальмира тоже остановилась, с недоумением обернулась:

— Чего тебе?

Я сглотнула:

— Мы, правда, в оранжерею? Правда, господин Керр приказал?

Пальмира кивнула?

— Да.

Как же хотелось верить!

Я вновь сглотнула:

— Ты можешь выполнить одну мою просьбу?

Она поджала губы:

— Смотря какую.

— Кое-что передать Кондору. Передай, что я согласна. На все. И благодарна.

Я хотела разом пресечь для себя все пути к отступлению. Чтобы больше не сомневаться, не думать, не надеться на что-то. Иначе можно сойти с ума. Все: сказала, будто сожгла мосты.

Пальмира поджала губы, поправила:

— Господину Кондору.

Я опустила голову:

— Называй, как хочешь, хоть императором. Мне все равно. Нет никакой разницы.

Имперка какое-то время молчала. Наконец, будто опомнилась, кивнула:

— Все правильно. Ты не могла рассудить лучше.

Я выпрямилась, напряглась. Меня лихорадило от какой-то нездоровой решимости.

— Только передай, как можно скорее. Так и скажи: «Она одумалась». Слышишь?

Имперка кивнула:

— Не переживай. Сделаю, как просишь. Как только появится — сразу все скажу. Не забуду.

Внутри ухнуло, будто я прыгнула с высоты:

— Появится? Разве его здесь нет? — казалось, даже вдох дался легче.

Она снова медлила, будто слова подбирала с трудом:

— Он здесь… бывает… — Пальмира как-то судорожно неестественно сглотнула, — … наездами, не слишком часто. Теперь, к счастью, чаще. — Она подняла голову: — Полагаю, из-за тебя.

А у меня внутри полыхнуло огнем:

— «К счастью»? Ты в своем уме? К какому счастью?

Пальмира лишь как-то механически кивнула:

— Надеюсь, он еще долго будет расположен к тебе. Постарайся не наскучить. Так будет лучше.

Я внимательно всматривалась в ее отрешенное лицо. Что она несет?

— Для кого лучше? Помнится, ты советовала совсем другое. Совсем, совсем другое!

Она открыто посмотрела мне в лицо, и ее застывшие глаза будто блеснули стеклом:

— Я ошибалась. Нужно, чтобы он не утратил интереса.

— Кому нужно?

Она коснулась моего плеча, поглаживала. Наконец, натянуто улыбнулась:

— Тебе нужно. Кому же еще? Ты правильно рассудила. Все правильно. — Она будто очнулась: — Пойдем, тебя ждут в оранжерее. Смотритель решил, что ты толковая. Видишь, как повезло. Благодари свои знания.

Пальмира развернулась и зашагала вперед. Вероятно, думала, что удачно перевела тему, и мысль об оранжерее меня собьет.

Оранжерея… Неужели все же не соврала?

Теперь здешний сад вызывал во мне смешанные чувства. Эта высокородная стерва будто испоганила то, что я любила. Дотянулась своими руками, запачкала, изодрала. И Радан вместе с ней. Но все это казалось сейчас пустым, далеким. Я думала только о лигуре. Постоянно о нем. С ужасом, с обреченностью. Думала даже тогда, когда, казалось, ни о чем не думала. Ежесекундно убеждала себя, что уже сделала выбор. Боялась усомниться. Я хотела все поторопить. И все время мнилось, что я буду стойкой, вопреки заверениям Финеи. Я понимала, что это всего лишь глупая бравада… Но его присутствие всегда несло что-то разрушительное, будто меня прижали сапогом, как жука, и раздавили, проворачивая ногой снова и снова. Пока не останется омерзительное вязкое пятно. Так я себя чувствовала после общения с ним. Но к этим ощущениям приплетался еще и жгучий стыд, от которого хотелось завыть.

Сейчас Пальмира все усугубила, невольно заронила очередную глупую надежду. Надежду на то, что это чудовище появится очень нескоро. Я уцепилась за эту мысль не столько рассудком, сколько подсознанием. Я уже ждала отсрочки. Проклинала ее, но ждала, вопреки собственному решению и здравому смыслу.

Но сама Пальмира… Я прекрасно заметила, какой странной она стала, едва зашел разговор об этом чудовище. Она явно врала, недоговаривала. Но какая ей польза от моей сговорчивости? Надеется выслужиться? Как Финея? Куда больше? Пальмира не рабыня. И при чем здесь лигур, если Пальмире покровительствует Элар? Я сама видела, как она ему руки целовала. В голову лезло только самое глупое обоснование — предположение, что имперка попросту влюблена. Иначе к чему ей визиты Кондора?

Я уже привычно рассматривала скрученную на ее затылке тугую шишку. Что Пальмира задумала? На нее было плевать, но я не хотела, чтобы она решала свои делишки за мой счет, пытаясь манипулировать. Чего же ей нужно? К чему она склоняет? Я почти физически ощущала ее шкурный интерес. Хотелось тряхнуть ее за эту уродливую коричневую кофту, приложить затылком о стену. Мы одного роста — сил бы хватило. Но что потом? Глупость, лучше не станет… Но я проникалась к ней уже не неприязнью — какой-то странной необъяснимой ненавистью.

Наконец, показались стеклянные двери оранжереи, и от сердца отлегло, когда я увидела зеленую мантию господина Керра. Теперь было странно обнаружить, что оранжерея — это всего лишь оранжерея, ничего больше. Пальмира передала меня в распоряжение смотрителя и ушла.

Конечно, я не спрашивала, почему за садом смотрят из рук вон плохо. Просто делала то, о чем меня просили. Говорила лишь то, о чем спрашивали. Копошилась в земле, обрезала ветви, и через какое-то время поймала себя на блаженной мысли, что мне стало спокойно. Сад творил чудеса. Я не думала ни о чем, кроме своей работы, не переживала ни о чем, кроме чахлых молодых побегов и зараженной коры. Сейчас это ощущение казалось необычным.

Стеклянный купол, залитый солнечным светом, сначала поблек, потом посерел. А сейчас бликовал перевернутыми отражениями сада. Птицы улеглись спать, и теперь остался лишь плеск фонтанов Спокойный, умиротворяющий. Я залезла в самую гущу кустов форсийских роз, тех самых, нестерпимо-алых и формировала варварски обрезанную крону. Цветы для отвратительных имперских развлечений срезались, как попало. Лишь выбиралась нужная длина стебля, а на сам куст внимания не обращали. Со временем цветов становилось мало, и их бутоны оставляли желать лучшего. Пусть эти цветы выращивают для ужасных целей, но чем виноваты сами цветы?

Я не услышала, как подошел господин Керр, лишь вздрогнула, обернувшись на голос.

— На сегодня достаточно. Ты можешь идти.

Я указала на куст, трогая ветви:

— Еще немного нужно здесь и здесь. Это не долго.

— Тебе приказано идти.

Внутри будто что-то ухнуло. Этот тон, эти слова. Внутри истерично заметалась паника. Это было предчувствие, которое колкой волной прокатилось по спине.

Я отложила на землю резак, вышла на дорожку. В отдалении уже стоял один из вальдорцев. Я не различала их — эти рабы были для меня на одно лицо. Оставалось лишь следовать за ним, не задавая лишних вопросов. Коридоры, лестницы, повороты. Одинаковые, как и всегда. Но когда я вошла в пустую приемную сепары, все стало понятно. Гадина Пальмира снова соврала. Но мои слова, кажется, все же передала… Быстрее, чем я надеялась.