Год моего рабства

Глава 30

Уже несколько часов дом гудел, будто случилось что-то непоправимое. Вибрировал от непрекращающегося нервного визга. Истерика заползала на половину отца, просачивалась в крыло Грейна. Стелилась по тайным ходам, заполняя все щели.

Что за дерьмо на этот раз?

Урсула вновь билась в припадках, рыдала, и вокруг нее суетились все — от домашнего медперсонала до последней комнатной рабыни. Лишь отец так и оставался в своем кабинете, не в силах на это смотреть, и даже распаковал стратегический запас, которым его снабжал Ледий. Дарну.

Отец так и не смог дознаться, где была эта стерва — ее рабыня-асенка либо впрямь ничего не знала, либо, что вероятнее, преданно молчала из страха перед госпожой. Боялась ее, как огня. Рабыню можно убить, но рта она не раскроет. Управляющий доложил, что платье Урсулы было влажным, будто та попала под дождь. Где ее носило? Приставленная охрана сообщила, что она доехала в личном корвете до торговых галерей в пределе Четырех лун и пробыла там несколько часов, до самой ночи. Но ничего не купила, что казалось довольно странным. Урсула, как никто, умела тратить отцовские деньги. Но задавать ей вопросы, тем более сейчас…

Отец боялся повторения прежнего кошмара, когда Урсула родила раньше срока мертвого ребенка. Чистокровного сына, как он и мечтал. Сына! Как сказали врачи, виной была чрезвычайная нервная возбудимость и любовь этой истерички к сильным успокоительным, которые она глотала, вопреки медицинским запретам по поводу и без. Триггером могло служить все, что угодно: от дуновения ветра до неосторожного взгляда — малейшая зацепка, и Урсулу уже трясло, а с губ срывалась невообразимая брань. И находиться в доме порой становилось невыносимо. Сейчас, когда эта ненормальная снова была беременна, препараты строжайше запретили. За этим запретом должны были следить все, до самого последнего раба. И, разумеется, угождать, упреждая любую блажь, лишь бы не пошатнуть ее слишком хрупкое умиротворение. Весь дом ходил на цыпочках. Отец же предпочитал как можно реже видеться с женой. Ни о какой любви, конечно, речи не шло. Он даже мог развестись на законном основании, и поводов было предостаточно, но эта ненормальная — единственная, кто почти родила ему законного чистокровного сына. Единственная из шести жен. Пий Мателлин вцепился в нее, как в последнюю возможность. Мать Грейна не принималась в расчет: не высокородная… да и женой никогда не была… Грейн не любил вспоминать об этой женщине — она продала его, почти как раба, когда ему было десять. Она не заслуживала воспоминаний. Единственное, от чего Грейн так и не смог и не захотел избавиться — от собственного имени. Отец назвал его Верком, так и представлял. Но при звуке этого чужого имени Грейн не мог сдержать омерзения, будто слышал собачью кличку. Фальшивую и неуместную. Его будто обезличивали, выправляли, лишая всего, чего только возможно. Многое в его жизни было фальшивым. Грейн хотел, наконец, определенности. Любой. Даже если утратит мифическое звание наследника.

Поначалу Грейн лез из кожи вон, чтобы быть, как они все. Одежда, манеры, жесты, образованность. Глотал необходимые науки, как оголодавшая собака подачку. Но даже когда сравнялся с высокородными сверстниками, все равно оставался лишь полукровкой. Он читал это в каждом взгляде отца, от которого так ждал похвалы. Но видел лишь горечь и сожаление. Запасной сын. Сын на самый крайний случай…

Грейн прожил в этом доме достаточно долго, бывал при дворе среди высокородных. Оказался не самым глупым, чтобы понять, что никогда до конца не станет одним из них. Каждый будет помнить, что он всего лишь полукровка. Что он чужой. Единственное, что грело — он не сын рабыни, как некоторые узаконенные дети. Но он и не был узаконен, как полагалось. Для завершения процедуры признания недоставало императорской подписи. Отец не скрывал, когда эта подпись будет получена — лишь в случае его смерти. При условии, что не будет законного чистокровного наследника. Грейн ответил тем, что демонстративно снял серьгу высокородного, ответив отцу, что снова наденет ее только тогда, когда получит это право. Мелочь, но он знал, что отца это задело. И бесило до сих пор, потому что сын проявлял своеволие.

Давно опустилась ночь, и четыре луны Сердца Империи висели, выстроившись в ровную линию. Не даром равнолунию приписывали дурные свойства — оно оголяло нервы особо чувствительным натурам. Таких, как Урсула, и вовсе превращало в безумцев.

Грейн никогда не питал к молодой мачехе теплых чувств. Впрочем, она его тоже едва терпела и, разумеется, мечтала раз и навсегда избавиться, родив, наконец, своему престарелому мужу законного чистокровного наследника. Но где же она сегодня была? Эта мать семейства? Чтобы Урсула хотя бы единожды вернулась без покупок — невозможно. Мокрое платье, о котором все говорили, порождало одни вопросы. У всех порождало!

Торговые галереи в пределе Четырех лун пользовались особой славой. Это лучшее место в Сердце Империи, чтобы что-то скрыть. Галереи изрезаны тайными ходами, которые могут доставить в любую точку планеты. Ну, почти в любую. И прилично и чинно причалив у галерей, высокие господа могли тайно отправляться по самым неожиданным местам: от борделей, апартаментов и игорных домов до Кольер. Грейн и сам ими пользовался, а теперь был почти уверен, что истеричка что-то затеяла. И это стоило выяснить.