Год моего рабства

Глава 32

Я уже понимала, что сделала чудовищную ошибку. По его изменившимся глазам. Они отрезвили меня. От этого взгляда перевернулось все внутри, и это будто вырывало меня из липкого нездорового морока, в котором я находилась. Я сошла с ума, растеряла чувство самосохранения. Это место сводило меня с ума. Хотелось затолкать свои слова обратно в глотку, вымарать, забыть. Но ничего уже не исправить — я показала себя последней дурой, которая ничему не учится даже на собственной шкуре. Чего мне еще? Каких еще предлогов? Каких угроз, чтобы я, наконец, опомнилась? Лишь бы он не лгал.

Я должна все исправить. Сказать то, что он хочет услышать. Делать то, что он хочет, если это уменьшит мои страдания. Игры в гордость кончились. Но что я должна сказать теперь, после того, что уже наговорила в каком-то необъяснимом припадке?

Я открыла было рот, но на мои губы тут же легли темные пальцы:

— Я больше не желаю тебя слушать. Не смей открывать рот. Пока я не позволю. Теперь будешь слушать ты.

Он не убрал руку, лишь сильнее надавил так, что от зубов стало больно:

— Не хочешь покориться мне — покоришься десяткам других. Я лично за этим прослежу. Ты поймешь, что такое новые господа. Одни за другими. С фантазией и без. Кажется, именно это тебе обещали. Наши желания не расходятся… значит, осуществятся в двойном размере. Это тоже своеобразная… любовь… о которой ты, оказывается, любишь рассуждать. Посмотрим, насколько тебя хватит. Я буду с нетерпением ждать, когда ты приползешь. А ты приползешь, потому что слишком мало знаешь. — Он вновь коснулся моей щеки: — Но я не зверь. И болезнь, и лекарства размягчают разум, и я дам тебе шанс. Последний. Когда ты выйдешь отсюда и будешь в состоянии как следует меня отблагодарить.

Мои губы вновь дрогнули, но он надавил еще сильнее. Бегло огляделся, схватил с медицинской стойки самоклеющуюся повязку и просто припечатал, будто влепил пощечину.

— Я велел заткнуться.

Кондор тут же развернулся и вышел.

Я с трудом отлепила неверными пальцами от губ эту медицинскую дрянь. Повязка уже была мокрой от слез. Что я наделала? Что я только что наделала? Я обезумела, как эта полоумная стерва!

По истерзанной спине прокатила волна мучительного жара, возвращая боль. Так драли ссаженные колени, когда я падала в детстве. Ранки покрывались засохшей коркой и тянули при каждом движении. Сейчас эти ощущения многократно усилились, но были уже не важны.

Он нарочно застал меня врасплох, не позволяя опомниться. Глумился, наслаждаясь моей беспомощностью. Провоцировал. И я поддалась. Просто, легко, предсказуемо. Он знал это. Как и прекрасно знал, что в итоге я сдамся, если во мне осталась хоть капля разума. И теперь этот жест будет выглядеть еще отвратительнее после жалкой бессмысленной бравады. Только бы он не лгал, что будет лишь он один. Но разве можно верить чудовищу из Кольер? И как пережить такое унижение?

Меня передергивало от воспоминания о его касаниях, от того, как реагировало мое отравленное тело. Я чувствовала себя грязной, распластанной. Просыпалось какое-то звериное плотское чувство, в котором не было ничего от сердца. Лигур всего лишь превращал меня в похотливую податливую самку. И теперь то, что до этого момента представлялось наивным и глупым, обращалось в желанные воспоминания, из которых я по крупице выуживала настоящее. Я думала о Грейне, цеплялась за прошлое. Сейчас я была благодарна ему за то чувство влюбленности, в котором находилась несколько недель. Оно было, и теперь я хотела его сохранить, как самый ревнивый секрет. Такой инородный в этом ужасном месте.

Я вспоминала, как пело внутри, как сердце трепыхалось бабочкой. С каким нетерпением по вечерам я смотрела на часы. Для него я тоже была лишь развлечением. Но теперь мне было хотя бы понятнее. Грейн не мог серьезно смотреть на меня. Жалкая имперка не пара высокородному. Но я помнила свой трепет. Помнила, как мне хотелось касаться его губ, его лица, его волос. Слушать его, смотреть на него. Просто быть рядом. И пусть с его стороны все оказалось обманом, с моей — не было ничего честнее. Совсем иное чувство: легкое, звенящее. Даже после всего, что случилось потом, я не ощущала себя грязной, как сейчас. Несчастной, глупой, обманутой, получившей неприятный урок, но не раздавленной и запачканной. Я ничего толком не знала о любви, но моего ничтожного опыта хватило, чтобы отделить желания плоти от желания сердца, увидеть эту тонкую разницу. Но в касаниях лигура тело существовало отдельно от разума, оно будто переставало быть моим.

Я не могла даже представить, как сделаю это, как перешагну через себя? Что он потребует в знак моей покорности? Какую низость? Но другого выхода попросту не было. И понимала я это лишь теперь, уже успев глупостью усугубить свое положение. Я не сомневалась, что они сдержат это одно обещание на двоих — я стану грязной шлюхой, которая ложится под каждого, под кого прикажут. Снова и снова, день за днем, не различая лиц и рук. Так пусть эти руки будут хотя бы одни.

Одни.

Они обе были правы: и Пальмира, и Финея — каждая по-своему. Пальмира была продажной дрянью, но знала, что говорила, советуя покориться. Она жила здесь гораздо дольше. Знала больше, видела больше. Ведь даже конченный мерзавец может иногда дать дельный совет. И Финея… Я видела, как загорались ее ясные глаза, когда она говорила о покровителе. Ведь она верила, со всем жаром. Права ли она? Кто знает, но сейчас я готова была цепляться за любую надежду. Я не хотела думать о том, что будет после, тогда, когда надоем. До этого момента еще нужно было дожить. Сейчас я боялась усомниться. Я буду верить, что Финея права. Что одно чудовище сможет оградить меня от остальных.

От этого решения стало легче, будто задышалось свободнее, будто упал с плеч ощутимый груз. Главное — не сомневаться. Теперь я думала лишь об улике, которая осталась в тотусе. Листья эулении не имели больше никакого значения, надежды на них были глупы. Впрочем, какие надежды? Я даже не понимала, как и где смогу их использовать. Смогу ли? Теперь я должна уничтожить их, как только вернусь. Избавиться не составит труда, листья уже должны были высохнуть. Будет достаточно просто растереть их в ладонях и сдуть, распылив по тотусу, как прах. И никто никогда не заметит их. Будто их не было.

Не знаю, сколько времени я провела в медицинском блоке, я не думала об этом. Понимала, что чем дольше здесь нахожусь, тем больше шансов продлить мой покой. И самое главное — мой мучитель больше не появлялся. И каждая минута этой отсрочки отдавалась в груди кусочком странного извращенного счастья. Я старалась ни о чем не думать, я все решила: больше ни слова протеста, ни крупицы возражения. Я сделаю все, что он захочет при первой же возможности. Лишь бы этот выродок сдержал слово. Лишь бы только он один.

Когда я покинула медблок, почувствовала себя заключенным, вышедшим на свободу. Шла рядом с вальдорцем, втягивала носом воздух, который пах совсем иначе. Точнее, не пах ничем. Спина больше не болела, но остались выпуклые розовые шрамы. Я поняла это по отметине на боку, на ребрах. От увечий Финеи не оставалось и следа — медики прекрасно умеют их убирать. Но мои уродовали тело. Вероятно, эта безумная тварь распорядилась. Чтобы моя спина рассказывала всем и каждому, как со мной обращались, как должно обращаться. Кто знает, может эти ужасные шрамы избавят меня от той мифической привлекательности, о которой они все твердят? И меня оставят в покое.

Когда я вошла в тотус — будто вернулась домой. Знакомые стены, знакомые кровати. Странное щемящее чувство. Омерзительное, от того, что этот загон для скота я уже считала домом. Как мало времени надо, чтобы раздавить человека… Как мало усилий…

За спиной щелкнул дверной замок. Я бегло огляделась, с замиранием сердца замечая, что тотус пуст. Кровати были аккуратно застелены, ни единого звука, ни шороха — вероятно, девушки ушли на работы. Я прибавила шаг и направилась в свой угол, к стеллажу. Все еще озиралась. Но тотус был действительно пуст. Даже не верилось в такое везение. Уничтожить сухие листья — лишь пара минут.

Я почти бегом подскочила к стеллажу, запустила руку за знакомую стопку серых полотенец, пошарила пальцами в уголке, но ничего не нащупала. Я привстала на цыпочки, чтобы просунуть руку подальше, но результат был прежним.

Сердце болезненно разгонялось, в висках запульсировало. Я вновь оглядела тотус. Убеждаясь, что все еще одна. Сняла стопку полотенец с нужной полки и новь пошарила, заглянула. Ничего… Меня бросило в жар, во рту пересохло. Я проверила все полки, но результат был одинаковым — листьев нигде не было.