Год моего рабства

Глава 71

Она рассказала все, эта странная девчонка, Норма. Как Грейн и просил. На маленькое сжавшееся создание в темном углу тоннеля никто даже не обратил внимания. Грейн лежал на полу, обмякший и слабый. И слушал полудетский голос. Слушал, слушал. Стискивая зубы, сжимая кулаки. И внутри все переворачивалось, обрывалось, холодело. Грейн время от времени останавливал рассказчицу, переспрашивал или просил повторить. Просил вспомнить все до мелочей. И Норма терпеливо повторяла. Слово в слово. До мельчайшего жеста, до реплики, до вздоха. Кажется, у девчонки была хорошая память. Либо она, впрямь… искренне переживала за Мираю. Равнодушный человек так не расскажет. И от чужого участия становилось невыносимо. До сцепленных зубов, до черноты перед глазами, до обрывающегося сердца.

Мирая просила за него, валялась в ногах, целовала руки этому мерзавцу. В то время, как Грейн беспомощно лежал брошенным мешком. Она ни слова не сказала о себе, ничего не просила для себя. Лишь о нем одном, будто он был по-настоящему дорог. Она просила так, как он не заслужил. Грейн чувствовал, что кругом виноват. В том, что сделал, и в том, что не смог. Он обещал — и она поверила. Он будто все еще чувствовал ее ладонь на груди, ее открытый, дрожащий от навернувшихся слез взгляд, ее запах. Она всегда пахла цветами. Мирая.

Его Мирая.

Пришлось потерять от вынужденного бессилия три часа. Препарат, который вколола Норма, был дешевый, низкого класса, срабатывал не сразу, и приходилось ждать. Ждать, ждать! Но запасливость этой невзрачной мелкой девчонки спасла Грейну жизнь.

Чтобы заполнить ожидание, Норма рассказала все по порядку. Как нашла Мираю, как та, смертельно перепуганная, пыталась сбежать. Как испекла самые вкусные в жизни Нормы пирожки… Как они пировали. И как бежали перед рассветом. Норма… маленький запасливый крысеныш — она собрала в свою сумку все необходимое. Документы, деньги, летучий фонарь, старый карманный галавизор, прессованные пакеты с едой, питьевую воду… и аптечку. Такое везение было вторым рождением, но не оно лихорадочно завладело разумом Грейна.

Зажимы для волос, которые были на Мирае… И к прежним наблюдениям добавилась очевидная догадка. Мирая сказала Норме, что зажимы принесла Пальмира. Но Пальмира — верная собака Элара. Она не шевельнет пальцем без одобрения своего господина… Но зачем? Зачем было издеваться над Мираей? Давать надежду, ложный глоток свободы, чтобы потом отнять таким жестоким способом? Ответ напрашивался сам собой…

Элар знал, что рано или поздно Грейн придет. Как и подозревал, с чем именно. Это было предсказуемо. Грейн с трудом опустился в мягкое кресло, подволакивая будто закостеневшую теперь ногу. Боль ушла — осталось онемение. Когда за медиком Элара закрылась дверь, полукровка сокрушенно покачал головой:

— Я не мог допустить даже мысли, что он осмелится на подобное. Посягательство на высокородство… уму непостижимо.

Грейн кивнул:

— Он уже понял, что если я выживу — огласки не будет.

— Но, если бы случилось худшее?

Грейн шумно выдохнул:

— Уверен, что он бы выкрутился. Но сейчас это уже не важно. Он не важен.

Элар лишь сосредоточенно кивнул. Он был напряжен. Сжат, как пружина, в ожидании очевидной просьбы.

Грейн пристально посмотрел на него, стиснул зубы:

— Скажи мне, она жива?

Элар едва заметно кивнул:

— Жива.

В груди прокатило прохладной волной, рассыпало брызги, будто вода разбилась о скалу. Жива! Это было самым важным, единственным, что имело цену. Жива!

Грейн даже привстал:

— Возьми, что хочешь, только помоги. Достань ее, Элар, я прошу тебя. Вытащи ее! Встань на мою сторону, и я засыплю тебя деньгами. Я богат — и ты это знаешь. Договорись с ним.

Элар стоял истуканом, лишь опустил глаза.

Грейн выпрямился, обогнул парящий стол, приволакивая ногу:

— Выведи ее тайком. Ведь ты можешь! Ты все здесь можешь!

Полукровка покачал головой:

— Теперь он глаз с нее не спустит. Это невозможно.

Все повторялось… те же ощущения. Элар не хотел делать хоть сколько-нибудь значимый шаг. И не только для Грейна… Он оказался трусом.

— Деньги?

Надежды было мало, лигур сам дал понять, что деньги не интересуют. Но он ведь не знал, о какой сумме может идти речь.

Элар покачал головой:

— Не продаст. Даже не надейся.

Грейн сжал кулаки, борясь с мучительным желанием тряхнуть Элара:

— Но у него должны быть слабости! Не жадность — так что-то другое! Он не машина!

Стараясь совладать с собой, Грейн отвернулся и с усилием потирал подбородок. От напряжения едва расслышал в спину:

— Бои…

Он порывисто обернулся:

— Что?

— Единственное, что интересует его больше чужих женщин — бои и бойцы.

Грейн нахмурился, опасаясь, что не так понял:

— Ты хочешь сказать…

— … да! — Элар выглядел так, точно его только что обокрали.

Внутри затрепыхалось, будто в грудную клетку заключили сильную нервную птицу:

— Тогда не медли! Лишь бы он согласился!

Элар побелел, с трудом сглотнул, будто подавился:

— Ты сейчас серьезно? Обменяешь Тандила на девку? Просто отдашь? Ему? Вот так? На пике?

— Разве здесь что-то не понятно? Это мой раб. И я поступаю так, как мне угодно.

Элар казался растерянным. Точнее, просто выбитым из колеи:

— Это горячность. Тебе нужно время. Обдумать холодной головой.

— Мне не нужно время. Делай!

Элар даже шагнул вперед:

— Ты пожалеешь. Попомни мои слова. Пожалеешь, когда пресытишься. Это просто женщина. Их сотни! Тысячи! Миллионы! И у всех между ног одно и то же.

— Это женщина, которая мне поверила. А я предал ее. Дважды.

— Что с того? Каждый день кого-то предают.

— Ты жалеешь о своих деньгах… Тех что потеряешь, когда Тандила сольют без тебя.

— И есть о чем жалеть, друг мой. И если ты обезумел настолько, что готов от всего отказаться, то я рассчитывал на иной исход. Все было оговорено. Нет! Даже не проси!

Грейн опустился в кресло, подальше от соблазна использовать кулаки вместо дара убеждения. Потер переносицу:

— Все еще хочешь разгребать жар чужими руками? Или хотя бы ворошить угли? Украдкой, как трус. Тебе самому это нравится?

Элар напрягся:

— Что ты имеешь в виду?

— Я не настолько глуп, как тебе хотелось бы… И, судя по всему, решительнее тебя. Потому что лишен тяги тайком гадить под коврик. Почему ты его ненавидишь? Вы ведь по одну сторону?

— Кого?

— Кондора.

Элар с силой сцепил пальцы в замок:

— Не думаю, что это касается напрямую нашего разговора.

— А я думаю. Мы уже наговорили друг другу достаточно, чтобы пересечь границу определенной откровенности. Женщина. Ведь я прав, Элар? И даже знаю, кто.

Он посерел, напрягся, шумно выдохнул. Но ничего не ответил. Но и молчание было красноречивым ответом.

Грейн усмехнулся:

— И я знаю, почему ты против. Потому что я оказался решительнее тебя. Такой же полукровка. И если ты уже ничего не можешь сделать для себя или для Пальмиры, — сделай для меня. Может, станет легче. За деньги, разумеется, Элар. За большие деньги. И ты сможешь их преумножить, если сделаешь в точности так, как я попрошу.

Элар опустился в кресло напротив. Его лицо было недвижимым, но Грейн уже понимал, что попал в самую точку. Элар винил себя за Пальмиру. За то, что не выцарапал свою женщину зубами. Это были справедливые муки. Но использовать Мираю, чтобы трусливо прикусить…

Элар будто померк. Из всесильного господина-держателя он на глазах превратился в обычного сожалеющего труса. Придавленного не столько чувством вины, сколько злостью на себя самого, которая травила его изо дня в день. Истинную сущность легко можно спрятать от других, но самому от нее не сбежать. Элар знал, что был трусом. И ненавидел себя за это.

Полукровка пыхтел, с усилием тер надбровные дуги. Наконец, решительно вскинул голову:

— Хорошо. Я сделаю, как ты просишь. Он наверняка согласится на такую сделку. Самое главное, чтобы твоя женщина к тому моменту осталась жива.