Год моего рабства

Глава 3

Я все еще не верила в реальность происходящего. Казалось, закрою глаза — и все исчезнет. Я вернусь домой, увижу поджатые мамины губы, услышу знакомые насмешки Ирбиса, за которые, порой, его хотелось отлупить, как следует. А завтра утром, как обычно, пойду на работу в имперскую оранжерею, выращивать рассаду для многочисленных садов Сердца Империи.

Я любила свою работу. Спокойную, созидательную. Любила смотреть, как из крошечных зерен пробиваются трогательные нежные ростки. Влажный теплый микроклимат, запахи нагретой земли. Бондисны, главные имперские символы, никогда не прорастали в субстрате, растворе или камере. Капризные, беззащитные, желто-зеленые, почти прозрачные в своем младенчестве. Я не могла осознать, что всего этого больше не будет.

Меня бесцеремонно толкнули в спину. Колот шел впереди, один из его людей пыхтел сзади. Мы углубились в бесконечную паутину узких коридоров, оснащенных дорожками траволаторов. Миновали развилки, перекрестки, спускались на платформах лифта, казалось к самому ядру планеты. Колот все время сверялся с каким-то датчиком на руке, и я понимала, что это навигатор — без приборов даже он не мог определить дорогу. Я с ужасом осознавала лишь одно: войдя сюда однажды, я теряла любую возможность выйти самостоятельно. Кольеры — город в городе, государство в государстве. Исполинский термитник, укрывающий сотни, тысячи, а может и миллионы людей. Многим из которых позволено лишь войти. Единожды. Чтобы не выйти никогда.

Очередная платформа лифта остановилась с ощутимым толчком. Колот подождал, когда растает заслонка жидкого стекла, сверился с навигатором и шагнул на серые каменные плиты. Меня снова толкнули в спину, и звук моих маленьких подбитых каблучков раздавался нестерпимой дробью, будто обстреливал, рикошетя от стен широкого приземистого коридора, прорезанного множеством арок.

Колот остановился, обернулся. Посмотрел на мои башмаки:

— Сними.

Я покачала головой:

— Здесь холодно. Ноги замерзнут.

Кажется, он не слышал:

— Я приказал снять. Живо!

Я молчала, но не шевелилась.

— Если не подчинишься — снимешь еще и платье.

Я все равно медлила, будто меня заморозили. Колот коротко кивнул, и я почувствовала на плечах чужие руки. Я ухватилась за ворот:

— Я сниму! Сниму!

Имперец удовлетворенно кивнул, всем своим видом выражая нетерпение.

Я расстегнула ремешки, стащила туфли и прижала к груди. Камни под голыми ступнями казались ледяными. Я шла босая, чувствуя, как с каждым шагом будто поднимается холод. Каблучки больше не стучали — стучало сердце.

Казалось, мы шли целую вечность. Мои ступни были в налипшей отвратительной мелкой пыли, ногти посинели от холода. Я мечтала только о том, чтобы опустить ноги в горячую воду, держать до красноты. Наконец, Колот свернул в один из узких коридоров, изрытый нишами дверей, остановился у одной из них. Дверь открылась, и мы вошли в длинное помещение без окон, уставленное рядами кроватей. Кажется, такое место рабовладельцы называют тотусом. Общая комната, в которой живут невольники.

Внутри было несколько остриженных женщин: молодых и не очень. Завидев имперца, все они бросили свои дела, встали и почтительно опустили головы. Колот прищелкнул пальцами, и к нему подошла еще одна в сером платье и неказистой коричневой кофточке, судя по виду, имперка. Тот кивнул на меня:

— Пальмира, размести новенькую. Потом доложишь.

Та поклонилась:

— Слушаюсь, господин Колот.

Имперец бросил на меня последний взгляд и вышел.

Я осталась в тотусе в звенящей тишине. Подняла голову и поняла, что на меня все смотрели. Но через мгновение женщины занялись своими делами, будто я растворилась в воздухе, а Пальмира тронула мою руку:

— Пойдем.

Я все еще прижимала туфли к груди, стояла босая. Пальмира пошла куда-то вглубь тотуса, слегка повернулась, бросила небрежно:

— Стучали?

Я не сразу поняла.

— Что?

Она остановилась:

— Каблуки стучали?

Я растеряно кивнула.

Она была молодой, гибкой, красивой, фигуристой. Я смотрела ей в затылок, видела закрученную шишкой длинную черную косу. Значит, Пальмира не была рабыней. Свободная имперка. Но платье на ней было рабским, серым. Она указала мне на кровать в углу, под заваленным тряпьем стеллажом:

— Вот, твое место. Запомни, или метку какую сделай.

Я кивнула, так и продолжала растерянно стоять на холодном камне.

— Сядь. Наверняка ноги застыли.

Я кивнула, разжала занемевшие от холода пальцы, поставила туфли на пол и села на кровать. Подтянула к себе колени и начала растирать ступни, надеясь согреть. Пальмира отошла, но скоро вернулась, неся толстое одеяло, сложенное платье и мягкие серые туфли без каблуков, которые положила мне на колени:

— Рабам полагается ходить бесшумно, чтобы никого не раздражать звуками.

Звучало чудовищно, но я услышала в голосе глубоко задавленную грусть. Я посмотрела на ее ноги — на ней были такие же рабские туфли. Тогда почему волосы не обрезаны? Она мало походила на наложницу. Впрочем, откуда мне знать? Мы не держали рабов — не могли себе позволить. Да и не хотели бы. А на большие дома я особо и не засматривалась. Это был совсем другой мир, как другая вселенная.

Пальмира вновь отошла и, к моей радости, вернулась с бокалом горячего красного чая:

— Пей, синяя вся. Заболеешь — тебе же и влетит.

Я с благодарностью приняла бокал, обхватила ладонями, согревая пальцы:

— Спасибо.

Я пила чай, а Пальмира копошилась в стеллаже, поглядывала на меня, будто удостоверялась, что жадно глотаю. Наконец, опустилась рядом:

— Муж?

Я повернула голову:

— Что?

— Кто проигрался? Муж?

Я с трудом сглотнула:

— Брат… Откуда ты знаешь?

Она грустно улыбнулась:

— Так разве не видно… Свободного сразу видно.

Ее губы как-то печально скривились, уголки дрогнули. В ней была какая-то тихая спокойная обреченная мягкость.

Я снова хлебнула чай, чувствуя, как жгуче разливается внутри:

— Здесь что, много свободных?

Пальмира усмехнулась:

— Может, не так, чтобы очень много, но есть.

Я подняла голову:

— И все за долги, что ли?

Вместо ответа она протянула руку, коснулась моего подбородка и поворачивала, рассматривая. Наконец, отняла руку, кивнула:

— Была бы дурнушкой — не спонадобилась бы.

Я опустила голову:

— Тогда Ирбис был бы мертв…

Она усмехнулась:

— Не будь наивной — тогда бы твоему брату не ссужали.

Я опустила полупустой бокал на колени, нахмурилась:

— Что ты имеешь в виду?

Я видела в ее сером взгляде какое-то безграничное материнское сочувствие. Пальмира располагала к себе так, будто я знала ее половину жизни, будто могла доверять.

— Кто-то присмотрел тебя, девочка. Просто кто-то присмотрел… На пустом месте ничего не бывает.

Я подалась вперед:

— Кто?

Она пожала плечами, обтянутыми коричневой кофтой:

— Откуда же мне знать? Да кто угодно. От того же Колота или его шавок из Котлована до любого высокородного.

Я опешила:

— Высокородного? Зачем?

В ушах звенело, руки дрожали. Казалось, вот-вот что-то разорвется в голове.

Пальмира вздохнула, ее лицо обрело какую-то жесткость, сквозь которую проступала задавленная злоба:

— Может, сама догадаешься? Не маленькая.

Я с трудом сглотнула:

— Им что, мало рабынь?

Пальмира усмехнулась, и от этой кривой усмешки меня обдало стужей:

— А что такое простая рабыня, девочка моя? Любой свободный при желании может скопить денег и купить себе рабыню. Верийку, асенку, лигурку. Да хоть вальдорку, если у него свое представление о прекрасном. А высокие господа всегда хотят чего-то запретного. Доступного немногим. Некоторые не хотят цветную кожу и рабскую выучку.

Я сжала зубы:

— Говорят, в борделях полно имперок.

Пальмира стиснула руку в кулак:

— Ты не показалась мне глупой — я такое сразу схватываю. Все ты поняла — вижу ведь.

Она была права — я все поняла. Еще там, когда меня щупал этот урод. Где уж не понять. Просто принять этот кошмар казалось невозможным. Нет, я задавала вопросы, слушала, но переживала состояние яростного отрицания. А когда придет настоящее понимание — станет невыносимо.

Пальмира накрыла мою руку своей, и ее пальцы показались мне раскаленными:

— Молись, чтобы волосы обрезали. Лишишься части красоты, но, может, будет к лучшему. Полегче отделаешься.

Я сглотнула, вновь до боли стиснула зубы. Я даже не думала про волосы. Лишиться косы, которую растила чуть ли не с детства… Я кивнула на тугую шишку Пальмиры:

— А ты? Рабыня или нет?

Она покачала головой:

— Уже нет.

— Значит, была?

Она кивнула.

— Была. Два года.

— А у тебя кто?

Она грустно улыбнулась:

— Муж. Его оказалось очень просто увлечь… Сам привез меня сюда, обманом. И продал Колоту.

Я закрыла лицо ладонями, долго шумно дышала.

— Какой ужас.

Пальмира не ответила. Она говорила об этом так просто, так буднично. Спокойно. Нет… скорее, равнодушно.

Я вновь посмотрела на нее:

— А почему ты до сих пор здесь? Они не отпускают тебя?

Она тут же поднялась, оправила платье. По всему было видно, что больше не хочет говорить.

— Отпускают. Могу уйти хоть сейчас.

— Так почему не идешь?

Пальмира удобно отвлеклась на пульсирующий под рукавом кофты датчик, повернулась ко мне:

— У меня свои причины. Хватит болтать, пойдем. Только мягкие туфли надень.

— Куда?

— На тебя хотят взглянуть. — Она уже направилась к дверям, обернулась, заметив, что я не шелохнулась: — Пойдем, тут не до шуток. Не стоит заставлять их ждать, будет только хуже.

Я с трудом поднялась, поняла что дрожу всем телом. Мелко, бесконтрольно. Но теперь у меня не было выбора — теперь я стала чьей-то вещью.