Год моего рабства

Глава 52

Радан выложил все. Правда, поначалу пытался юлить. Но смотритель оказался трусоват и жаден, страх господина был сильнее гнева госпожи. Радан ползал в ногах, умоляя не распространяться о его болтливости. Жалкий, истеричный, с бегающими глазами. Грейн его таким и помнил… Нет, теперь предатель отвернулся от этой стервы, но свою долю все же получил. Чтобы оставаться молчаливым, когда Грейн выйдет за дверь.

Но как эта полоумная могла решиться на подобное? Связаться с Кольерами, понимая, что это незаконно? Речь даже не шла о простом содержании рабыни или бойца, что, впрочем, все равно табу для любого высокородного. Высокие господа могли лишь ставить, заказывать услугу, развлекаться, но не организовывать. Само собой, было бы верхом наивности полагать, что они так и остаются в стороне. Грейн мог назвать, как минимум, пятерых, которые содержали бойцов. Но если ходят слухи, то рано или поздно они достигнут ушей Императора. Урсула же ставила на свободную чистокровную имперку. И это было безумием. Грейн даже не пытался понять, откуда она взяла такие деньги. И как этому трусливому жалкому засранцу удалось договориться с держателями. Были понятны лишь мотивы. Радан хотел отомстить за прилюдное унижение. Мелко, недостойно, подло. А Урсула… Она тяжело перенесла потерю ребенка, увлеклась мистификациями. Она связала свою беду с тем проклятым цветком, с Мираей. И теперь, снова забеременев, загорелась принесением некоей сакральной жертвы. Она уверилась в мысли, что чем больше страдает Мирая, тем здоровее будет ее дитя.

Безумно. Но отчаяние и страх тоже имеют свою логику, пусть и не всегда понятную с первого взгляда.

Грейн все время чуял собственную вину. Едва уловимо, как тонкий звенящий шлейф хороших духов. Это чувство не отпускало. Теперь же все заняло свои места, и эта вина стала очевидной. Если бы Мираю не вернули в оранжереи, ничего бы этого не случилось. Урсула забыла бы о ней. Тогда, два года назад, Грейну нравилось смотреть, как мачеха бесится, узнав, что Мираю допустили к работе — он сам принес ей эту новость, и был по-мальчишески доволен. Неслыханное оскорбление и такое снисходительное попустительство! Мелочь, ерунда… Но игра высокородных господ обернулась трагедией… Он и понятия не имел, на что может быть способна эта ненормальная.

Грейн не находил себе места с тех пор, как начал что-то подозревать. Пытался гнать эти мысли, считая себя малодушным. Но не получалось. Прямо или косвенно он оказался виновным в положении Мираи. Совесть… Он все же не растерял ее с годами высокородной жизни, как ни старался, и она скребла изнутри острым крюком. Мучила бы на его месте совесть Ледия, отца, мачеху? Нет. Но Грейн знал, что существует другая жизнь, другие люди. Его воспоминания теперь были рваными, зыбкими, но он все еще помнил, что такое другие заботы и другие глаза. Было время, когда Грейн ненавидел свою мать. Но не теперь. Простил. Эта женщина могла просто хотеть своему ребенку лучшей жизни. Иметь свою тайную логику и свои мотивы. Как Урсула… Но лучше ли теперешняя жизнь той, которая могла бы быть? И чем ее измерить?

Совесть… Грейн и сейчас старался называть это совестью, несмотря на то, что при одном воспоминании о Мирае что-то щемило в груди. Разливалось теплом, потягивало. С той ночи он думал о ней чаще, чем хотел. Точнее, она просто не выходила из головы, будто незримо присутствовала рядом. И одна только мысль о том, что ее может касаться другой мужчина, касаться, как рабыни, без согласия, сводила его с ума. Этого не должно было случиться, Урсула обязана исправить то, что натворила. Насколько это еще можно исправить.

Грейн усилием воли гнал от себя мысли о рассказе этого проклятого Радана. О том, что случилось в оранжерее Кольер. Но воображение снова и снова подсовывало ужасные картины. Даже не нужно было ничего фантазировать — он многократно это видел. И снова возникали вопросы… Радан утверждал, что Мирая была едва жива и изуродована. Но Грейн сам убедился, что это не так… Тогда зачем смотрителю солгали? С какой целью?

Казалось, судно едва движется, еле-еле ползет на однообразном фоне звездного неба. Грейн, как мальчишка, метался от нетерпения по каюте, и каждые полчаса сверялся с графиками прибытия. Путь до Липеи на пассажирском челноке занимал почти двое установленных суток, но фрахтовка собственного судна и согласование курса заняло бы не меньше времени. А к времени прибавились бы вопросы. Грейн не горел желанием предать эту историю огласке, докладывать отцу. Он хотел одного — чтобы Урсула вытащила Мираю из Кольер. Держателям было приказано выставлять ее, как последнюю потаскуху, всем желающим. Грейн неплохо относился к Элару, хорошо заплатил, но в том, что тот, в самом деле, проворачивает за толстыми стенами Кольер, не было никакой уверенности. Отчет может быть каким угодно, лишь бы угождал тому, кто платит. Каким угодно… Но зачем? Глупо думать, что в Эларе засвербило что-то вроде жалости или совести.

Едва судовой трап коснулся поверхности Липеи, Грейн занял корвет и приказал направляться в Сады Равновесия. Он даже не стал бронировать гостиницу, потому что собирался вылететь обратно следующим же судном. Сады Равновесия… идиотское название, но подходило, как нельзя лучше. Маленькая холмистая планета с теплым влажным климатом и буйной растительностью, изрезанная бесчисленными рукавами рек и речушек. Над зелеными макушками деревьев висела тончайшая вуаль тумана. Этот мир казался заключенным в стеклянном шаре. Уютным, мягким, спокойным. Может, стерве здесь, впрямь, станет лучше?

К резным воротам вела водяная дорога, обсаженная по краям чем-то цветущим и розовым. Мирая наверняка бы ответила, что это за цветы. Назвала бы смешными научными названиями все, что растет здесь в округе. Здесь, действительно, было красиво. Дворец Садов Равновесия протыкал влажное небо витыми бело-розовыми башнями, вкруговую усыпанными чешуйками балконов и щетиной частных пирсов. Вокруг, как мошкара, роились крошечные мелкие суда. Сотни изогнутых мостов создавали причудливую легкую паутину, под которой блестели блюдца многочисленных озер.

Корвет нырнул в парковочный рукав, крытый сводом из жидкого стекла и, наконец, остановился под самой крышей. Пришлось дожидаться, когда опустятся сходни. Но Грейн уже смирился со временем. Главное — он уже на Липее. Урсуле не вывернуться. И, к счастью, здесь нет отца, который может помешать. Наконец, дорожка траволатора доставила его к дежурному администратору — чистокровной лигурке, завернутой в розовое облако. Та поклонилась и застыла с дежурной улыбкой:

— Добро пожаловать в Сады равновесия, ваша светлость. Угодно ли забронировать апартаменты?

Грейн покачал головой:

— Благодарю. Апартаменты уже забронированы. На имя ее светлости Урсулы Мателлин.

Лигурка снова ослепительно улыбнулась и уткнулась в развернутую паутину линий картотеки. Передвигала карточки, закрывала и открывала. Наконец, все поспешно свернула и снова улыбнулась:

— Прошу прощения, ваша светлость. Ее высокородие в наших постояльцах не значится.

Грейн нервно сглотнул — такого исхода он не ожидал:

— Она здесь. Посмотрите еще раз.

Лигурка повторила манипуляции, но вновь покачала головой:

— Увы, ваше высокородие. Сады равновесия не имели чести принимать госпожу Урсулу Мателлин.

Грейн шумно дышал, чувствуя, как заколотилось сердце. Похоже, ни страх, ни деньги не убедили этого оранжерейного мерзавца. Все говорило о том, что он предупредил Урсулу.