Горько. Одобрено нейронкой

Глава 12. Ясмина

В доме, как всегда в утреннее время, очень тихо.

Братья разъехались по работам. По пути каждый из них завозит своих детей в садик или школу. Мама с отцом давно на пенсии, поэтому ещё дрыхнут, а в кухне бесчинствуют мои наглые невестки.

В полном составе.

Когда я в майке и шортах открываю дверь, меня в прямом смысле встречают караваем, а Алсу, одетая в мой вчерашний сарафан, случайно оставленный в рекреации, широко улыбается, сверкая золотой коронкой на зубе справа. Кстати, в кокошнике она выглядит как наш сосед дядя Гаяз в белом колпаке, что надевает, перед тем как зарубить очередного ягненка.

- Па-а-алевых цветов веночек, в утренней ра-а-асе цветок[1], - заводит тоненьким голоском Альмирка, жена Шамиля, моего старшего брата.

Та самая, кому ни флору, ни фауну я бы никогда не доверила. Тот, у кого руки растут из пятой точки, - талантливый кудесник, по сравнению с Альмиркой.

- Соловья за-а-апев свисточек, со-ок березовый гла-а-аток, - продолжает Гузель, супруга Фаниса. Самая правильная из всех нас.

- Тишины послушать во-алю, па-а-а тропинке в лес густой, - у Денискиной Алсу, прямо скажем, голоса нет, поет будто дверь скрипит.

Она и самая противная. Отношения у нас натянутые.

- Па-а-а-абалтать с березкой вдоволь пра-а-а него и пра-а-а-а-а-а любовь, - тянет и пританцовывает моя школьная подруга Дианка. Самая моя любимая невестка. Ее муж - мой самый близкий брат Ильсур. Близкий, потому что мы двойняшки, но, получается, он тоже старший.

Невестки веселятся, окружают меня и горланят хором на русском языке, но со смешным татарским акцентом:

- Ма-а-а-атушка-земля, белая березонька. Для меня - Святая Русь, для других - занозонька. Ма-а-а-атушка-земля, ой, белая березонька. Для меня - Святая Русь, для других - занозонька.

- Дурочки, - закатываю глаза и прорываюсь сквозь хоровод. - Отвалите.

- Как спалось тебе в светлой горнице, красна девица?

- Плохо, - грустно вздыхаю. - Мне под утро змея снилась. Длинная такая, яркая, живая…

- Может, это был змей? - Диана смущенно смеётся.

- Огнедышащий…

- Трехглавый.…

- Трехметров… Ой, - они все прыскают со смеху, а я краснею и прохожу к холодильнику.

Вообще, завтрак в нашем доме готовится строго по дежурству.

Сегодня Альмиркин день, а значит, все, что она приготовила есть просто-напросто опасно для здоровья. Потом весь день будешь не работать, а с белым другом обниматься. Нам такое не надо.

Под пристальными взглядами разбиваю яйца на раскаленную сковороду, предварительно смазанную маслом, и тонкими кусочками нарезаю хлеб для тостов.

- Ну что там твой русский? - спрашивает Алсу. - Когда уже свадьба?

- Не будет никакой свадьбы, - кончиком ножа пытаюсь выловить маленькие кусочки скорлупы. - Папа передумал.

- Как не будет?...

- Ты с ума сошла?...

- Что значит не «будет»?... Я уже у Фаниса платье выпросила.

Диана хмурится. Она единственная из всех, кто знает про проект «Горько. Одобрено нейронкой» и, по всей видимости, моего решения тоже не одобряет.

- Эх. Жалко девочки. Мог бы получиться международный брак, - вздыхает Алсу.

- Все международное сейчас жутко не модно, - ворчу под нос.

- Неужели он тебе совсем не нравится?

- Почему же, - пожимаю плечами, вспомнив водолаза. - Микула… он… мм… обычный…

- Обычный? - Альмирка от шока падает на стул. - Это ж в каком таком царстве-государстве этот широкоплечий красавец всего лишь вариант нормы?

- В Ясминовом, - вздыхает Гузель.

- Так может, ты сама за него замуж выйдешь? - зло оборачиваюсь.

А потом думаю, что жалко его… такой, как Альмирка, отдавать. Голодом ведь заморит, Русский похудеет, а его шикарные волосы перестанут блестеть. Будет уже не так красиво!

- В общем, расстроила ты меня, - поднимается Гузель. - Пойдемте девочки, у нас скоро сериал начнется.

Все, кроме Дианы, выходят, а она тут же подсаживается ко мне за стол.

- Ну что ты, Ясминочка? Не решилась?

- На что?

- Согласиться!... Это ж такой шанс. Какая-никакая, а квартира. С соседями, конечно, непорядок, но это лучше, чем с ними, - указывает на дверь, за которой только что скрылись галдящие невестки. - Всего год потерпеть. Тебя же никто не заставляет жить с ним как настоящая жена. Ты ведь этого боишься?

Я пожимаю плечами.

- Может быть…

- Не думаю, что он из тех, кто будет принуждать к сексу.

- Диана! - возмущенно вскрикиваю.

- Ну чего?... Найдет себе кого-нибудь для этого дела, будет встречаться пару раз в неделю.

Я вдруг хмурюсь и заталкиваю в себя ненавистную яичницу.

- Я видела его бывшую девушку, - зачем-то делюсь. - Полиной зовут. Замужем.

- Ну или с ней. Вообще идеально.

Яичница чуть не выходит обратно.

- Ты, главное, сама на него не набросься, - подмигивает Диана.

- И зачем мне это делать?

- А вот наступит у тебя четырнадцатый день цикла. Сама почувствуешь.

- Что? - пораженно спрашиваю.

- Овуляцию, темная, - смеётся подруга.

- Ой, - отмахиваюсь.

- В общем, подумай. Ну сколько можно здесь с нами прозябать? Никакой личной жизни, а так - переедешь к мужу, хоть жизнь узнаешь.

- Ага… Жизнь на кухне…

- Нет чик-чика, нет чак-чака. Все просто. И ничего ты не должна. - Хохочет. - И вообще, просто представь, что он один из твоих подопечных на год. Халявный вариант: утки носить не надо, следить, чтобы лекарства принимал, тоже. Молодой, здоровый, чем не халява?...

- Вот этого не надо. Мне и подопечных хватает.

- Назовешь его… как-нибудь… по-своему…

- Гелендваген или Бронепоезд, - шепчу под нос. Микуле бы пошло. - Ладно уж, - смущенно вздыхаю и слышу, как с улицы доносится звук автомобильного клаксона. - Это что ещё такое? - вскакиваю с места.

Пока выбегаю на крыльцо, успеваю заметить, что все невестки вываливаются за мной вместе с турецкой мелодией из сериала.

- Ты что творишь? - возмущенно спрашиваю и пугаюсь энергии, которая прет от Микулы, соскользнувшего с подножки машины и идущего прямо на меня. - С ума сошел, заряженный?... - шиплю.

Русский смотрит мне в глаза и, поравнявшись, грубовато обнимает за талию.

- Бронепоезд, - ругаюсь. - Гелендваген, - пытаюсь вскрикнуть, когда его рот варварски захватывает мои губы.

Колошмачу кулачками широкую твердую спину и жалобно, даже разочарованно всхлипываю, когда поцелуй слишком быстро заканчивается.

- Ма-а-а-атушка-земля, белая березонька. Для меня - Святая Русь, для других - занозонька. Ма-а-а-атушка-земля, ой, белая березонька. Для меня - Святая Русь, для других - занозонька, - доносится с крыльца вперемешку со ржачем.

Микула нагловато улыбается, машет невесткам и пялится на меня.

- Сойдет за настоящий, шмакодявка?

- Технически засчитано, - шепчу, облизнувшись.

- Ах, технически?

Он ещё раз целует, жадно поедая мои губы, как никто ещё с ними, кроме меня самой, в этой жизни не делал.

- Все, - выкручиваюсь, как змея. Вот к чему был сон. - Отпусти меня. Немедленно!

- Микула, - зовёт Альмирка с крыльца. - Ты завтракать будешь?

- Обязательно, - отвечает он, глядя за мое плечо.

- Кто бы сомневался, - вздыхаю и гадаю: справится ли его желудок с Альмиркиной едой?

А потом решаю: это будет месть за то, что он станет пару раз в неделю заезжать к любовнице. Пусть мучится. Бабник.

Поправив бретели майки, разрешаю схватить себя за руку и иду за высокой, стройной фигурой. При этом улавливаю странные ощущения в своем теле.

Будто бы хочется прижаться к этой каменной спине, которую облегает футболка.

Будто бы поцелуй мне понравился совсем не технически.

Будто бы и на брак я уже согласна.

Да и ладно.

Вздыхаю, глядя, как на пороге Микула склоняется, чтобы развязать шнурки на кроссовках, и мысленно считаю дни своего цикла.

- Что ты там бормочешь? - смеётся он.

- Четырнадцатый, - дохожу до сегодняшнего и с облегчением выдыхаю. Все понятно. - Ничего, - мотаю головой и решаю, что так уж и быть: выйду за него замуж.

И каждый четырнадцатый день буду ночевать здесь, дома, с отцом.

От харама подальше!...

[1] В главе используется фрагмент песни «Матушка», автор Петр Андреев