Государевъ совѣтникъ

Глава 10

Полигон за Невской заставой представлял собой унылое зрелище, способное вогнать в депрессию даже жизнерадостного спаниеля, не говоря уж о людях. Представьте себе огромный, продуваемый всеми ветрами пустырь, огороженный земляным валом, который, кажется, был насыпан не для защиты от пуль, а чтобы тоска отсюда не расползалась на остальной Петербург.

Ветер здесь был особенный. Он не дул, он совершал насильственные действия сексуального характера. Он забирался под шинель с настойчивостью налогового инспектора, проводящего выездную проверку, и ледяными пальцами пересчитывал ребра. Земля под ногами звенела, как чугун — мёрзлая, бугристая, присыпанная колючей снежной крупой, которая секла лицо не хуже пескоструйного аппарата.

— Отличное утро для упражнений, не находите? — Ламздорф стоял чуть поодаль, закутанный в дорогую шубу с бобровым воротником, и выглядел как сытый упырь, выбравшийся на пикник.

Николай и Михаил, посиневшие от холода, топтались у огневого рубежа. Их носы напоминали перезрелые вишни, а плечи были втянуты так, что эполеты касались ушей.

Я стоял у раскладного стола с принадлежностями, стараясь, чтобы мои пальцы окончательно не потеряли чувствительность. Карл Иванович, моя «крыша» и покровитель, выбил мне эту командировку с боем. Официально я был здесь как «заряжающий», благодаря «ловкости рук при чистке механизмов», как изволил выразиться Николай. Неофициально — я был его секундантом в дуэли против собственного воспитателя.

— Приступайте к заряжанию, — лениво бросил Ламздорф, махнув перчаткой в сторону стола, где в бархатных ложементах лежали пистолеты.

Я подошел к столу. Рядом переминался с ноги на ногу Савва, которого взяли таскать тяжелую коробку с патронами. Он шмыгал носом и смотрел на генерала с той смесью страха и ненависти, которая обычно бывает у крепостных перед поркой.

Я взял первый пистолет. Тяжелый, длинноствольный, дуэльный гарнитур. Оружие благородное. Холодная сталь обожгла кожу.

— Для младшего князя, — буркнул я себе под нос, проверяя механизм.

Идеально. Смазан, курок ходит мягко, как по маслу. Ствол чистый. Я быстро забил заряд, пыж, пулю. Всё штатно.

Я отложил его и потянулся ко второму пистолету. Тому, что предназначался Николаю.

Ламздорф лично отбирал оружие утром. Я видел, как он перебирал стволы в оружейной, откладывая одни и хмыкая над другими.

Я взял пистолет в руки. Внешне — такой же. Немного потертая насечка на рукояти, темное дерево, благородная патина времени. Но стоило мне взять его на вес, как внутренний гироскоп тревожно дзынькнул.

Баланс был чуть иным.

Я поднес оружие к глазам, делая вид, что сдуваю пылинку с кремневого замка.

— Ах ты ж сука… — выдохнул я едва слышно. Савва дернулся, испуганно косясь на меня.

Это была не пылинка. Это был «баг» в железе. Хардверная проблема, созданная намеренно.

Ось ствола была смещена. Едва заметно, на доли миллиметра, но она уходила вправо относительно прицельной планки. Дефект посадки или результат падения в далеком прошлом — неважно. Важно то, что на дистанции в десять шагов пуля уйдет в «молоко» сантиметров на двадцать. А на двадцати шагах — можно хоть в слона стрелять, не попадешь.

Я скосил глаза на Ламздорфа. Генерал стоял метрах в двадцати, сложив руки на груди. Он улыбался. Это была улыбка режиссера, который уже утвердил сценарий провала, раздал роли и теперь ждет, когда бездарный актер выйдет на сцену, чтобы опозориться под софитами.

Он хотел снова смешать Николая с грязью. Показать: «Смотрите, он мажет! Он не способен попасть даже в сарай!». Это была психологическая атака. Если ты раз за разом промахиваешься, ты начинаешь сомневаться не в оружии, а в себе. Ламздорф бил по самооценке.

У меня было секунд десять. Может, пятнадцать, пока генерал наслаждается предвкушением.

— Чего копаешься, немец? — зашептал Савва, видя, что я замер над столом. — Давай скорей, барин ждёт. Замерзнут, осерчают…

— Тихо, Савва. Операция на открытом сердце.

Я действовал на рефлексах. Мозг отключил эмоции, оставив только сухую калькуляцию движений. Хирургия. Минимально инвазивное вмешательство.

На столе, среди ветоши и банок с маслом, валялись лучины для розжига фитилей. Я мгновенно отломил крошечный кусочек. Щепка. Мусор.

Ноготь большого пальца сработал как стамеска. Я обточил щепку, превращая её в тончайший клин. Микронная толщина. Почти прозрачная пластинка древесины.

Восемь секунд.

Я не поднимал головы, чувствуя, как тяжелый, свинцовый взгляд генерала сверлит мне затылок. Если он заметит — мне конец. Это саботаж. Порча казенного имущества. Каторга.

Семь.

Я незаметно нажал на фиксатор ствола, чуть приподнимая его в ложе. Образовалась щель. Микроскопический зазор.

Шесть.

В левой руке я сжимал кусочек воска — каплю, которую сковырнул с печати на коробке с патронами еще минуту назад. Я грел его дыханием, катая между пальцами. Он стал мягким, податливым.

Пять.

Я вложил щепку-клинышек между стволом и деревом ложа, с левой стороны. Компенсация. Если ствол смотрит вправо, надо его искусственно «отжать» влево. Грубая механика, но на один выстрел хватит.

Четыре.

Щепка встала на место. Теперь фиксация.

Три.

Я вдавил мягкий воск в щель, закрепляя свой «имплант». Воск застынет на морозе мгновенно, как цемент.

Два.

Я с нажимом вернул ствол на место. Щелк. Едва слышный звук металла о дерево.

Один.

Я провел масляной тряпкой по стволу, стирая следы своих пальцев и возможные крошки воска.

Всё. Патч установлен. Система обновлена на горячую.

— Готово, — громко сказал я, выпрямляясь. Сердце колотилось где-то в горле, отдавая в виски глухими ударами. Я чувствовал, как по спине, несмотря на мороз, ползет струйка пота.

Ламздорф даже не шелохнулся. Он был уверен в своей «подготовке». Он думал, я просто туплю с пороховницей.

Я взял пистолет. Теперь он лежал в руке иначе. Правильно. Ось выровнялась. Конечно, это не снайперская винтовка, и разброс всё равно будет, но теперь хотя бы вектор силы совпадал с вектором взгляда.

Я подошел к Николаю.

Юный князь стоял, переступая с ноги на ногу, пытаясь согреться. Лицо его было бледным, сосредоточенным, но в глазах я видел тоску обреченного. Он знал, что Ламздорф не дает простых задач. Он ждал подвоха, но не знал, откуда прилетит.

— Ваш инструмент, Ваше Высочество, — официально произнес я, протягивая ему пистолет рукоятью вперед.

Наши пальцы соприкоснулись на промороженной стали. Его рука была ледяной, кожа жесткой от холода. Я на долю секунды сжал его кисть. Чуть сильнее, чем требовал этикет. Это был сигнал. Пинг.

Я наклонился к нему, делая вид, что поправляю обшлаг рукава, чтобы не мешал прицеливанию.

— Целься как обычно, — шепнул я одними губами, так тихо, что ветер тут же унес слова, но Николай их услышал. — Не правь. Я всё исправил.

Николай замер. Он вскинул на меня глаза. В расширенных зрачках на долю секунды мелькнуло непонимание, которое тут же сменилось осознанием.

Он понял.

Он не знал, что именно было не так. Он не видел кривого ствола. Но он поверил мне. Он понял, что я вмешался. Что я снова влез в код этой проклятой матрицы, чтобы подыграть ему. В этой ледяной пустыне, под надзором ненавистного генерала, у него был союзник.

Техподдержка была на линии.

Его пальцы крепче сжали рукоять. Плечи распрямились. Дрожь ушла.

Он медленно повернулся к мишени — грубо сколоченному щиту из досок с нарисованным углем кругом, который сейчас качался на ветру метрах в тридцати.

Ламздорф усмехнулся, предвкушая промах.

Николай поднял пистолет. Плавно. Уверенно. Как на чертеже. Линия руки — продолжение линии ствола.

«Давай, Коля, — мысленно взмолился я. — Не подведи мой восковой патч. Покажи ему, где раки зимуют».

Сорок шагов.

Для современной винтовки — это дистанция для плевка. Для гладкоствольного дуэльного пистолета начала девятнадцатого века — это, черт возьми, вызов. Почти лотерея. На таком расстоянии пуля — свинцовый шарик, не идеально круглый и летящий по траектории, известной одному лишь богу баллистики, — уже начинает жить своей жизнью. Ветер, температура ствола, качество пороха, дрожание руки — любой из этих факторов превращает выстрел в «молоко».

Попасть в ростовую мишень — зачет. Попасть в круг — мастерство. Попасть в центр? Это уже из области статистики и божьего промысла.

Или хорошей инженерной подготовки.

Николай замер. Он встал в стойку, которую в него вбивали годами: правым боком к цели, ноги на ширине плеч, правая рука вытянута, левая заложена за спину. Классика. Обычно в этой позе он выглядел как деревянный болванчик, напуганный окриками инструкторов. В его плечах всегда жило напряжение, в ожидании язвительного замечания.

Но не сейчас.

Я смотрел на него и не узнавал. Не было больше пугливого подростка. Исчезла зажатость. Он расфокусировал взгляд, глядя сквозь ветер, сквозь снежную крупу, прямо в черный круг, нарисованный углем на досках. Дыхание его стало глубоким. Пар вырывался изо рта облачками — вдох, пауза, выдох.

Я знал это состояние. Поток.

Когда ты пишешь код, и мир вокруг исчезает. Есть только ты, клавиатура и логика процесса. Когда ты чертишь схему, и рука сама знает, куда вести карандаш. Николай поймал этот дзен. Он был сейчас не здесь, на продуваемом всеми ветрами полигоне, под злобным взглядом Ламздорфа. Он был в своей внутренней вселенной, где существуют только идеальные линии и баллистические кривые.

Он доверял мне. Доверял моему грязному воску и микроскопической щепке, вбитой в ложе. Он знал, что что бы не хотел устроить генерал — я это исправил.

— Огонь! — лениво скомандовал Ламздорф, заранее кривя губы в усмешке.

Рука Николая замерла. Ни движения. Ствол слился с линией горизонта.

Щелчок.

Кремень ударил по огниву. Это самая противная часть стрельбы из кремневого оружия — задержка. Между нажатием на спуск и выстрелом есть крошечная, но ощутимая пауза. Вспышка на полке, пшик, и только потом — основной заряд. Многие стрелки в этот момент инстинктивно дергают рукой, сбивая прицел.

Николай стоял как гранитный монумент самому себе.

БАХ!

Выстрел ударил по ушам сухо и резко. Словно кто-то с силой разорвал над ухом лист кровельного железа. Облако грязно-белого дыма, пахнущего серой и сгоревшей селитрой, вырвалось из ствола и тут же было подхвачено ветром, поплыло в сторону, как маленький, плотный призрак.

Мы все застыли. Секунды тянулись, как резина.

Унтер-офицер, дежуривший у мишеней, сорвался с места, смешно перебирая ногами в глубоком снегу. Он подбежал к щиту, наклонился, щурясь. Потом выпрямился, словно его током ударило. Обернулся к нам, снял шапку и заорал во всю глотку, забыв о субординации:

— В яблочко! Ваше Императорское Высочество! Аккурат в центр! В копеечку положили!

Над полигоном повисла тишина. Плотная, звенящая тишина, в которой был слышен только скрип снега.

Ламздорф моргнул. Усмешка сползла с его лица, как плохо приклеенная маска.

— Не может быть… — прошептал кто-то из офицеров свиты. — Сорока шагов…

— Браво! — вдруг крикнул седой полковник, тот самый, что был на нашем снежном штурме. Он захлопал в ладони, гулко ударяя перчаткой о перчатку. — Блестяще, Николай Павлович! Блестяще!

Остальные офицеры подхватили. Аплодисменты были не жидкими, протокольными, а настоящими, мужскими. Они были профессионалами. Они знали цену такому выстрелу из такого оружия на таком ветру.

Николай медленно опустил пистолет. Дым еще вился из ствола.

Он повернул голову к нам. На его лице, обычно бледном и бесстрастном, играла улыбка. Скупая, едва заметная, одними уголками губ. Но это была улыбка победителя. Человека, который только что доказал самому себе и всему миру, что он чего-то стоит. Он поймал мой взгляд и едва заметно кивнул. «Спасибо».

Я позволил себе выдохнуть. Адреналиновый приход ударил в голову, колени чуть дрогнули. Получилось. Мы хакнули физику.

Но праздник длился недолго. Ровно столько, сколько потребовалось генералу Ламздорфу, чтобы переварить произошедшее.

Его лицо начало меняться. Сначала — тупое недоумение. Как? Ведь ствол сбит! Он лично проверял! Потом — подозрение. Щучьи глаза сузились, ноздри раздулись, втягивая морозный воздух. И, наконец, — ледяная, черная ярость. Понимание того, что его, старого интригана, обвели вокруг пальца.

Он шагнул к Николаю. Тяжело, как танк, проламывающий лед.

Николай, все еще улыбаясь, начал было поворачиваться к нему, чтобы, возможно, принять поздравления (наивный мальчик), но генерал вырвал пистолет из его руки. Грубо. Резко. Нарушая все мыслимые правила этикета обращения с Членом Императорской Фамилии и оружием.

— Дайте сюда! — рявкнул он.

Офицеры перестали хлопать. Тишина вернулась, но теперь она была тяжелой и угрожающей.

Ламздорф поднес пистолет к самым глазам. Его руки тряслись. Он вертел оружие, словно искал на нем клеймо дьявола. Заглянул в дымящийся ствол. Провел пальцем по замку.

Ничего. Оружие как оружие.

Но он знал. Он точно знал, что «железо» было битым. А значит, кто-то его починил.

Он начал осматривать ложе. Щупать дерево. Его палец в дорогой лайковой перчатке скользнул по стыку металла и ореха. Замер.

Он нащупал.

Генерал соскреб ногтем крошечный кусочек воска. Подцепил ногтем край моей щепки-импланта. Едва заметной, потемневшей от пороховой гари, но существующей.

Его лицо побагровело. Вены на висках вздулись так, что казалось, сейчас лопнут. Он понял. Механическое вмешательство. Корректировка угла. Тонкая, наглая, ювелирная работа прямо у него под носом.

Медленно, очень медленно, словно башня тяжелого орудия, голова генерала начала поворачиваться в мою сторону.

Я стоял у стола, спокойно протирая шомпол тряпкой. Мои движения были размеренными и будничными. Я не прятал взгляд. Я смотрел прямо на него.

Наши взгляды встретились. Это был поединок, почище любого дуэльного выстрела.

В глазах Ламздорфа плескалась чистая, дистиллированная ненависть. Он хотел бы испепелить меня на месте. Растереть. Уничтожить. Он понимал, что это я. Больше некому. Савва туп как пробка, Николай в механике пока еще ученик, а я… Я тот самый «инженер», который вечно лезет куда не просят.

Его рот открылся. Я видел, как на губах вскипают слова обвинения. «Вредительство!», «Порча казенного имущества!», «Кто разрешил⁈». Он хотел заорать, приказать схватить меня, выпороть, сгноить.

Но в моих глазах не было страха. Там было ледяное спокойствие. И еще там было презрение. Тихое, бесконечное презрение человека из будущего к самодуру из прошлого.

Я смотрел на него и как будто говорил: «Ну давай. Скажи это. Обвини меня. Скажи всем этим господам офицерам, что ты, боевой генерал и воспитатель будущего императора, намеренно подсунул мальчику испорченный пистолет, чтобы унизить его. Скажи, что ты нашел восковую заплатку, которая исправляет твой саботаж. Признайся прилюдно в низости».

Ламздорф замер с открытым ртом. Воздух со свистом вырывался из его груди.

Это был пат. Цугцванг.

Любое слово против меня сейчас стало бы приговором ему самому. Обвинить меня в починке — значит признать факт поломки. Признать поломку — значит объяснить, почему он дал сломанное оружие Великому Князю.

Он стоял, сжимая пистолет. Его кадык дергался. Он проглотил свой крик. Проглотил свою ярость вместе с желчью.

— Чистить… — прохрипел он наконец, бросая пистолет на стол прямо передо мной. Оружие звякнуло о металл масленки. — Плохо вычищено. Ствол… ствол грязный.

Это было жалко. Это было отступление, прикрытое фиговым листком придирки.

Я спокойно взял пистолет. Провел тряпкой по еще теплому металлу, стирая свой «патч» вместе с воском. Улика исчезла.

— Виноват, ваше превосходительство, — ответил я ровным, безэмоциональным голосом. — Почистим. Сажа — она такая. Въедливая.

Ламздорф смерил меня взглядом, в котором читалось обещание долгой и мучительной смерти, резко развернулся и, не сказав больше ни слова, зашагал к саням.

Он проиграл этот раунд. И он знал это. А Николай, стоявший чуть поодаль, смотрел на удаляющуюся спину воспитателя, потом на меня, и в его глазах светилось понимание.

Возвращение во флигель после ужина на людской кухне — это всегда лотерея. Либо проскочишь незамеченным, либо нарвешься на пьяного кучера, либо вляпаешься сапогом в крысиную возню. Коридоры служебного крыла в этот час напоминали декорации к бюджетному хоррору: свет масляных ламп здесь экономили с фанатизмом, достойным лучшего применения. Фитили были прикручены до состояния «едва тлеет», отбрасывая на обшарпанные стены длинные, дерганые тени, похожие на пляшущих висельников.

Пахло здесь тоже специфически. Это был не тонкий аромат воска и духов, царивший в парадных залах, а густой, настоявшийся дух сырости, плесени, старой известки и мышиного помета. Запах изнанки Империи.

Я шел, погруженный в свои мысли. Эйфория от победы на полигоне уже схлынула, уступив место привычной настороженности. Мы выиграли битву, да. Но война с Ламздорфом только перешла в новую фазу. И я понимал, что генерал не из тех, кто прощает публичные унижения. Он затаится, как старая щука в корягах, и ударит тогда, когда мы меньше всего будем ждать.

Впрочем, я ошибся. Щука не стала ждать.

Тень в нише у поворота к котельной сгустилась, уплотнилась и шагнула мне наперерез.

— Стой.

Одно слово. Тихое, спокойное, лишенное привычных визгливых обертонов.

Я замер, чувствуя, как внутри всё обрывается. Это был он. Матвей Иванович Ламздорф.

Но это был «неправильный» Ламздорф. Не тот красный, брызжущий слюной самодур, к которому я привык. Тот Ламздорф орал, топал ногами и размахивал кулаками, пытаясь заполнить собой всё пространство. Этот же стоял абсолютно неподвижно, закутанный в темную шинель, сливаясь с мраком коридора.

Он был один. Без свиты. Без адъютантов с папками. Без лакеев.

И это одиночество пугало меня больше, чем если бы передо мной выстроился взвод гренадеров с примкнутыми штыками. При свидетелях генерал вынужден играть роль: воспитателя, дворянина, блюстителя нравов. Наедине, в полутемном коридоре, где даже крысы с уважением обходят его стороной, правила отменяются. Здесь нет этикета. Здесь есть только хищник и жертва.

— Ваше превосходительство… — начал было я, пытаясь нащупать привычную маску вежливого немца-служаки.

— Мы с тобой поговорим, фон Шталь, — перебил он. Голос его был тих, как шепот змеи перед броском. В нем слышался шелест сухой бумаги, песка и… смерти. — Коротко.

Он сделал шаг ко мне. Свет единственной лампы упал на его лицо, выхватив глубокие тени под глазами и плотно сжатый рот. Он смотрел не на меня. Он смотрел куда-то сквозь мое левое плечо, в грязную стену.

Для него я больше не был врагом, которого надо победить, или выскочкой, которого надо проучить. Я стал вещью. Сломанным механизмом, который решено утилизировать. А с мебелью, которую несут на свалку, в гляделки не играют.

В коридоре повисла тишина, нарушаемая лишь далеким капаньем воды да шорохом песчинок в невидимых песочных часах, которые, казалось, начали отсчитывать время моей жизни.

— У тебя три дня, — произнес генерал. Каждое слово падало тяжело, как камень в колодец. Глухо. Окончательно. — Три дня, чтобы покинуть дворец, Петербург и, желательно, эту часть света.

Я молчал. Язык прилип к гортани. Это было не увольнение. Это была депортация.

— Я напишу тебе подорожную, — продолжал он тем же ровным, бесцветным тоном. — Сядешь на корабль до Любека или куда там ходят ваши немецкие лоханки. Оплачу проезд. И забудешь, что здесь был. Забудешь это место, забудешь Великого Князя, забудешь своё имя. Исчезнешь.

Он наконец перевел взгляд на меня. Там была ледяная, абсолютная пустота. Так смотрят на таракана перед тем, как опустить тапок. Без злобы. С брезгливостью и пониманием необходимости санитарной меры.

— А если не уедешь… — он сделал паузу. Маленькую, театральную, страшную паузу.

Я сглотнул, чувствуя, как по спине, прямо между лопаток, пробежал мерзкий, липкий холодок.

— … случится несчастье.

Слово «несчастье» прозвучало в его устах как приговор трибунала.

— С тобой, — уточнил он мягко, почти заботливо. — Балка гнилая упадёт… Потолки здесь старые, сам знаешь. Или лёд на Неве подломится, полыньи коварны. Печь может взорваться — мало ли что бывает в старом дворце с плохой вентиляцией? Несчастный случай… Это так обыденно.

Он усмехнулся. Одними уголками губ. Усмешкой палача, который знает свою работу.

— И никто, слышишь, инженер? Никто не будет искать виновных. Потому что виновных не будет. Будет только труп безвестного бродяги, которого похоронят за казённый счёт в общей яме. Без креста. Без имени. Просто падаль, которую убрали с дороги.

Угроза была настолько реальной, что я физически ощутил её вкус. Металлический привкус крови и старой меди во рту.

Это не блеф. Это не игра на публику. Ламздорф устал от полумер. Он понял, что административно меня не задавить — за мной Николай. Поэтому он решил проблему радикально. Нет человека — нет проблемы. Сталинский принцип, который изобрели задолго до Иосифа Виссарионовича.

Мое сердце колотилось где-то в горле, набивая бешеный ритм: тум-тум-тум. Адреналин заливал тело обжигающей волной. Мышцы напряглись, готовые к рывку. Бей или беги. Инстинкт вопил: «Беги! Он убьет тебя прямо здесь!».

Но разум, мой холодный, циничный разум айтишника, привыкшего к стрессу дедлайнов, перехватил управление.

Нельзя показывать страх. Страх — это запах, который хищники чуют за версту. Если я дрогну, если начну умолять или, наоборот, истерично угрожать в ответ — он поймет, что я сломался. Что я обычный маленький человек, которого можно раздавить.

Я заставил себя стоять смирно. Выпрямил спину. Сделал лицо каменным, непроницаемым, как ледяная стена нашего форта.

— Я услышал вас, ваше превосходительство, — произнес я. Мой голос прозвучал сухо, без эмоций. Словно я принимал заказ на дрова.

Я не стал спорить. Не стал спрашивать «за что?». Не стал напоминать про закон. С убийцами не дискутируют о юриспруденции.

Я поклонился. Коротко и резко. Это был не поклон слуги. Это был кивок дуэлянта, принимающего вызов, но соблюдающего формальный этикет.

— Спокойной ночи, — добавил я.

Ламздорф ничего не ответил. Он просто стоял и смотрел, как я прохожу мимо него. Я чувствовал его взгляд спиной — тяжелый и давящий, прожигающий сукно кафтана.

Я шел к выходу.

Шаг. Еще шаг.

Ноги предательски дрожали, наливаясь свинцом. Каждая клетка тела кричала: «Беги! Рвани со всех ног! Спрячься!». Воображение рисовало, как он сейчас выхватит пистолет и выстрелит мне в затылок. Или как из бокового коридора выскочат его подручные с удавкой.

Но я считал.

Один. Два. Три.

Бег — это паника. Паника — это потеря контроля. А потеря контроля сейчас равна смерти. Если я побегу, я подтвержу, что я — дичь. А я не дичь. Я игрок. Пусть загнанный в угол, пусть с плохими картами, но игрок.

Четыре. Пять. Шесть.

Я заставлял себя размеренно ставить ноги на грязный пол. Скрип-скрип. Стук подошв эхом отдавался под сводами. Я шел к своей котельной, как на эшафот, понимая, что туториал действительно закончился. Началась игра на выживание. Уровень сложности: «Кошмар».

Три дня.

Семьдесят два часа.

Он дал мне время не из милосердия. Он дал мне время, чтобы страх сожрал меня изнутри. Чтобы я сам собрал вещи и сбежал, поджав хвост.

Я завернул за угол, вышел из зоны видимости генерала и только тогда позволил себе прислониться к холодной стене и шумно выдохнуть. Меня била крупная дрожь.

Три дня.