Государевъ совѣтникъ

Глава 7

Эйфория от победы над гренадерами выветрилась быстрее, чем запах пороха на ветру. Осталось лишь похмелье реальности, и оно было тяжелым. Ламздорф закрутил гайки. Теперь у дверей княжеских покоев дежурили усиленные караулы, а любые перемещения обслуги фиксировались в журнале с дотошностью, достойной немецкой бухгалтерии.

Я сидел в своем подвале, перебирая в памяти школьный курс физики и обрывки статей с «Хабра», и понимал: я в тупике.

Моя память — это дырявое решето. Я помню принцип работы парового двигателя, но не помню сплавов для поршней. Я знаю формулу пороха, но понятия не имею, как очистить селитру в кустарных условиях вонючего 1810 года. Я пытаюсь играть в «Цивилизацию» на уровне «Божество», не видя дерева технологий.

Я мог изобрести велосипед. Буквально. Но где гарантия, что местный кузнец сможет выковать цепь? Или что я не предложу Николаю то, что уже пылится в каком-нибудь архиве Академии наук под грифом «бесполезный курьез»?

Мне нужен был доступ к базе данных. К исходному коду этой реальности.

— Ванька, — бросил я подмастерью, который дремал у теплой стенки печи. — Сгоняй к Агрофене Петровне. Скажи, у барина камин в библиотеке… хм… «чихает». Скажи, мол, много золы скопилось. Пусть ключ добудет. Ночью нам не дадут, так хоть на вечер, пока господа на балу.

— Зашибет Карл Иваныч, — лениво отозвался Ванька. — Сказано же, не соваться без спросу.

— Иди, — я подкинул ему кусок сахара, тайно реквизированный с кухни. — Дело государственной важности.

Ванька вздохнул, сунул сахар за щеку и поплелся выполнять приказ.

Доступ я получил не через Агрофену. Все оказалось сложнее и проще одновременно.

Николай сам пришел ко мне, когда стемнело. Он проскользнул в котельную через тот самый технический лаз, который мы обсуждали для подъемника. Мундир в известке, на щеке паутина, но в глазах лихорадочный блеск заговорщика.

— Ты просил доступ в библиотеку? — спросил он без предисловий, отряхиваясь.

— Просил, Ваше Высочество. Чтобы строить будущее, надо знать, на чем стоим в настоящем. Я не всеведущ. Мне нужно понять, что у вас тут с химией и металлом.

— Ламздорф на балу у вдовствующей императрицы. Опперман свалился с подагрой. Дворец… почти пуст.

Он достал из кармана тяжелый, фигурный ключ.

— Это от личной библиотеки брата. Александра. Туда никто не ходит, император в отъезде. Но если нас поймают там, Максим… поркой не отделаешься.

— Риск — благородное дело, — я вытер руки тряпкой. — Ведите, мой генерал.

Мы шли тенями. Николай знал дворец как свои пять пальцев — все эти потайные переходы, служебные лестницы, ниши за портьерами. Мы миновали посты, замирая при каждом скрипе половиц. Я чувствовал себя героем стелс-экшена, у которого нет права на сохранение.

Библиотека Императора встретила нас запахом вековой мудрости и старой кожи. Это был не просто зал — это был храм. Высокие шкафы темного дуба уходили под потолок, корешки книг мерцали золотым тиснением в свете единственного фонаря, который я прикрывал рукой.

— Ищи, — шепнул Николай, прислушиваясь к тишине коридора. — У нас час. Не больше.

Я кинулся к стеллажам.

Мне не нужна была беллетристика. К черту Вольтера и Руссо, с ними каши не сваришь. Я искал технический отдел. «Естественная история», «Горное дело», «Химия».

Тут царил хаос. Книги стояли не по тематике, а по размеру и цвету переплета — типичная дизайнерская расстановка для красоты, от которой у любого библиофила пошла бы кровь из глаз.

— «Записки Горного корпуса»… — бормотал я, выхватывая толстый том. — 1799 год… Старье. «Опыты с электрической материей» Гальвани… Уже лучше.

Я наткнулся на полку с отчетами. Серые, невзрачные папки, перевязанные бечевкой. «Департамент мануфактур и внутренней торговли». Вот оно. Скучные, сухие отчеты, в которых прячется реальное положение дел в промышленности.

Я развязал папку. Пальцы дрожали.

«О пробах, учиненных господином Соболевским Петром Григорьевичем, касательно освещения газом, из дерева добываемым…»

Глаза побежали по строкам, написанным каллиграфическим почерком с «ятями».

«…лампа сия, термолампом именуемая, дает свет яркий, ровный, копоти не имущий. Газ по трубам медным пущен был… Светло яко днем… Доложено Государю…»

Я листал дальше. Резолюция чиновника: «Прожект интересен, но опасен по причине возможности взрыва и вони. К внедрению не рекомендовать, ибо свечи сальные надежнее и отечественному производителю прибыль дают».

Я тихо выругался.

Газовое освещение! У них была технология еще восемь лет назад! Соболевский — гений, отец порошковой металлургии, изобретатель «термолампа». И его похоронили под сукном, потому что «сальные свечи надежнее».

— Что там? — Николай подошел неслышно, заглядывая через плечо.

— Ваше Высочество, посмотрите, — я ткнул пальцем в пожелтевшую страницу. — У вас под ногами валяется золото, а вы ходите по грязи. Этот человек придумал, как осветить весь Петербург без единой свечи. Газом.

Николай пробежал глазами текст.

— Соболевский… Я слышал фамилию. Кажется, он сейчас где-то на Урале.

— Его надо вернуть, — прошептал я. — Немедленно. Но это потом.

Я схватил другой отчет. «О плавке стали в тиглях по методу господина Гунцмана». Английская технология.

«Опыты на Златоустовском заводе. Сталь выходит крепкая, узорчатая, но мастера секрет блюдут, а наши перенять не могут по причине пьянства и отсутствия должного надзора…»

Я захлопнул папку. Картина складывалась жуткая и величественная.

Россия начала ХIХ века — это не пустыня. Это склад с разобранными деталями от космического корабля, где туземцы используют обшивку, чтобы крыть сараи, а на микросхемах колят орехи.

Здесь есть всё. Химики, знающие про кислород и гальванику. Механики, видевшие машины Уатта. Металлурги, способные лить пушки. Но нет Системы. Нет связующего звена. Изобретения гниют в столах, гении спиваются в провинции, а Империя закупает иголки и сукно в Англии.

— Максим, — голос Николая вывел меня из транса. — Ты смотришь на эти бумаги так, как голодный смотрит на окорок.

— Потому что это и есть окорок, Ваше Высочество. Только вы этого не видите.

Я выпрямился, держа в руках отчет Соболевского.

— Смотрите. Ваша библиотека — это не кладбище книг. Это арсенал. Только оружие здесь ржавеет.

Я начал ходить вдоль полок, выдергивая тома.

— Василий Петров! 1802 год! Электрическая дуга! Вы понимаете, что это? Это сварка. Это прожекторы, которые могут ослепить врага ночью. Восемь лет прошло! Где это всё? Почему мы не варим металл?

Николай молчал, глядя на меня широко раскрытыми глазами. Он видел перед собой не истопника. Он видел безумца, который вдруг начал говорить на языке богов.

— Потому что никому не нужно? — неуверенно предположил он.

— Потому что нет заказчика, — отрезал я. — Потому что Ламздорфу нужны солдаты, которые красиво маршируют, а не инженеры, которые варят мосты электричеством. Потому что чиновнику проще купить в Лондоне и получить откат, чем строить завод здесь.

Я положил книгу по электричеству поверх отчета о газе.

— Ваше Высочество, мне не нужно изобретать велосипед. Мне нужно просто собрать то, что уже изобретено, но брошено.

— И ты можешь… собрать?

— Я — нет. Я всего лишь, — я усмехнулся, — смотритель каминов. Но вы…

Я подошел к нему вплотную. В полумраке его юное лицо, подсвеченное снизу фонарем, казалось старше и жестче.

— Вы можете стать тем, кто даст команду. Кто соберет эти разрозненные детали в машину.

Николай взял со стола книгу Петрова. Погладил корешок.

— А если мы начнем с малого? — тихо спросил он. — Ты говорил про свет. Про газ. В Зимнем темно, Максим. Свечи коптят. Ламздорф вечно жалуется на расходы воска.

Он поднял на меня взгляд. В нем вспыхнул тот самый огонек, который я видел на снежном бастионе. Огонек конструктора.

— Если мы осветим хотя бы одно крыло… так, чтобы было «яко днем»…

— То Ламздорф заткнется, — закончил я мысль. — А Император увидит не игрушку, а чудо.

— Что для этого нужно?

Я снова открыл отчет Соболевского. В голове уже крутилась схема. Пиролиз древесины. Сухая перегонка. Березовых дров у нас — завались. Реторту можно сделать из старой пушки или тигля. Трубы… медные трубы есть в фонтанном хозяйстве.

— Металл, герметичность и наглость, — ответил я. — Много наглости, чтобы протащить трубы через дворцовые подвалы.

В коридоре послышались шаги. Тяжелые, гулкие. И голоса.

— … проверить восточное крыло, свет в окнах видели…

Стража.

Николай мгновенно задул фонарь. Темнота навалилась на нас плотным одеялом.

— Уходим, — едва слышно шепнул он. — Через служебный ход, за гобеленом.

Мы крались в темноте, я прижимал к груди украденную (временно позаимствованную, поправил я себя) книгу Петрова и отчет Соболевского. Сердце колотилось в ритме престо.

Когда мы добрались до спасительной кочегарки, я был мокрый от пота. Николай стоял у лаза, весь в пыли, но довольный до чертиков.

— Завтра, — сказал он. — Завтра мы начнем делать эту твою… термолампу. Я найду медь. А ты…

— А я нарисую схему, которая даст электричество, — кивнул я. — Спокойной ночи, ваше сиятельство.

Он исчез в темном проеме.

Я сел на угольную кучу, открыл книгу при свете печи.

В. В. Петров. «Известие о гальвани-вольтовских опытах». 1803 год.

Я провел грязным пальцем по строкам.

— Ну, здравствуй, Электричество, — прошептал я. — Давно не виделись. Добро пожаловать в девятнадцатый век. Мы тут решили немного ускорить историю.

В кармане у меня лежал огрызок карандаша и бумажка с планом газогенератора. В библиотеке я нашел не просто книги. Я нашел свою миссию. Я стану тем самым «заказчиком», которого так не хватало русской науке. Руками Великого Князя, разумеется.

Скука — это не отсутствие дела. Скука во дворце — это насилие ритуалом.

Я видел это по лицу Николая, когда пришел чистить камин в учебном классе. Он сидел за столом, прямой, как проглотивший шомпол, и слушал. Напротив него, раскачиваясь маятником в такт собственному бубнежу, стоял протоиерей. Толстый, благостный, пахнущий ладаном и вчерашней выпечкой.

— Ибо смирение есть добродетель, украшающая монарха паче короны… — тянул поп, закатывая глаза. — Ибо сказано: «Рабы, повинуйтесь господам своим со страхом и трепетом…»

Николай смотрел в стену. Его глаза были открыты, но взгляд был мертв. Система перешла в спящий режим, чтобы не перегреть процессор от потока бессмысленного спама. Он слышал это тысячу раз. Смирение, покорность ну и конечно же страх Божий.

Ламздорф сидел в углу, удовлетворенно кивая в такт проповеди. Ему нравилось такое обучение. Оно делало из человека удобный инструмент. Безвольный, богобоязненный молоток.

Я тихонько звякнул кочергой.

Николай встрепенулся. На долю секунды его взгляд метнулся ко мне, и в нем промелькнула мольба: «Спаси меня от этого маразма».

Я подмигнул и отвернулся к огню. Спасение уже было готово. Оно лежало у меня за пазухой, обжигая кожу холодом грубой кожаной обложки.

Я делал её три ночи.

Материалом послужила толстая конторская книга, списанная Карлом Ивановичем якобы на растопку по причине порчи (я сам пролил на неё масло, каюсь, социальная инженерия требует жертв). Бумага была сероватой, шершавой, но плотной.

Я сшил листы суровой ниткой, сделал обложку из куска кожи, срезанной со старого седла в конюшне. Получился гримуар. Черная книга некроманта.

Но внутри была не магия. Внутри был хардкорный научпоп.

Я понимал: если я начну писать языком учебников Ландсберга или Перышкина, Николай уснет на второй странице. Его мозг, отравленный схоластикой, отвергнет сухие формулы. Ему нужны были образы.

Я писал огрызком карандаша, тщательно выводя буквы, стараясь копировать старый стиль, но вкладывая новый смысл.

«Тетрадь Первая. О силах скрытых и явных».

Я писал про Пар. Не как про агрегатное состояние воды.

«Представь, Ваше Высочество, джинна. Могучего, яростного духа, которого заперли в тесной бутылке. Он огромен, как облако, но его сжали. Он хочет вырваться. Он толкает стенки своей темницы с силой тысячи лошадей. Если бутылка слаба — он разорвет её и убьет тюремщика (взрыв котла). Но если бутылка крепка, а ты дашь ему узкое горлышко и поставишь на пути колесо — джинн будет крутить его вечно, лишь бы выскользнуть на свободу. Этот джинн — Вода, укушенная Огнем».

Я писал про Электричество.

«Это не божественный гнев и не фокус ярмарочный. Представь реку. Огромную, невидимую реку, что течет не по руслу, а внутри металла. Она течет оттуда, где её много (Плюс), туда, где её мало (Минус). Если река широкая и спокойная — это Сила Тока. Если она падает с высокой горы водопадом — это Напряжение. А если на пути реки навалить камней — это Сопротивление. Вода будет биться о камни, злиться, кипеть — и камни нагреются докрасна. Так работает свет в дуге Петрова. Мы просто заставляем реку протискиваться через игольное ушко».

Я рисовал картинки. Смешные, схематичные. Атомы в виде маленьких солдат. В твердом теле они стоят в строю, сцепившись локтями (кристаллическая решетка). Их нельзя сдвинуть. В жидкости — они как толпа на балу, танцуют, толкаются, но держатся вместе. А в газе — это паникующее стадо, которое разбегается в разные стороны.

Это была физика для полководца. Термодинамика через призму тактики.

Момент передачи состоялся, когда урок наконец закончился. Протоиерей, отдуваясь, ушел пить чай с малиной. Ламздорф вышел проводить его до дверей.

У нас было две минуты.

— Дымоход чист, Ваше Высочество, — громко сказал я, вставая с колен и отряхивая сажу.

Николай подскочил ко мне. Вблизи я видел, как подрагивают его руки. Синдром отмены после дозы религиозного дурмана.

— Ты принес? — шепотом спросил он. — Ты обещал объяснить про… реакцию.

— Лучше, — я быстро сунул руку за пазуху и вытащил тетрадь.

Она была теплой от моего тела. Грубая, черная, пахнущая дегтем и углем. Самиздат девятнадцатого века.

— Спрячьте. Читайте, когда никто не видит. Лучше ночью. И упаси Бог, если Ламздорф найдет. Скажет — чернокнижие, сожжет вместе со мной.

Николай схватил книгу. Его пальцы впились в обложку. Он быстро, воровато сунул её под мундир, за широкий борт, прямо к сердцу.

— Что там? — его глаза горели.

— Ключи, — ответил я. — Ключи от мира. Там написано, почему пушка стреляет, почему лед плавает и как приручить молнию. Это ваше, Николай. Не «Закон Божий», где надо просто верить. Это «Закон Природы», где надо понимать.

В коридоре послышались шаги Ламздорфа.

— Спасибо, — выдохнул он. И добавил совсем тихо, по-мальчишески: — Я сегодня не буду спать.

Той ночью я действительно думал о нем. Представлял, как он лежит в своей огромной, холодной опочивальне, под балдахином, с огарком свечи под одеялом. Как он открывает мою корявую тетрадь и проваливается в кроличью нору.

Для него, воспитанного на догмах и зубрежке, мой текст должен был стать шоком. Я убирал магию из мира, но заменял её на Механику. А Механика — это власть.

Если ты знаешь, как работает рычаг, ты можешь перевернуть Землю. Если ты знаешь, что царь — это просто человек, состоящий из тех же углерода и воды, что и истопник, ты перестаешь бояться призраков.

Я боялся только одного: не перегружу ли я его? Не сломается ли эта хрупкая психика, зажатая между тиранией Ламздорфа и моей технократической ересью?

На следующий день я не увидел Николая. И на следующий тоже.

Я начал нервничать. Савва косился на меня:

— Ты чего, немец, дерганый такой? Лопату из рук роняешь. Аль беда какая?

— Беда, Савва, это когда молчишь, а думаешь громко.

На третий день меня вызвали. Не в игровые, не в класс. В маленькую, полутемную комнатку при библиотеке.

Николай сидел за столом. Перед ним лежала моя тетрадь. Открытая.

Вид у него был… странный. Не восторженный, как я ожидал. Сосредоточенный. Тяжелый. Он был крайне задумчив.

— Заходи, Максим, — он не повернул головы. — Закрой дверь.

Я повиновался. Подошел к столу.

— Я прочитал, — сказал он, положив ладонь на страницу, где был нарисован паровой котел в разрезе. — Три раза прочитал.

— И как… впечатление? — осторожно спросил я.

Он поднял на меня глаза. В них больше не было детского восторга. В них был холодный расчет и какое-то пугающее понимание.

— Ты пишешь здесь, — он постучал пальцем по строчке, — что энергия никуда не исчезает и не берется из ниоткуда. Она только меняет форму. Закон сохранения.

— Да, Ваше Высочество. Это база. Основа всего.

— Значит… — он медленно подбирал слова, — если где-то прибыло, значит, где-то убыло? Если кто-то богат, значит, кто-то беден? Если я имею власть, значит, у кого-то её забрали?

Меня прошиб холодный пот. Ого. Парень копнул глубже, чем я рассчитывал. Он перенес законы физики на социологию. Опасно. Очень опасно.

— Это… сложнее, чем просто физика, Ваше Высочество, — уклончиво ответил я. — В обществе работают другие законы.

— Ложь! — он вдруг ударил ладонью по столу. — Ты сам писал на первой странице: «Законы природы едины для атома и для звезды». Значит, и для империи тоже!

Он встал и начал ходить по комнате. Нервно, порывисто.

— Я смотрел на Ламздорфа сегодня утром. Он кричал на лакея. И я видел не генерала. Я видел… как ты там писал? Газ под давлением. Его распирает злоба, потому что он сам зажат. Он боится брата. И стравливает давление на меня. Это, как ты говоришь, просто механика.

Он остановился передо мной.

— Ты убил во мне страх, Максим. Я больше не боюсь его. Потому что я вижу шестеренки у него в голове. И они ржавые.

У меня перехватило дыхание. Я создал монстра? Или гения?

— Люди — не машины, Николай, — тихо сказал я. — У них есть душа.

— Душа — это пар в котле, — жестко парировал он. — Если котел дырявый — пар уйдет в свисток. Ламздорф — это свисток. А я…

Он вернулся к столу, закрыл тетрадь. Бережно, словно священное писание.

— Я хочу, чтобы ты написал Вторую Тетрадь.

— О чем?

— О том, как управлять этим паром. Не у себя в голове. А везде.

Он подошел к окну и посмотрел на заснеженный плац, где маршировали солдаты.

— Как построить систему, Максим. Трубы, клапаны, манометры. Только из людей. Я хочу, чтобы моя Империя работала как твоя паровая машина. Без сбоев. Без бунтов. Чтобы каждый атом знал свое место в кристаллической решетке.

Я смотрел на его прямую спину и понимал: я дал ему инженерную книгу, а он прочитал в ней инструкцию по созданию тоталитарного государства. Эффективного. Научно обоснованного.

— Напишу, Ваше Высочество, — прохрипел я. — Обязательно напишу.

А про себя подумал: «Господи, Макс, что ты натворил? Ты хотел дать ему свободу мысли, а дал чертежи клетки».

Но отступать было некуда. Процесс был запущен. Джинн вылетел из бутылки, и теперь его звали не Пар, а Николай Павлович Романов.

— И еще, — он обернулся, и на его лице вдруг проступила прежняя, мальчишеская, заговорщицкая улыбка. — Газовая труба. Я нашел медь. На складе, где лежат старые перегонные кубы с винокурни. Мы начинаем строить свет.

Я выдохнул. Слава богу. Пока — только свет.

— Тогда нам нужны пакля и свинец для пайки. И много, много наглости, Ваше Высочество.

— Наглости у нас теперь целый паровой котел, — усмехнулся он, похлопывая по карману с тетрадью. — И давление растет.