Государевъ совѣтникъ

Глава 3

Ожидание смерти — вещь утомительная. Но ожидание вызова «на ковер» к августейшим особам — это отдельный вид пытки, сочетающий в себе страх перед расстрельной командой и волнение перед сдачей годового отчета генеральному директору.

Три дня после «инцидента с рикошетом» я жил на автопилоте. Таскал уголь, кормил ненасытные печи, чесался от вшей, которые, казалось, решили основать на мне цивилизацию, и ждал.

Савва косился на меня с подозрением.

— Чего это ты, немец, ходишь такой… пришибленный? — спрашивал он, выковыривая щепкой застрявшее в зубах мясо. — Аль натворил чего в библиотеке? Книжку изгадил?

— Думы думаю, Савва, — отбрехивался я, полируя лопату. — О судьбах родины.

— Идиот, — уверенно резюмировал истопник.

Вызов пришел, когда я меньше всего его ждал — в середине дня, когда я только прикорнул возле теплой кирпичной кладки.

— Эй, ты! Который Максим! — дверь подвала распахнулась, и на пороге возник тот самый лакей с позументом, что водил меня в прошлый раз. Вид у него был такой, словно он только что съел лимон целиком. — Срочно наверх. В игровые покои Великого Князя.

Савва поперхнулся дымом своей самокрутки.

— В игровые? — переспросил он, выпучив единственный глаз. — Чего ему там делать? Он же грязный как черт!

— Камин дымит, — брезгливо бросил лакей. — Его Высочество изволят гневаться. Велено прислать того, кто в прошлый раз чистил. Сказал: «Руки у него прямые».

Я встал, отряхивая угольную пыль с колен. Сердце ухнуло куда-то в пятки, а потом рвануло обратно в горло.

— Слышь, немец, — прошипел мне вслед Савва. — Если барина закоптишь — я тебя лично в топку засуну. Понял?

— Понял, начальник. Не извольте беспокоиться.

Я поднимался по знакомой лестнице, чувствуя себя шпионом, который пробирается в штаб врага под видом уборщицы. «Камин дымит». Ага, как же.

Николай не дурак. Креативный парень. Придумал легальный предлог.

Игровая комната оказалась просторным залом с высокими потолками и огромными окнами, зашторенными тяжелым бархатом. Здесь царил полумрак, разбавляемый светом свечей. И запах… Здесь пахло не книжной пылью, а металлом, деревом и дорогим лаком.

Николай стоял у окна спиной ко мне. Руки сцеплены за спиной, поза напряженная, струна.

— Вы свободны, — бросил он лакею, не оборачиваясь. Голос звучал властно, но с легкой дрожью. — Оставьте нас. Истопник знает свое дело. Если понадобится помощь — я позову.

Лакей поклонился и исчез, прикрыв за собой дверь.

Мы остались одни.

Я молчал, смиренно сжимая в руках свой верный инвентарь — ведро и скребок. Ждал инициативы от «клиента».

Николай резко развернулся.

— Брось это, — он кивнул на ведро. — Камин в порядке.

— Я догадывался, Ваше Высочество, — я аккуратно поставил ведро в угол, чтобы не испачкать паркет.

Он смерил меня все тем же изучающим взглядом, каким смотрел тогда в библиотеке. В его глазах боролись два чувства: аристократическое высокомерие, вбитое Ламздорфом, и мальчишеское, жгучее любопытство. Любопытство победило нокаутом.

— Подойди.

Он быстрым шагом направился к центру комнаты, где стоял стол. Нет, не стол. Это был целый полигон. Огромная столешница размером с хорошую двуспальную кровать была превращена в поле битвы.

Я подошел и присвистнул. Не сдержался.

— Ого… Масштабненько.

Это была не просто игра в солдатики. Это была детализированная, маниакально точная реконструкция сражения. Холмы из папье-маше, реки из синей мозаики, крошечные деревья из мха. И армии. Сотни, если не тысячи оловянных фигурок, раскрашенных с ювелирной точностью. Пехота, кавалерия, артиллерия. Французы в синем, русские в зеленом, австрийцы в белом.

Многие в моем времени собирали «Вархаммер». Поверьте, по сравнению с этим столом ваши «космодесантники» — дешевый пластик из ларька.

— Аустерлиц, — констатировал я, узнав расположение войск. — Битва трех императоров. Второе декабря 1805 года.

Николай вздрогнул.

— Ты знаешь?

— Слыхал, — я пожал плечами, стараясь не выходить из образа. — Слухи ходят. Грустная история.

Николай нахмурился, его лицо потемнело. Он коснулся пальцем фигурки всадника в треуголке с султаном.

— Здесь мы проиграли, — глухо сказал он. — Генерал Ламздорф говорит, что из-за трусости австрийцев и… недостаточной твердости духа.

Он посмотрел на меня с вызовом.

— А я не понимаю, Максим. Я расставляю их уже десятый раз. По всем картам, по всем диспозициям. У нас было больше людей. У нас была выгодная позиция на Праценских высотах. Почему? Почему Наполеон разбил нас, как… как детей?

Я посмотрел на поле битвы. Для него это была статичная картинка. Для меня — динамическая схема, известная по десяткам книг и документалок. Я видел ошибки Кутузова (точнее, Александра I, который лез командовать), я видел гениальную ловушку Бонапарта.

И я видел, как расставлены солдатики у Николая.

Они стояли красивыми, ровными линиями. Линейная тактика во всей красе. Длинные, тонкие шеренги, растянутые на километры. Красиво на параде, смертельно в бою.

— Ваше Высочество, — осторожно начал я, — позволите… руку приложить?

Он кивнул, закусив губу.

— Действуй.

Я потянулся к центру стола. Мои грязные, огрубевшие пальцы (спасибо, уголь!) выглядели чужеродно среди этого оловянного великолепия, но я старался действовать аккуратно.

— Вот смотрите, — я взял горсть русских гренадеров, стоящих в линию, и сбил их в плотную кучу. — Вы их растянули, как масло по бутерброду. Тонко. Красиво. Но если ударить вот сюда… — я взял фигурку французского кирасира и «врезал» ею в центр русской линии, — … то она порвется. Вжик — и дырка.

Николай подался вперед, опираясь локтями о край стола.

— Линейный строй дает максимальную плотность огня! — возразил он заученными фразами из устава. — Каждый солдат стреляет!

— Стреляет-то он стреляет, — согласился я, перегруппировывая французов. — Только пока он перезаряжает фузею, к нему уже прибежали злые дядьки со штыками. А вот если мы встанем в колонну…

Я начал быстро переставлять французские батальоны. Вместо длинных линий я формировал из них глубокие прямоугольники — ударные колонны.

— Колонна, Ваше Высочество, это кулак, — объяснял я, жестикулируя. — Линия — это ладошка. Пощечину дать можно, больно будет. А кулаком можно челюсть выбить. Колонна идет напролом. Ей плевать на огонь. Передние падают — задние перешагивают и идут дальше. Это пресс. Это молот.

Я увлекся. Я забыл, что я истопник. Я забыл, что передо мной будущий царь. Я был лектором на кафедре тактики.

— Наполеон не дурак, — я подвинул группу французских пехотинцев к подножию Праценских высот. — Он видел, что русские спустились с горы, растянули фланг. Оставили центр пустым. И он ударил туда кулаком. Вот так.

Я сдвинул массивную группу оловянных французов прямо в разрыв русской армии.

— Бам! Связь потеряна. Левый фланг отрезан. Паника. Управление войсками — ноль. Курьеры не доскачут, их перехватят. И всё. Армия рассыпается на куски мяса, которое просто добивают.

Я поднял голову. Николай смотрел на меня, не мигая. Его рот был слегка приоткрыт. Он видел это. Впервые он видел бой не как красивую картинку с гравюры, а как живой механизм.

— Логистика, — добавил я, решив добить его окончательно. — Знаете такое слово?

— Нет, — моргнул он.

— Снабжение. Дороги. Еда. Патроны. Вот эти парни, — я ткнул в группу русских полков, завязших в болотах у ручья, — они же герои. Но они шли пешком тысячи верст. Ботинки развалились. Животы пустые. А патронов — кот наплакал. А у французов обоз рядом. Каша горячая.

Я взял двух солдатиков. Одного поставил, другого положил.

— Война, Ваше Высочество, это не парад. Это когда одному привезли ботинки, а второму — нет. И тот, кто без ботинок, может быть хоть трижды храбрецом, но по морозу он далеко не убежит.

Николай молчал с минуту. Потом он медленно обошел стол, глядя на поле битвы с новой точки зрения — с точки зрения моих «колонн».

— Как в шахматах, — прошептал он. — Ты жертвуешь пешками, чтобы пробить защиту ферзя. Но пешки… живые.

— Именно, — кивнул я. — И задача полководца не в том, чтобы красиво умереть, а в том, чтобы пешки были сыты, обуты, и знали маневр. А не стояли столбом под картечью ради «красоты строя».

Он поднял на меня взгляд. В нем не было высокомерия. Там был восторг, тот же что и в библиотеке, только помноженный на десять.

— А инженерная подготовка? — вдруг спросил он, показывая на редут в углу стола. — Ламздорф говорит, что рыть землю — дело мужицкое. Дворянину негоже прятаться в яме.

Я хмыкнул. Едва сдержался, чтобы не сплюнуть на паркет, вспомнив «Ламздорфа».

— Ага. А пуле… простите, ядру… ядру плевать, дворянин ты или мужик. Оно летит — и голову сносит. А земля — она мать. Она защитит.

Я сгреб кусок декоративного мха и соорудил валик перед позицией артиллерии.

— Вот, насыпали бруствер. Потратили два часа, лопатами помахали. Попотели. Зато когда на вас поскачут эти красивые кирасиры, — я взял всадника, — вы их встретите картечью в упор. И сами живы останетесь. Лопата, Ваше Высочество, на войне бывает важнее ружья.

— Лопата… — повторил он, глядя на мои руки.

Вдруг он сделал неожиданное. Он подошел вплотную и протянул мне фигурку. Это был офицер верхом на коне, с поднятой саблей.

— Это я, — тихо сказал он. — Поставь его. Куда… куда нужно.

Я посмотрел на оловянного великого князя. Потом на карту Аустерлица.

— Сюда не надо, — честно сказал я. — Тут убили всех.

Я поставил фигурку на холм, в резерв, позади артиллерийской батареи, которую мы только что «окопали».

— Тут безопасно. И обзор хороший. Главное в бою — видеть поле. Управлять. А не саблей махать в первой шеренге. Командир должен думать, а не умирать. Умереть любой дурак может. А вот победить…

Николай смотрел на свою фигурку, стоящую на холме за бруствером. Потом перевел взгляд на меня.

— Ты странный, Максим, — сказал он, и в голосе прозвучало что-то теплое. — Ты говоришь простые слова, но они… складываются в сложную картину. Никто со мной так не разговаривал. Все только орут. Или кланяются.

— Может, потому что мне от вас ничего не надо, Ваше Высочество? — усмехнулся я. — Кроме того, чтобы меня не запороли. И каши погуще.

Он улыбнулся. Уже смелее, шире.

— Каши… Будет тебе каша.

В этот момент за дверью послышались шаги. Тяжелые, по-хозяйски уверенные. Звон шпор.

Лицо Николая мгновенно изменилось. Улыбка исчезла, спина одеревенела, взгляд потух. Маска вернулась на место.

— Это Ламздорф, — шепнул он одними губами. — Чисти!

Я мгновенно отскочил от стола, схватил скребок и нырнул к камину, изображая бурную деятельность. Николай замер у окна, делая вид, что смотрит на плац.

Дверь распахнулась без стука.

— Ваше Высочество! — проскрипел ненавистный голос. — Почему вы здесь? У вас через десять минут урок французского! А вы тут в солдатики играете, как дитя малое!

— Я ждал, пока прочистят дымоход, генерал, — холодно ответил подросток, не оборачиваясь. — Было невозможно дышать.

Ламздорф прошел в комнату, подозрительно оглядываясь. Его взгляд скользнул по моей согнутой спине, но не задержался — для него я был мебелью. Потом он посмотрел на стол.

— Что это за беспорядок? — рявкнул он. — Почему французы стоят колоннами? Это нарушение устава! Это безграмотность! Кто разрешил⁈

— Я экспериментировал, генерал, — голос Николая звучал тихо, но я услышал в нем новую нотку. Едва уловимую нотку стали. — Проверял… гипотезу.

— Гипотезу⁈ — Ламздорф смахнул рукой целую фалангу «моих» колонн, фигурки со звоном посыпались на пол. — Война — это не гипотезы! Это порядок! Это дисциплина! Немедленно убрать этот балаган и марш в класс!

Я сжал скребок так, что побелели костяшки. Мне хотелось встать и перетянуть этого старого козла кочергой по хребту. «Гипотеза». Он уничтожил мою тактическую схему одним махом своей жирной ручищи.

Но я молчал. Николай тоже молчал. Он лишь посмотрел на рассыпанных солдатиков, потом на своего «генерала» на холме, который чудом уцелел.

— Слушаюсь, генерал, — сказал он деревянным голосом.

Проходя мимо меня, он на секунду задержался. Наши взгляды встретились.

В его глазах я увидел обещание. «Мы еще доиграем».

Когда дверь за ними закрылась, я медленно выпрямился. Подошел к столу. Поднял с пола упавших французских гренадеров. У одного была погнута винтовка. Я осторожно выпрямил мягкое олово.

— Ничего, ребята, — прошептал я. — Мы еще повоюем. И колоннами походим, и траншеи выроем. Генерал Ламздорф даже не представляет, какая «гипотеза» против него зреет в кочегарке.

Я аккуратно поставил солдатика обратно в строй. И впервые за все время в этом мире я почувствовал себя не просто телом, которое хочет есть и спать. Я почувствовал себя игроком.

И партия только начиналась.

В суровом мире корпоративных интриг есть одно золотое правило: если у тебя появился доступ к «телу» генерального директора в обход непосредственного начальства, жди беды. HR-отдел тебя сожрет. Служба безопасности поставит на прослушку. А коллеги нальют слабительное в кофе.

В Зимнем дворце девятнадцатого века роль HR, СБ и завистливых коллег выполняла огромная, многоголовая гидра под названием «Дворня».

Я был наивен. Полагал, что мой ночной визит в библиотеку и дневной вызов в игровые покои останутся тайной за семью печатями. Ага, как же. Дворец — это банка с пауками, где каждый шорох слышен на три этажа вниз. Лакеи, эти невидимки в ливреях, замечают всё. Кто куда пошел, сколько пробыл, с каким лицом вышел. Информация здесь — валюта тверже золотого рубля. И кто-то решил конвертировать мои «консультации» по баллистике в очки лояльности перед начальством.

Гром грянул на четвертые сутки.

Я как раз загружал тачку углем, напевая себе под нос «Highway to Hell» — очень уж акустика подвала располагала к классике AC/DC. Дверь распахнулась с таким грохотом, будто ее вышибли тараном.

На пороге стояли не привычные уже лакеи-посыльные. Это были другие ребята. Гренадерского роста, в серых шинелях поверх мундиров внутренней охраны. Лица, не обезображенные интеллектом, но зато прекрасно знакомые с инструкцией по применению грубой силы.

— Взять! — рявкнул унтер, тыча в меня пальцем в перчатке.

Я даже лопату поднять не успел. Меня скрутили без лишних движений. Руки заломили так, что связки затрещали, как сухие ветки. Лицом в угольную кучу. Вкус, знакомый до боли.

— Эй, служивые! — пискнул из угла Савва, пытаясь стать невидимым. — Он же казенный! Истопник!

— Пасть закрой, старый, — лениво бросил унтер. — Сказано доставить. Генерал-адъютант Ламздорф желает видеть сию птицу.

При упоминании фамилии «Ламздорф» у Саввы перекосило лицо так, словно он хватил уксуса. А у меня внутри все оборвалось.

Гейм овер, Максим. Тебя спалили.

Меня тащили не парадными лестницами. Служебные переходы, винтовые пролеты, коридоры, пахнущие воском и стылой тревогой. Конвоиры не церемонились — пару раз меня специально приложили плечом о дверной косяк, видимо, для профилактики настроения.

Привели в приемную. Дубовые панели, тяжелые портьеры, мрачная тишина, от которой звенело в ушах. Меня втолкнули в кабинет и поставили на колени перед массивным столом.

— На ногах стоять будет, — раздался скрипучий, ненавистный голос. — Поднимите. Хочу в глаза посмотреть.

Меня рывком вздернули вверх.

За столом сидел он. Матвей Иванович Ламздорф. Вблизи он выглядел еще более отталкивающе, чем на плацу. Лицо одутловатое, с нездоровым багровым отливом, глаза — водянистые, но цепкие, как у старой щуки. На столе перед ним лежала стопка бумаг, хлыст и, почему-то, Библия.

— Ну, здравствуй… инженер… — он выплюнул последнее слово как ругательство.