Государевъ совѣтникъ

Глава 4

Я молчал. Выпрямился, насколько позволяли держащие меня с двух сторон солдаты, и смотрел прямо перед собой. В точку над его головой. Как учили в армии… ну, то есть, как я видел в кино про армию.

— Молчишь? — Ламздорф медленно встал, опираясь кулаками о столешницу. — А мне донесли, что ты больно разговорчив. Сказки сказываешь. Картинки рисуешь.

Он обошел стол и приблизился ко мне. От него пахло одеколоном, но сквозь нотки парфюма пробивался тяжелый запах старого тела и, кажется, гнилых зубов.

— Кто таков? — тихо спросил он, глядя мне прямо в переносицу. — Чьих будешь? Кто подослал?

В его голосе не было истерики, как с Николаем. Тут была холодная, расчетливая паранойя. Он искал шпиона. Масона или как минимум заговорщика.

— Никто не подсылал, ваше превосходительство, — ответил я. Голос мой звучал твердо. Не знаю, откуда взялась эта уверенность. Может, адреналин, а может, понимание, что терять уже нечего. — Попал сюда по случаю. Не самому приятному. По злой воле судьбы, вот и работаю сейчас за хлеб и кров.

— За хлеб, говоришь? — он хмыкнул и вдруг, без замаха, хлестнул меня перчаткой по лицу. Удар был не сильный, но унизительный. — Врешь, собака! Истопники с Великими Князьями беседы не ведут! О чем говорили⁈

— О тепле, ваше превосходительство.

— О тепле? — он прищурился.

— Так точно. В камине тяга обратная была. Дым в комнату шел. Я объяснял Их Высочеству устройство дымохода и принцип движения горячего воздуха. Физика-с… Простите, механика.

Ламздорф медленно прошелся вокруг меня. Я чувствовал его взгляд спиной. Он сверлил меня, пытаясь найти брешь в защите.

— Механика… — он остановился передо мной. — Лакеи говорят, ты в кабинете долго был. И в библиотеке тебя видели. Ты что, грамотный?

— Обучен грамоте, ваше превосходительство.

— Акцент у тебя… странный. Не наш.

— Иностранец я. Из немецких земель. Инженерная школа.

Он замер. Слово «иностранец» здесь было обоюдоострым мечом. С одной стороны — подозрительно. С другой — полдвора немцы, включая половину родственников императора. Но Ламздорф был из той породы «патриотов», которые везде видят тлетворное влияние Запада, даже если сами носят немецкую фамилию.

— Ты мне зубы не заговаривай, «фон Шталь», — прошипел он, вдруг оказавшись совсем близко. Его лицо исказилось брезгливостью. — Я нутром чую. Неладное в тебе. Не холоп ты, но и не барин. Глаза у тебя… наглые. Умные слишком. А умный раб — это беда.

Он вдруг понизил голос до шепота, и в этом шепоте сквозила какая-то липкая, гадкая подозрительность:

— Или, может, ты… смущал Их Высочество? Непристойностями? Или речами вольнодумными? Говори!

Меня передернуло. Ах ты ж старый извращенец. У кого что болит…

Я посмотрел ему прямо в глаза. На этот раз — без страха. Я вложил в этот взгляд всё презрение современного человека к пещерному самодурству.

— Я объяснял устройство тяги, ваше превосходительство, — отчеканил я, выделяя каждое слово. — И ничего более. Честь имею знать свое место. Но и свою профессию знаю туго. А если руки у меня грязные — так это уголь, а не помыслы.

В кабинете повисла тишина. Солдаты даже дыхание затаили. Холоп не смеет так отвечать генералу. Холоп должен валяться в ногах и молить о пощаде. А я стоял ровно, расправив плечи, и смотрел на него как на равного. Как на ошибку системы, которую надо исправить, но пока нет прав доступа.

Ламздорф отшатнулся, словно я его ударил. Он побледнел, потом пошел красными пятнами. Он не мог найти прямых доказательств. Я не сказал ничего кромольного. Я не признался в шпионаже. Но моя манера держаться, мой взгляд, моя спокойная наглость — это бесило его больше, чем если бы я достал нож. Он чувствовал во мне силу. Иную, чуждую и в чем-то опасную.

— Умный… — прохрипел он, возвращаясь за стол и тяжело падая в кресло. — Слишком умный. А ум от лукавого. И этому не место там, где воспитывается будущее Отечества.

Он взял со стола перо, повертел его в пальцах и резко бросил.

— Доказательств нет. Пока. Но профилактика нужна. Чтобы знал свое место, «инженер». Чтобы впредь неповадно было барчукам головы морочить и на порог лезть.

Он поднял глаза на унтера.

— На конюшню его. Десять плетей. Горячих. Чтобы шкура лопнула, а дурь вылетела. А потом — в кандалы и в холодную, пока не решу, что с ним дальше делать.

Десять.

Цифра ударила в мозг как пуля. Десять ударов — это не наказание. Для меня — это казнь. Или инвалидность. По крайней мере морально. Мое здешнее тело-то крепкое, а вот сознание… Я не выдержу.

— Есть! — гаркнул конвойный, хватая меня за шиворот.

Я дернулся, но хватка была железной. Паника холодной волной накрыла сознание. Неужели всё? Гейм овер еще на туториале? Из-за того, что я показал пацану, как солдатиков двигать?

В этот момент от стены, где в тени стоял неприметный шкаф, отделилась грузная фигура.

— Ваше превосходительство… — мягкий, вкрадчивый голос. — Матвей Иванович, дозвольте слово…

Это был Карл Иванович. Тот самый управляющий, что отправил меня в подвал. Я и не заметил, что он был здесь все это время. Стоял тихо, как мышь под веником, и слушал.

Ламздорф недовольно поморщился.

— Чего тебе, Карл? Не видишь, воспитанием занимаюсь.

Управляющий подошел ближе, смешно семеня короткими ножками. Он наклонился к самому уху генерала, прикрыв рот ладонью, но в гробовой тишине его шепот был слышен мне отчетливо.

— Не велите казнить, Матвей Иваныч… Тут дело такое… деликатное. Этот оборванец, когда мы его взяли, сказывал… — он скосил на меня глаза, — … что он дворянских кровей. Фон Шталь фамилия. Инженер из Пруссии. Говорит, ограбили его на тракте, документы украли.

Ламздорф замер. Его брови поползли вверх, навстречу лысине.

— Дворянин? — громко переспросил он. — Этот?

— Врет, поди, — поспешно добавил Карл Иванович, видя гнев генерала. — Но… А ну как правда? Нынче немцев много едет. Если запорем насмерть барона какого или инженера с патентом… Скандал будет. Дипломатия… Бенкендорф узнает…

Имя «Бенкендорф» сработало как стоп-слово. Ламздорф был садистом, но не идиотом. Одно дело — запороть беглого крепостного Ваську. Другое — случайно освежевать какого-нибудь захудалого европейского дворянчика, у которого может найтись троюродная тетушка при дворе в Мюнхене. Бюрократическая машина Империи такого не прощает.

Генерал медленно перевел взгляд на меня. Теперь он смотрел не как на грязь, а как на неразорвавшуюся бомбу, которую нашли в песочнице.

— Фон Шталь… — протянул он, барабаня пальцами по столу. — Инженер…

Я выпрямился еще сильнее. Сделал лицо каменным. Подбородок вверх. Взгляд — «истинного арийца», как в старых фильмах. Играть — так до конца.

— Я есть требовать консула, — выдавил я с максимально жестким акцентом. — И бумага. Писать письмо в коллегию.

Ламздорф скрипнул зубами. Ему очень хотелось меня выпороть. Руки чесались. Но страх за возможные последствия перевесил жажду крови.

— Отставить плети, — глухо буркнул он, не глядя на унтера.

Конвойные замерли, разочарованно переглянувшись. Шоу отменяется.

— Но и отпускать нельзя, — генерал снова уставился на меня, и в его глазах я прочитал обещание: «я тебя все равно достану». — Пока не выясним, кто таков. Сделать запрос в полицию. Проверить списки въезжающих. А этого…

Он брезгливо махнул рукой.

— В карцер его не надо, застудится еще, потом лечи… Верните в котельную. Под надзор. Пусть работает. Но чтобы наверх — ни ногой! Приставить караул. Если увижу его ближе чем на версту к покоям Великого Князя — шкуру спущу лично, и плевать мне на всех баронов Европы. Понял, Карл?

— Понял-понял, ваше превосходительство! — закивал управляющий, вытирая пот со лба. — Будет сидеть как мышь в норе.

Ламздорф откинулся в кресле, все еще сверля меня тяжелым взглядом.

— Уведи. Глаза б мои его не видели.

Меня вытолкали из кабинета. Но уже без тычков. Даже унтер, отпуская мою руку, посмотрел на меня с неким новым, странным уважением. Или опаской. Статус «возможного барина» в этой стране работал лучше любого бронежилета.

Когда тяжелые двери закрылись за моей спиной, я привалился к стене и сполз вниз. Ноги держали плохо. Сердце колотилось где-то в горле, отдавая в виски.

Десять плетей. Пронесло. На волоске прошел.

— Вставай, «барон», — буркнул Карл Иванович, подходя ко мне. Вид у него был озабоченный. — Ну и удружил ты мне… Теперь бумаги писать, запросы слать… А ежели выяснится, что ты брехал?

Он наклонился ко мне, и его маленькие глазки впились в меня буравчиками.

— Слышь, паря. Ты мне скажи, как на духу. Ты ведь брехал? Руки-то у тебя… не для пера.

Я посмотрел на него снизу вверх и криво усмехнулся.

— Я, Карл Иванович, инженер-механик — вот и работаю руками не меньше, чем головой. А это, — я указал на грязные руки, — отмоются. А вот совесть — нет.

Управляющий хмыкнул, покачал головой, но больше спрашивать не стал.

— В подвал иди. И сиди там тихо. Если еще раз попадешься — я тебя сам придушу. Мне проблемы с Ламздорфом не нужны.

Я поплелся обратно в свой ад. В жаркую, душную темноту котельной. Но теперь я знал одно: система дала сбой. Я стал в ней «неопределенным элементом». Аномалией.

И пока они будут искать мои несуществующие документы, у меня есть время. Время, чтобы придумать следующий ход. Потому что война с Ламздорфом только что перешла из фазы «холодной» в «горячую». И ставки теперь — моя жизнь.

Возвращение в подвал ощущалось как даунгрейд с пентхауса обратно в хрущевку, только в моем случае это было возвращение из кабинета с дубовыми панелями прямиком в филиал преисподней.

Охрана у двери теперь стояла круглосуточно. Карл Иванович, моя «крыша» поневоле, не шутил — меня пасли, как ценный, но глючный сервер, который может обвалить всю корпоративную сеть. Савва смотрел на меня уже не как на дурачка, а с суеверным ужасом. В его картине мира человек, которого уводят к генералу Ламздорфу, возвращается либо вперед ногами, либо с лоскутами кожи на спине. Я вернулся целым. Аномалия. Ошибка в матрице крепостного права.

— Заговорённый ты, что ли, немец? — буркнул он, когда я молча схватился за лопату. — Али слово какое знаешь?

— Знаю, Савва, — мрачно отозвался я, швыряя уголь в гудящее нутро печи. — Слово это — «блеф». Но тебе оно без надобности.

Работать пришлось вдвое усерднее, чтобы сжечь адреналин, который все еще бурлил в крови. Мысли метались. Я выиграл время, но партия была патовой. Меня заблокировали. Доступ к «клиенту» перекрыт файрволом в лице часовых у двери. Моя карьера прогрессора рисковала закончиться здесь, среди золы и вшей.

Всё изменилось ближе к вечеру, когда тени в углах подвала стали густыми, как деготь.

Дверь скрипнула. Но не грубо, по-солдатски, а тихо, вкрадчиво. Часовой снаружи почему-то промолчал — видимо, визитер был из категории «свои» или слишком безопасный, чтоб его тормозить.

В полосу света шагнула старушка.

Настоящий архетип из русских сказок. Маленькая, сухонькая, в темном платке и необъятном фартуке. Лицо — печеное яблоко, но глаза живые, быстрые, черные бусины. В руках она держала узелок с бельем.

— Бог в помощь, труженики, — прошамкала она. Голос был мягкий, убаюкивающий, как шум старого кулера. — Теплынь-то у вас какая… Косточки погреть самое то.

Савва тут же подскочил, сдергивая шапку.

— Агрофена Петровна! Какими судьбами к нам, в грязь-то?

— Да вот, батюшка, полотенца господские просушить надобно срочно, — она похлопала по узелку. — Наверху сыро, а тут у печи вмиг высохнут. Барин гневаться изволят, ежели влажное подам.

Нянька. Сразу понял я. Или кастелянша из «ближнего круга». Такие старухи во дворцах — серые кардиналы. Они вытирали сопли будущим императорам, они знают все тайны, и при них генералы тушуются, вспоминая детские порки.

Она засеменила к дальней печи, где было почище, и начала развешивать белые льняные полотенца на веревке. Я стоял в тени, стараясь не отсвечивать, но чувствовал: она пришла не за сушкой. Ее цепкий взгляд, пока Савва кланялся объясняя про «жар», уже трижды просканировал помещение и остановился на мне.

— А это, стало быть, новый? — спросила она, кивнув в мою сторону. — Тот самый… печных дел мастер?

— Он самый, Петровна, — закивал Савва. — Немец. Странный, спасу нет.

— Ну-ну… — она покряхтела, разглаживая ткань. — Слышь, милок. Поди-ка сюда. Помоги старой узел развязать, пальцы не гнутся совсем.

Я подошел. Ближе. Еще ближе. От нее пахло лавандой, сдобным тестом и старостью. Запах уюта, которого здесь, в каменном мешке, не было отродясь.

Она стояла ко мне спиной, якобы возясь с бельем, закрывая обзор Савве.

— Руку дай, — шепнула она едва слышно. Губы даже не шевельнулись. Вентрология 80-го уровня.

Я повиновался, протянул грязную ладонь.

В мою руку скользнуло что-то маленькое, твердое и тяжелое. И еще — клочок бумаги, сложенный вчетверо.

— От мальца, — так же тихо прошептала Агрофена Петровна, глядя строго перед собой на полотенце. — Места себе не находит. Узнал, что тебя… чуть не выпороли. Едва не разревелся, сердешный. Впервые вижу, чтоб он так по живому человеку убивался. Сказал передать.

Она резко повернулась ко мне, громко охая:

— Ох, спасибо, милок, удружил бабке! Сильны у тебя пальцы-то! Ну, пойду я. Не буду мешать.

Она забрала уже якобы высохшее полотенце (прошло секунд тридцать, но кого это волнует?) и так же мелко семеня, направилась к выходу. У двери обернулась, и на секунду ее взгляд встретился с моим. В нем не было барского презрения. Была какая-то бабья жалость и понимание.

— Береги себя, сынок, — сказала она. И исчезла за дверью.

Я отошел в самый темный угол, за гору угля. Сердце колотилось как при dos-атаке.

Разжал кулак.

На покрытой угольной пылью ладони лежал серебряный рубль.

Тяжелый. Холодный. С профилем Александра I. Целковый.

В моем времени это нумизматическая редкость. Здесь — состояние для таких, как я. На эти деньги можно жрать от пуза месяц. Можно купить сапоги. Можно подкупить стражу. Это не просто монета. Это капитал стартового уровня.

Но важнее было то, что лежало под рублем.

Записка.

Клочок дорогой веленевой бумаги, очевидно, вырванный из черновика. На нем, торопливым, пляшущим почерком, с кляксами — явно писали в спешке, пока никто не видит — было выведено всего несколько слов. По-французски.

«Pardonnez-moi. Je ne savais pas. Merci pour la leçon. N.» (Простите меня. Я не знал. Спасибо за урок. Н.)

Я смотрел на эти кривые буквы, и у меня, циничного айтишника из двадцать первого века, перехватило горло.

Он извинялся.

Великий Князь, без пяти минут самодержец, перед которым должны падать ниц, извинялся перед истопником. Это был разрыв шаблона. Баг в коде сословного общества. Он узнал, что меня хотели запороть из-за него. Из-за его солдатиков. И его это… пробило. Пробило ту броню, которую на нем наращивал Ламздорф.

Это был не жест жалости. Это был жест чести. Он признал во мне человека. Субъекта, а не объект.

Я спрятал монету и записку за пазуху, ближе к телу.

— Ну, Ваше Высочество, — прошептал я в темноту. — Донат принят. Подписка оформлена. Теперь я точно тебя не брошу.

Шанс «отработать донат» представился через два дня.

Морозы ударили лютые, трубы начали остывать быстрее, и нас с Саввой гоняли как проклятых, заставляя таскать дрова на верхние этажи, к запасным складам в коридорах. Охрана меня сопровождала, конечно, но теперь смотрела сквозь пальцы — видимо, решили, что раз меня не убили сразу, то я уже не так опасен.

Я тащил вязанку березовых поленьев по длинной галерее северного крыла. Здесь было холодно. Окна покрылись морозными узорами, сквозняки гуляли по паркету, заставляя пламя свечей в настенных шандалах нервно дергаться.

Впереди послышался шум. Громкие шаги, голоса.

— К стене! — шикнул на меня конвоир. — Баре идут!

Я прижался спиной к холодной стене, опустил голову, как положено холопу, прижимая к груди вязанку дров, словно щит.

Процессия выплыла из-за поворота.

Впереди шел он. Николай. В шинели с меховым воротником, в высокой фуражке (точно — кивер!). Бледный, прямой как палка. Рядом семенил какой-то жирный чиновник с папкой, что-то быстро бубня на ухо. Чуть позади — свита.

Князь шел быстро, глядя поверх голов. Его лицо было привычной маской — отрешенное, холодное, «романовское». Казалось, он вообще никого не видит вокруг.

Я стоял, не дыша. Вязанка впивалась в ребра.

Когда они поравнялись со мной, чиновник на секунду замолк, брезгливо огибая «грязного мужика» у стены.

И в этот миг, в эту долю секунды, Николай повернул голову.

Наши взгляды встретились.

Время словно лагануло и замедлилось. Весь мир — эти позолоченные стены, этот чиновник, конвоир — всё ушло в блюр, размылось. Остались только его глаза — серо-голубые, внимательные, живые.

Он узнал меня. Несмотря на сажу, на опущенную голову.

В его взгляде мелькнул вопрос. Получил?

Я едва заметно, одним движением ресниц, кивнул. И позволил уголкам губ дрогнуть. Не улыбка даже, а тень улыбки. Намек. Получил. Мы в игре.

Николай не остановился. Не сбился с шага. Его лицо осталось таким же каменным. Но я увидел, как на мгновение в его глазах вспыхнул тот самый озорной огонек, что и тогда, над картой Аустерлица. Он чуть прикрыл веки — принимая мой ответ.

Это длилось меньше секунды. Пинг прошел. Пакет данных доставлен. Соединение установлено.

— … и поэтому смета на фураж требует пересмотра, Ваше Высочество… — продолжал бубнить чиновник, ничего не заметив.

Процессия прошла мимо, удаляясь в конец коридора. Только стук сапог и звяканье шпор.

Я выдохнул, чувствуя, как по спине течет холодный пот.

Ни слова не было сказано. Никаких бумаг не подписано. Но договор был заключен. Самый крепкий договор в мире — безмолвный пакт двух одиночек во враждебном окружении.

«Знания в обмен на крышу», — подумал я, провожая взглядом прямую спину подростка.

— Чего застыл? — пихнул меня конвоир. — Шевелись, дрова сами себя не отнесут.

Я удобнее перехватил вязанку. Дрова теперь казались легче.

— Иду, служивый, иду, — бодро ответил я. — У меня теперь, знаешь ли, есть стимул работать.

Игра перешла на новый уровень. Аккаунт верифицирован.