Государевъ совѣтникъ

Глава 12

Интерлюдия.

Император Александр I Павлович не любил сквозняки, глупых генералов и когда от него что-то скрывают. В последние дни в Зимнем дворце было в избытке и первого, и второго, и, что самое тревожное, третьего.

Двор готовился к отъезду Государя. Кареты смазывались, подорожные выписывались, фрейлины паковали шляпные картонки, создавая суету, сравнимую с переселением небольшого уездного города. Официальной причиной задержки называлась бюрократическая волокита с учреждением новой Лейб-гвардии Дворянской роты — проекта важного, призванного ковать офицерский костяк из юных недорослей.

Но Александр лгал. Лгал привычно, виртуозно, с той очаровательной светской улыбкой, за которую в Европе его прозвали Сфинксом.

Он остался не из-за бумаг. Он остался, потому что его охотничье чутьё подавало сигнал тревоги.

Император стоял у высокого окна своего кабинета, глядя на серую, закованную в гранит Неву. Руки его были сцеплены за спиной, пальцы нервно перебирали батистовый платок.

— Значит, немец? — тихо спросил он, не оборачиваясь.

В глубине кабинета, почти сливаясь с полумраком бархатных портьер, стоял человек. Без эполет, в скромном вицмундире без знаков различия. Это был не министр и не генерал. Это была личная Тень императора — граф Аракчеев, выполнявший поручения, которые нельзя было доверить никому.

— Так точно, Ваше Величество, — голос графа был сух и бесстрастен, как шелест страниц в архиве. — Максим фон Шталь. Документов при себе не имеет, утверждает, что ограблен разбойниками под Нарвой. По штату числится истопником и смотрителем каминов во флигеле Великих Князей.

Александр усмехнулся своему отражению в темном стекле.

Истопник.

Неделю назад, на смотре, его брат Николай — этот затравленный волчонок, который раньше боялся собственной тени и при виде Императора впадал в ступор, — вдруг заговорил о фашинах и апрошах. Заговорил не заученными фразами из устава, а с пониманием сути. В его глазах Александр увидел не страх, а мысль. Дерзкую, инженерную мысль.

Это было превращение, достойное Овидия. И Александр слишком хорошо знал своего брата и тем более генерала Ламздорфа, чтобы поверить, будто это чудо педагогики совершил старый прусский солдафон.

— Что удалось узнать? — Александр отошёл от окна и сел в кресло, жестом позволив Тени приблизиться.

Аракчеев положил на стол тонкую папку.

— Личность крайне любопытная, Ваше Величество. Появился из ниоткуда. Сначала его приняли за беглого или юродивого. Но потом… — граф раскрыл папку. — Он перестроил печи в северном крыле. Карл Иванович, управляющий, божится, что расход дров упал втрое, а тепла стало больше. Говорит, использовал какую-то «хитрую немецкую тягу».

Александр кивнул. Экономия дров — это хорошо, но это дело хозяйственное.

— Дальше интереснее, — продолжил Аракчеев. — Вы помните болезнь Великого Князя Николая Павловича на прошлой неделе? Горячка, бред.

— Помню. Виллие докладывал, что спас брата кровопусканием и молитвами.

— Виллие лжёт, — спокойно произнёс Аракчеев.

Бровь Императора слегка приподнялась. Обвинить лейб-медика во лжи — это серьёзно.

— Мои люди опросили слуг. Ночных сиделок. Прачек. Картина складывается иная. Когда Яков Васильевич уходил спать, этот «истопник» проникал в покои. Он открывал окна, проветривая помещение…

— Открывал окна больному в жару? — удивился Александр. — Это же верная смерть по всем канонам.

— И тем не менее. К утру жар спадал. Он поил его отварами, запрещал ставить горчичники. Фактически, Ваше Величество, он выходил Николая Павловича вопреки лечению ваших врачей. Мальчик выжил не благодаря Виллие, а благодаря этому Максиму.

Александр побарабанил пальцами по столешнице. Спас жизнь. Это уже не просто «интересно». Это создает узы, покрепче кровных.

— И, наконец, обучение, — Аракчеев достал последний лист. — Часовые докладывают, что часто видели свет в котельной по ночам. Великий Князь сбегал туда. Они чертили. Спорили. Строили какие-то модели из мусора. Солдаты слышали слова: «рычаг», «баллистика», «гальванический ток».

Император прикрыл глаза. Картина сложилась.

В подвале Зимнего дворца завелся прогрессор. Человек, который не просто чистит трубы, а чистит мозги. И мозги не кому-нибудь, а будущему Наследнику (Александр прекрасно знал, что Константин престола не примет, и трон светит именно Николаю).

Александр протянул руку к другой бумаге, лежавшей на краю стола. Это был донос от Ламздорфа. Написанный истеричным слогом, он пестрел словами «развращение», «чернокнижие», «губительное влияние простолюдина», «подозрение в шпионаже». Генерал требовал выслать, наказать, уничтожить.

Император брезгливо взял письмо двумя пальцами, словно дохлую мышь, и бросил в камин. Бумага вспыхнула, сворачиваясь в чёрный пепел.

— Ламздорф боится, — констатировал Александр. — Он чувствует, что теряет власть над мальчиком. И винит в этом истопника.

Он встал и медленно прошёлся по кабинету, остановившись у большого портрета Петра Великого. Первый Император смотрел с холста яростно и требовательно, сжимая в руке эфес шпаги.

«Забавно, — подумал Александр, встречаясь взглядом с прадедом. — История любит рифмы. Ты нашёл своего Франца Лефорта в Немецкой слободе. Ты пил с ним пиво, курил трубку и учился строить потешные полки, пока бояре крестились и плевались. А мой брат? Мой брат нашёл своего Лефорта в кочегарке».

Ситуация была пикантной. С одной стороны — безродный бродяга неизвестного происхождения. С другой — угасающий интеллект Ламздорфа и его палочная педагогика.

Николай же ожил. Он начал думать и проявил характер, защищая своего учителя (Тень доложила и об инциденте с табакеркой).

Разве можно гасить этот огонь?

Александр I был кем угодно, но не врагом своей Империи. Ему нужны были люди. Не лакеи, не шаркуны, а дельные люди. Таланты не растут на грядках по расписанию Разрядной книги.

— Ваше Величество? — тихо напомнил о себе Аракчеев. — Каков будет приказ? Арестовать? В Тайную канцелярию?

Александр повернулся к нему. На губах Сфинкса играла та самая лёгкая, загадочная улыбка.

— Арестовать? Полноте, граф. Зачем же так грубо с человеком, который спасает жизнь нашей крови?

Он вернулся к столу, сел и быстро написал несколько строк на плотном листке с вензелем.

— Генерал Ламздорф жаждет расправы. Он пишет, что этот «инженер» опасен. Что ж… Пора мне самому разобраться с этой опасностью.

Император позвонил в колокольчик. Двери мгновенно распахнулись, на пороге застыл дежурный флигель-адъютант.

Александр протянул ему записку.

— Приведите ко мне этого… — он на секунду запнулся, — … смотрителя каминов. Максима фон Шталя. Немедленно, — добавил Александр, и глаза его сверкнули ледяным голубым огнём.

Когда за спиной лязгнул засов, мое воображение подкинуло картинки из учебников истории: сырые казематы Петропавловки, дыба, щипцы для ногтей и мрачный палач в красном колпаке. Но реальность, как это часто бывает, оказалась страшнее.

Меня вели не в подвал. Меня вели наверх. По узкой винтовой лестнице, скрытой в стене, куда-то под самую крышу Зимнего.

Конвойный, молчаливый адъютант с каменным лицом, распахнул передо мной не тяжелую кованую дверь камеры, а обычную, филенчатую, из темного дерева.

— Прошу, — сказал он. И в этом вежливом «прошу» было больше угрозы, чем в тычке прикладом.

Я шагнул внутрь и замер.

Это была не пыточная. Это была берлога. Уютная, мужская берлога на антресолях, с низкими, давящими потолками, которые словно шептали: «Здесь говорят тихо и о главном». Стены были скрыты стеллажами: книги, карты, тубусы. В воздухе висел густой, обволакивающий аромат хорошего табака и — о боги! — свежемолотого кофе. Запах роскоши и власти, запах, от которого у меня, привыкшего за последние месяцы к вони сажи и щей, закружилась голова.

В глубине комнаты, у жарко натопленного камина, стояли два глубоких кресла и маленький столик. В одном из кресел сидел человек.

Александр I Павлович.

Он не был в парадном мундире с лентами и орденами, который я видел на портретах или издалека на смотрах. Он был в простом домашнем сюртуке, расстегнутом на верхнюю пуговицу. Он сидел расслабленно, закинув ногу на ногу, и в одной руке держал дымящуюся трубку, а другой листал какую-то брошюру.

Услышав мои шаги, он медленно поднял голову.

Я встретился с ним взглядом.

Голубые глаза. Те самые глаза, которые, по слухам, очаровывали наполеоновских маршалов и заставляли дам падать в обморок от восторга. Глаза Сфинкса. В них сочеталась мягкость весеннего неба и абсолютный, ледяной холод бездны. Он смотрел на меня с тем ленивым, чуть сонным интересом, с которым опытный кошатник смотрит на приблудившегося уличного кота: то ли блюдце молока налить, то ли за шкирку и сапогом под зад.

— Максим фон Шталь? — спросил он. Голос его был тихим и обволакивающим.

Я вытянулся в струнку, стараясь не дрожать. Моя щека под повязкой дернулась.

— Так точно, Ваше Величество.

Он усмехнулся. Не губами — глазами.

— Сядь, — он указал чубуком трубки на второе кресло напротив себя.

Это «сядь» прозвучало в тишине комнаты громче пушечного выстрела. Холоп не сидит в присутствии помазанника Божия. Слуга стоит, склонив голову. Если Император предлагает сесть истопнику — значит, все протоколы отменены. Значит, мы вышли за рамки социальной иерархии и попали в зону, где действуют совсем другие, куда более жестокие правила игры.

Это была ловушка комфортом.

Я прошел к креслу на ватных ногах. Сел. Не развалился, как барин, но и не сжался в комок. Я сел на самый край, выпрямив спину, положив руки на колени. Поза человека, готового к диалогу, но и вскочить в любую секунду. Поза подсудимого, который знает, что адвоката не будет.

Александр затянулся, выпустил колечко ароматного дыма в потолок и перевел взгляд на меня. Теперь он сверлил меня насквозь. Я физически ощущал этот рентген. Он словно разбирал меня на байты, сканировал каждый пиксель моей легенды.

— И расскажи мне, кто ты такой, — произнес он мягко. — Только, будь добр, без этого вздора про ограбленного инженера из Пруссии. Я ценю хорошую беллетристику, но не в государственных делах.

У меня пересохло в горле.

— Ваше Величество…

— Я проверил, — перебил он, даже не повысив голоса. Просто констатировал факт, как прогноз погоды. — Моя канцелярия работает исправно, друг мой. Мы подняли списки всех, кто пересекал границу за последние пять лет. Ни один фон Шталь, ни инженер, ни хлебопек, в Империю не въезжал. Ты призрак, Максим. Ты возник из ниоткуда в псарне моего дворца.

Мое сердце пропустило удар, потом второй, и забилось в ритме «техно». Система охлаждения отказала.

Я попался. Моя легенда, которую я выстраивал так тщательно, рухнула от одного щелчка пальцев Императора. Он знал. Он все знал.

Я смотрел на него, и в голове крутилась паническая карусель. Что делать? Врать дальше? Бесполезно. Этот человек переиграл Наполеона в дипломатический покер. Он чует ложь, как акула кровь. Признаться? Сказать: «Здрасьте, я из 2026 года, там у нас смартфоны и искусственный интеллект»? Меня тут же свяжут и отправят в сумасшедший дом, а потом, скорее всего, тихо удавят, чтобы не смущал умы.

— Ваше Величество, — начал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри меня все тряслось, как при землетрясении в девять баллов. — Я понимаю ваши сомнения. Мои документы действительно утрачены… и подтвердить мою историю нечем. Кроме моих рук и моей головы. Я инженер. Я могу доказать это делом, но не бумагой.

Александр склонил голову набок, разглядывая меня как диковинное насекомое.

— Инженер… — повторил он задумчиво, словно пробуя слово на вкус. — Инженер, который знает начертательную геометрию Гаспара Монжа.

Меня словно током ударило. Монж⁈ Откуда он знает? Я упоминал проекции только в разговоре с Николаем…

— … Которую в России не преподают даже в университетах, — продолжил Александр, наслаждаясь моим замешательством. — Мой брат, Николай, показал мне ваши чертежи. Весьма… специфическая школа. Французская, я бы сказал. Революционная.

Он стряхнул пепел в камин.

— Инженер, — снова произнес он, — который объясняет четырнадцатилетнему мальчику тактику битвы при Аустерлице лучше, чем генералы моего штаба. Который говорит о «колоннах» и «ударной силе резерва» так, будто сам стоял на Праценских высотах.

Его взгляд стал жестким. Льдинки в глазах превратились в айсберги.

— И, наконец, «инженер», который строит из мусора и глины печи с коэффициентом полезного действия, невиданным для Европы. Карл Иванович докладывает, что мы экономим дрова возами. Это невозможно, Максим. Если только ты не чернокнижник. Или…

Он подался вперед. Лицо его оказалось совсем близко. Я видел каждую пору на его коже, видел, как расширяются его зрачки.

— Ты не инженер, фон Шталь. Ты — что-то другое.

В комнате повисла тишина. Тишина такая плотная, что, казалось, ее можно резать ножом. Слышно было только треск дров в камине и мое собственное дыхание, которое вырывалось с хрипом.

Это был конец. Шах и мат. Он загнал меня в угол. Он разделал мою легенду под орех, и теперь ждал. Ждал главного ответа.