Государевъ совѣтникъ

Глава 14

Создание станка в условиях начала девятнадцатого века напоминало сборку игрового ПК из запчастей, найденных на свалке радиорынка в девяностые. У тебя есть топовая видеокарта (мои знания), но материнская плата пробита, а вместо корпуса — коробка из-под бананов.

— Карл Иванович, вы волшебник, — искренне сказал я, гладя холодный, шершавый бок чугунной станины. — Где вы это откопали?

Управляющий, раскрасневшийся от мороза и собственной значимости, довольно покрутил ус. С тех пор, как Император лично дал мне карт-бланш, наш Карл преобразился. Из пугливого чиновника, который боялся собственной тени, он превратился в гения логистики.

— Литейный двор Адмиралтейства, герр Максим, — прошептал он заговорщицки. — Это брак от лафета берегового орудия. Мастер хотел в переплавку пустить, но я… хм… убедил его, что для нужд Его Высочества даже брак становится золотом. Полштофа водки творят чудеса.

Чугунина была тяжелой, грубой, но надежной, как фундамент Исаакиевского собора. Это была наша основа.

А вот телом выступал «донор» — старый, рассохшийся ткацкий станок, который мы с Николаем нашли на складе списанного имущества. Он выглядел как скелет доисторического животного: потемневший дуб, трещины, пахнущие пылью веков. Но дерево было великолепным — мореный дуб, твердый, как камень. Вековая выдержка. Его не поведет и не скрутит.

— Это будет Франкенштейн, — пробормотал я, прикидывая, как состыковать чугун с ткацким прошлым. — Но этот Франкенштейн будет танцевать балет.

Николай крутился рядом, в своем кожаном фартуке поверх голландской рубашки.

— Зачем нам ткацкий станок, Максим? — спросил он, подавая мне очередной кусок проволоки. — Мы будем ткать полотно?

— Мы будем ткать дерево, Ваше Высочество. Точнее, стружку.

Я постучал по деревянной раме.

— Смотрите. Чугун гасит вибрации. Это база. Но нам нужны направляющие. И нам нужна площадка для резцов.

— Площадка? — переспросил он.

— Да. Рука на весу не выдержит крутящего момента заготовки.

Я взял кусок угля и подошел к стене, которую мы давно превратили в школьную доску.

— Представьте. Вот вы держите резец в руках. У вас сильные руки, но вы человек. Вы дышите. У вас бьется сердце. Мышца может дернуться. И на заготовке останется зазубрина. Точность — плюс-минус лапоть.

Я нарисовал дрожащую линию.

— А теперь представьте, что резец упирается в площадку. А эта площадка закреплена намертво возле самой заготовки. Удерживать инструмент проще и никакой усталости. Все просто.

Я провел прямую линию, используя деревянную рейку как линейку.

— Англичане сейчас идут к этому. А мы… мы сделаем это здесь. В сарае.

Николай схватил уголек.

— Площадка под резец… — забормотал он, быстро набрасывая эскиз. — Значит, нужно закрепить ее как раз возле будущей заготовки? Чтобы та крутилась, а вдоль нее по площадке можно было передвигать резец?

— В точку!

Он смотрел на чертеж так, словно это была карта острова сокровищ.

Тульские мастера прибыли через две недели.

Я ожидал увидеть этаких лесковских Левшей — хитрых мужичков с прищуром. Но в наш сарай вошли два шкафа.

Потап и Кузьма.

Они были мрачнее тучи и фундаментальнее, чем тот самый чугун из Адмиралтейства. Их лица напоминали дубовую кору, выдубленную дымом и ветром, а руки… Боги, я таких рук не видел даже у кузнецов в РПГ. Это были не руки, а природные тиски. Кожа на ладонях была такой толстой и ороговевшей, напоминающей шкуру крокодила, что они могли, наверное, брать угли из горна без клещей.

Они вошли, сняли шапки, перекрестились и уставились на меня с тяжелым, свинцовым недоверием.

— Ну, здравствуйте, мастера, — я протянул руку. — Максим фон Шталь. Будем работать вместе.

— Здравия желаем, герр Максим, — прогудел Потап басом, от которого задребезжали стекла. — Нам сказано, к Его Высочеству приписаны. А тут…

Он обвел взглядом наш сарай. Недоделанный станок из палок и чугуна, кучи стружки и я в грязном фартуке.

— … Немцы, — буркнул Кузьма себе под нос, но я услышал. В этом слове сквозила вся вековая нелюбовь русского мастерового, привыкшего работать «на глазок» и «с божьей помощью», к немецкой педантичности и чертежам.

Для них я был шарлатаном. Выскочкой, который задурил голову юному князю.

Николай вышел к ним, вытирая перепачканные руки о штаны (Ламздорф упал бы в обморок).

— Рад видеть вас! — он сиял. — Нам нужны ваши руки. Золотые, как говорят.

Потап поклонился, но взгляд его остался колючим.

— Служить рады, Ваше Высочество. Тольки что делать-то? Винты точить? Экое невидаль. Мы ружья инкрустируем, ещё много чего могем, а тут… слесарка.

Они были оскорблены. Их, элиту оружейного дела, пригнали крутить гайки в сарае под началом какого-то мутного немца.

Я понял: это экзамен. Сейчас или никогда. Если я не завоюю их уважение прямо сейчас, они будут саботировать работу. Не со зла, а просто из презрения. Сделают «как всегда», а не «как надо».

— Слесарка, говоришь? — спокойно спросил я, подходя к верстаку. — Блоху подковать — дело хитрое, согласен. А вот сделать так, чтобы шестерня не била и зазор был в толщину волоса — это другое. — Запоздало я вспомнил, что «Левша» Лескова выйдет только в конце этого века, но как ни странно, судя по взглядам, мысль была понятна.

Я взял заготовку. Грубая отливка шестерни, вся в окалине и заусенцах.

— Видишь зубья? — спросил я Потапа. — Кривые. Форма неправильная. Эвольвенту надо вывести. Знаешь, что такое эвольвента?

Потап нахмурился.

— Мы по лекалам делаем. Как деды учили.

— А я без лекал покажу. На глаз. И чтобы катилась, как по маслу.

Я зажал деталь в тиски. Взял напильник. Обычный, драчевый напильник.

В воздухе повисла тишина. Мастера смотрели на меня, скрестив руки на груди. Ждали, когда немец опозорится. Они привыкли, что господа вот так на ходу ничего не делают.

Я закрыл глаза на секунду, вспоминая.

В той жизни, до кода и клавиатур, у меня был дед. Старый токарь шестого разряда. Он учил меня чувствовать металл. «Металл — он живой, Максимка. Ты его не насилуй. Ты его проси».

Я положил правую руку на рукоять, левую — на носок напильника. Встал в стойку. Ноги на ширине плеч. Корпус чуть вперед.

И начал.

Вжик. Вжик. Вжик.

Ритм. Главное — это ритм. Напильник должен идти ровно, всей плоскостью, не заваливаясь. Нажим — только при движении вперед. Назад — холостой ход, отдых.

Звук наполнил мастерскую. Металлический, визжащий, но для уха профессионала — музыкальный. Я чувствовал, как зубы напильника вгрызаются в чугун, снимая лишнее, слой за слоем, микрон за микроном. Мои руки работали механически и точно.

Я почти не смотрел на деталь. Я чувствовал её вибрацию.

Минута. Две.

Стружка сыпалась на пол серебряным дождем. Я вошел в транс. В этот момент я не был ни попаданцем, ни инженером. Я был функцией снятия лишнего материала.

— Готово, — я выдохнул, отложил инструмент и сдул серую пыль с зубца.

Поверхность сияла матовым блеском. Идеальная кривая. Поверхность ровная, гладкая, без единой зазубрины или «ямы».

Я открутил тиски, достал шестерню и бросил её Потапу.

Он поймал её своей ручищей-ковшом. Поднес к глазам. Щурился долго. Провел пальцем по обработанной грани. Его ноготь скользнул по металлу, не встретив ни малейшего сопротивления.

Он посмотрел на Кузьму. Потом на меня.

В его глазах исчезло презрение. Там появилось удивление смешанное с… узнаванием. Рыбак рыбака видит издалека. Мастер увидел мастера.

— Гладко, — буркнул он. Это прозвучало как высшая похвала. — Рука у тебя… твердая, немец. Не барская.

— Я не барин, — ответил я, вытирая пот со лба. — Я инженер. И мне нужны ваши руки, Потап. Потому что у меня две, а работы здесь на десятерых.

Кузьма, до этого молчавший, вдруг хмыкнул и шагнул к верстаку.

— А ну, дай-ка сюда, — он взял другую шестерню. — Покажь, где там твоя… вильвента. Неужто мы хуже немца железо грызем?

Лед тронулся.

С этого дня наш сарай превратился в филиал ада, но ада конструктивного.

Здесь постоянно стоял гул. Визжали напильники, звенели молотки, гудело пламя в маленьком переносном горне.

Наш Франкенштейн рос.

На дубовую раму станка легла чугунная станина. Мы выравнивали её три дня, шабря поверхность вручную, сверяясь по натянутой нитке.

Потап ворчал, что «зачем такая гладкость, чай не зеркало», но скрёб шабером с усердием маньяка. Кузьма колдовал над передней бабкой, подгоняя все до миллиметра.

Николай… О, Николай был везде.

Он исчез для двора. Уроки французского, фехтование, танцы — всё это стало досадной помехой, фоном. Он сбегал в мастерскую при любой возможности, а иногда и без неё.

Ламздорф бесился. До меня доходили слухи, что генерал рвал и метал, строчил доносы Императору, жаловался, что «Наследника превращают в чумазого мастерового».

Но Александр молчал. Видимо, Николай всё же показывал ему мои чертежи, да и тот разговор, что был между нами, сделали своё дело. Тень Аракчеева прикрывала нас надежнее любой брони.

— Максим, смотри! — кричал Николай, перекрикивая визг пилы. — Я выточил!

Он подбегал ко мне, держа в руках простую деревянную заготовку. Его лицо было в деревянной стружке, на носу красовалась пыль, а руки…

Руки Великого Князя, предназначенные для целования дамами и подписывания указов, превратились в руки рабочего. Костяшки сбиты, ожоги от горячей стружки, въевшаяся грязь под ногтями.

Он протягивал мне эту заготовку как величайшую драгоценность короны.

Я брал деталь. Резьба была нарезана вручную, плашкой. Немного туговата в начале, но профиль чистый.

— Неплохо, — говорил я, стараясь быть строгим. — Но фаску не снял. Зазубрина будет мешать ходу.

— Я сейчас! — и он бежал обратно к тискам, хватая стамеску.

Тульские мастера поначалу косились на него с опаской. Всё–таки царская кровь, страшно рядом стоять, вдруг молотком зашибешь ненароком. Но видя, как парень пашет наравне с ними, оттаяли.

— Вы, Николай Павлович, нажим не давайте сильный, — гудел Потап, нависая над князем как медведь над медвежонком. — Пила сама идти должна. Вы ей только путь покажите.

И Николай слушал. Слушал с большим вниманием, чем слушал проповеди придворного священника.

Я стоял у входа, прислонившись к косяку и смотрел на эту картину.

Полутёмный сарай. Искры от печи освещают сосредоточенные лица. Огромный бородатый мужик учит будущего самодержца Всероссийского правильно держать пилу.

В этом было что-то глубоко символичное.

Я вспоминал историю. Пётр Первый. Царь-плотник. Царь-кузнец. Он тоже начинал так — с запаха стружки, с мозолей, с иностранных учителей в Немецкой слободе. Лефорт, Гордон… Они сделали из него того Петра, который перевернул Россию на дыбы.

А я? Я суррогат. Я подделка под Лефорта. Я самозванец из будущего с фальшивой биографией.

Но глядя на то, как Николай с высунутым от усердия кончиком языка доводит фаску на болте, я думал: «А какая разница? Если результат тот же?».

Пётр строил корабли. Он рубил окно в Европу топором.

Николай… Мой Николай будет строить станки. Он прорубит окно в будущее фрезой.

Мы строили не просто токарный станок. Мы строили инструменты для создания инструментов. Мета–производство. Первый шаг к тому, чтобы Россия перестала покупать иголки в Англии, а начала продавать паровозы всему миру.

Когда я выложил на верстак итоговый пакет документов — двадцать три листа плотной, желтоватой бумаги, испещрённой чертежами, — в мастерской повисла тишина, какую можно услышать только в церкви перед причастием или в серверной перед запуском критического обновления.

Каждый лист был плодом бессонных ночей и стёртых в кровь пальцев. Проекции, разрезы, спецификации. Я чертил их по памяти, вытаскивая из глубин мозга картинки из «Википедии» и оружейных форумов, а потом адаптировал под реалии 1810 года, где нет лазеров и ЧПУ, зато есть напильник и «какая-то матерь».

— Копируй, — коротко бросил я Николаю, пододвигая к нему стопку чистой бумаги и заточенные карандаши.

Он поднял на меня непонимающий взгляд.

— Зачем, Максим? Ты же уже начертил. Всё идеально.

— Это оригинал, Ваше Высочество. А нам нужен бэкап.

— Бэк… ап? — он споткнулся об это странное, лающее слово.

— Резервная копия, — перевёл я на язык родных осин. — Основа информационной безопасности. Представь: завтра сюда ворвутся люди Ламздорфа и «случайно» прольют на эти чертежи ведро помоев. Или случится пожар. Или крыса сгрызёт самый важный узел затвора. Информация должна быть дублирована. И храниться в разных местах. Один экземпляр здесь, другой — у тебя в тайнике.

Николай на секунду задумался, переваривая концепцию. В его глазах мелькнула искра понимания. Он не стал спорить о том, что Великие Князья не работают писцами. Он молча взял карандаш и начал переносить линии. Старательно, высунув кончик языка, как прилежный гимназист. Он копировал каждый штрих, каждый размер, понимая: это не просто рисунки. Это страховка от катастрофы.

Пока он скрипел грифелем, я подошёл к Потапу. Тульский мастер стоял над главными листами и хмурил кустистые брови, пытаясь осознать масштаб моей наглости.

— Семь нарезов… — бормотал он, водя пальцем по сечению ствола. — Семь! Обычно четыре делают, да и то… полого. А тут шаг какой?

— Один к тридцати, — ответил я, вставая рядом. — На тридцать калибров один полный оборот.

Потап присвистнул.

— Круто берёшь, немец. Пулю же сорвёт с нарезов к лешему. Она ж свинцовая, мягкая.

— Не сорвёт, если скорость будет правильной. И если закрутим её как надо.

Я подошёл к токарному станку. Там, зажатая в патрон, торчала простая деревянная чурка. За пару минут я, орудуя резцом, выточил из неё примитивную, но наглядную игрушку.

Юла. Волчок.

— Смотрите, — я крутанул деревяшку на верстаке.

Юла зажужжала, смазавшись в пятно. Она стояла на острие ножки, слегка покачиваясь, но не падая, словно бросая вызов гравитации.

— Видите? — спросил я, указывая на вращающееся чудо. — Пока она крутится, она стоит. Стоит насмерть. Её можно толкнуть пальцем — она качнётся и вернётся в ось.

Николай оторвался от копирования и заворожённо уставился на волчок.

— Гироскопический эффект, — произнёс я, наслаждаясь моментом просвещения. — Пуля — это та же юла, Ваше Высочество. Только очень быстрая и злая. Если мы выплюнем её из гладкого ствола, она полетит как камень, брошенный пьяным мужиком — кувыркаясь и виляя. Ветер дунет — она улетит в сторону. Ветка заденет — она уйдёт в рикошет.

Я остановил юлу пальцем. Она тут же завалилась на бок, став просто бесполезным куском дерева.

— А нарезы, — я постучал по чертежу ствола, — заставляют пулю стать юлой в полёте. Она сверлит воздух. Ей плевать (ну почти) на боковой ветер, на плотность атмосферы. Она идёт в цель как по струне. Стрелу можно сбить ветром. Вращающуюся пулю — нет.

Николай перевёл взгляд с юлы на чертёж.

— Вращение… — прошептал он. — Значит, точность зависит не от глаза стрелка, а от… вращения?

— Точность прицеливания никто не отменял, конечно. Но мы дополняем искусство снайпера законами физики. А физика не промахивается.

Но ствол — это было полдела. Главный «чит-код», который я принёс из будущего, крылся не в железе, а в свинце.

Я достал из кармана фартука маленькую деревянную модель. Я вырезал её вчера вечером при свете лучины, пока в голове крутилась статья о Клоде-Этьене Минье. Гениальный француз, который родился буквально шесть лет назад и еще ходил пешком под стол, а его идея создания пули будет придумала только к середине века, но уже жила здесь, в моих руках.

Пуля была не круглой. Она была похожа на жёлудь или маленький архитектурный купол. Коническая голова и…

— Дырка в заднице, — хмыкнул Кузьма, заглядывая мне через плечо. — Прости господи, барин, но на кой-ляд пуле пустое дно?

— Это не дырка, Кузьма. Это юбка.

Я взял ведро с водой, в котором мы обычно закаляли резцы.

— Смотрите.

Я бросил в воду круглый деревянный шарик. Он плюхнулся и сразу всплыл, болтаясь на поверхности хаотично. Потом я взял свою модель — «жёлудь» с полостью. Бросил её с силой. Она вошла в воду носом, оставляя за собой ровный след из пузырьков, и пошла ко дну строго вертикально. И только потеряв инерцию броска стала всплывать.

Грубая баллистика на пальцах, но это сработало.

— Когда порох вспыхивает, — начал объяснять я, рисуя в воздухе взрыв, — газы бьют в дно пули. Со страшной силой. Сотни атмосфер. Если дно сплошное — пуля просто летит вперёд. Но здесь дно полое. Стенки тонкие. Газ работает как клин. Он распирает эту юбку изнутри.

Я сжал кулак и резко разжал пальцы, показывая расширение.

— Пуля толстеет. Мгновенно. Её края вжимаются в нарезы ствола намертво. Герметичность — полная. Никакого прорыва газов. Вся сила взрыва уходит на разгон, а нарезы раскручивают её так, что она воет в полёте.

Потап крякнул и почесал затылок. Он был мастером старой школы, привыкшим к тому, что пулю в нарезной штуцер нужно забивать молотком полчаса, матерясь и потея. А тут…

— Так она ж… свободно в ствол падает? — спросил он недоверчиво. — Меньше калибра?

— Так точно. Заряжается легко, как в гладкоствол. А стреляет — как штуцер. Скорострельность мушкета, точность винтовки.

Старший мастер долго молчал. Он взял чертёж, поднёс его к самой лучине, разглядывая мои каракули. Его палец медленно вёл по линии ствола, словно ощупывая невидимый металл.

— Вот оно значит как, — наконец произнёс он. В его голосе не было восторга, только признание факта. — Ох, хитро девка пляшет. Только вот что я тебе скажу, Максим…

Он поднял на меня взгляд.

— Железо такое не возьмёт. Обычное кричное — говно, прости за прямоту. Мягкое оно. Нарезы эти твои… тонкие, глубокие. Сотрутся после десятка выстрелов. Или пулю раздует так, что ствол в ромашку развернёт.

Я кивнул. Я ждал этого.

— Знаю, Потап. Железо не пойдёт.

— Сталь нужна, — припечатал мастер. — Хорошая сталь. Вязкая, но твёрдая. Тигельная. Как на булате, только без узоров, чтоб однородная была.

Тигельная сталь. Святой Грааль металлургии XIX века. Англичане хранят секрет как зеницу ока. У нас на Урале что-то пробуют, но пока — слёзы.

Но я химик-самоучка с «Хабра». Я знаю теорию.

— Мы сварим её, — спокойно сказал я.

— Сварим? — Кузьма вытаращил глаза. — В горшке, что ль?

— В тигле, Кузьма. В графитовом тигле. Нам нужен углерод. Много углерода. Древесный уголь пойдёт, но нужно его очистить. И… — я на секунду замялся, вспоминая формулу легирования Гадфильда, которая появится лет через семьдесят. — Марганец.

— Чего? — не понял Николай.

— Чёрная руда, Ваше Высочество. Пиролюзит. Её стеклодувы используют, чтобы стекло обесцвечивать. Если добавить её в сталь… она станет злой. Она будет пружинить, но не ломаться. И нарезы держать будет вечно.

В моей голове уже выстраивалась цепочка: найти стеклодува, выкупить руду, построить печь с наддувом, способную расплавить железо до жидкого состояния (тысяча пятьсот градусов, чёрт возьми!). Каждая плавка — риск. Тигель лопнет — мы сгорим. Перегреем — сталь «перегорит» и станет хрупкой. Недогреем — не смешается.

Это была авантюра чистой воды. Русская рулетка с металлургическим уклоном.

Нужно было искать другой путь. Более реальный для нынешних условий.