Государевъ совѣтникъ

Глава 20

Меня мутило. Горькая, горячая желчь подступала к горлу. Но рефлексировать было некогда — пока тело еще слушается, а адреналин не сменился парализующим отходняком, нужно было зачищать хвосты.

Карта. Записки. Любые бумаги — всё в топку. Если сюда нагрянут сообщники этого «гения стратегии», они не должны найти ничего, что вело бы к конкретным датам или людям. Я сгреб со стола всё, что шуршало: черновики, схему Зимнего с моими выдуманными пометками, какие-то списки продуктов. Скомкал в один плотный шар и запихнул в остывающую топку.

Чиркнул кресалом — пальцы дрожали, высекая искру только с третьей попытки. Трут занялся неохотно, но сухая бумага вспыхнула быстро. Я смотрел, как огонь пожирает схему дворца. Вот почернел коридор, ведущий к покоям Александра, вот рассыпалась в пепел «северная галерея». Каждый сожженный лист был перерезанной ниточкой, которая тянулась ко мне. Каждая уничтоженная буква — крохотным, но шансом на то, что завтра меня не вздернут на дыбе.

Но я понимал: это полумеры. Косметика.

Я перевел взгляд на «Офицера». Он был всё в той же неестественной позе, уткнувшись лицом в столешницу, словно уснул пьяным сном. Только вот неестественный угол шеи выдавал правду. Я заставил себя обыскать его. Руки шарили по карманам мертвеца. Ощущение было омерзительным, будто копаешься в чужом грязном белье, которое еще не остыло после носки.

Внутренний карман сюртука. Что тут у нас?

Маленькая, засаленная записная книжка с хлипким латунным замочком. Такие обычно заводят для карточных долгов или любовных стишков. Я надавил пальцем — замочек хрустнул и отлетел.

Открыл наугад. Почерк мелкий. Имена, клички: «Серый». «Волк». «Поручик». Даты встреч. Адреса явок. Все это выглядело как бухгалтерия преисподней. И вдруг глаз зацепился за знакомое слово.

«Псарня».

Я поднес книжку ближе к догорающей свече.

«Во дворце — свой человек. Пристроен на псарню. Куплен за рубль. Глуп, но исполнителен. Пригоден для наблюдения. При необходимости — для отвлекающего действия».

Земля качнулась. Буквы заплясали перед глазами.

Отвлекающее действие.

Меня едва не вывернуло прямо на сапоги мертвеца. Я согнулся пополам, упираясь ладонью в край стола, и хватал ртом спертый воздух подвала.

Они не просто завербовали этого несчастного алкаша, чье тело я теперь ношу. Они списали его в утиль еще до начала игры. «Отвлекающее действие» на языке заговорщиков — это суицидальная миссия. Это значит, что в час Икс мне — точнее, тому алкашу — сунули бы в руку нож или факел и пнули бы в сторону караула, чтобы я поднял шум и сдох, пока «господа офицеры» делают свои грязные дела в тишине.

Я был для них не человеком. Даже не пешкой. Я был расходным материалом, куском мяса, который бросают собакам, чтобы те не лаяли. А я, идиот, пытался с ними договориться. Играл в шпиона.

Я сжал книжку в кулаке. Ярость выжгла тошноту.

— Горите в аду, — прошипел я.

Книжка полетела в печку следом за картой. Кожаный переплет сначала только дымился, но потом занялся веселым оранжевым пламенем. Страницы чернели и сворачивались, пузырились чернила. Имена, адреса, даты, моя «цена» в один рубль — всё превращалось в серый пепел. Никакая Тайная канцелярия, никакой Бенкендорф никогда не восстановят эти записи. Цифровая гигиена девятнадцатого века: нет логов — нет преступления.

Огонь доедал последние страницы, когда я услышал звук.

Тихий и влажный хрип.

Я резко обернулся. В углу, связанный моей «морской» вязкой, лежал Серый — тот самый провожатый. Он был жив. Оклемался, гад. Глаза его были открыты и смотрели на меня с животным ужасом поверх кляпа.

Он видел. Он всё видел. Или, по крайней мере, догадался.

Он знал, кто я и знал, где меня найти. Он привел меня сюда. И если этот свидетель выживет, выберется, доберется до своих… Он не оставит меня в покое. Даже если заговор рухнет, он будет мстить за командира. Или просто продаст меня властям, чтобы выторговать себе жизнь.

«Личный помощник Великого Князя — убийца и заговорщик». Заголовок, достойный передовицы «Санкт-Петербургских ведомостей», если бы они печатали криминальную хронику.

Я стоял посреди комнаты, чувствуя себя загнанным зверем.

Что делать? Добить?

Рука сама потянулась к кочерге. Но тут же опустилась. Одно дело — в драке, на рефлексах или защищаясь. Другое — хладнокровно добить связанного. Я не палач. Я не смогу ударить беспомощного человека по голове железной палкой. Моя психика айтишника, и так трещащая по швам, этого не вывезет.

Но оставлять его здесь нельзя.

Я обвел взглядом комнату. Взгляд зацепился за стол. Там, рядом с лужей, натекшей из перевернутой кружки, стояла та самая пузатая бутыль с сивухой. Тот самый «эликсир правды», которым меня угощали.

Решение пришло мгновенно. Страшное, циничное, но единственно верное.

Я схватил бутыль. Плеснул на кучу старого тряпья в углу. Вонь сивушных масел ударила в нос сильнее, чем нашатырь. Остатки щедро вылил на деревянный пол, на покосившиеся полки с какими-то книгами, на шторы, закрывавшие крохотное окно под потолком.

Серый замычал. Он понял. Он начал извиваться на полу, пытаясь отползти, но путы держали крепко. Его глаза, расширенные от ужаса, молили о пощаде.

Я старался не смотреть на него. Я убеждал себя, что это необходимость. Что это — защита проекта. Защита Николая. Защита, черт возьми, будущего России.

Если он выживет — сгорит всё, что я построил.

Я подошел к печке. Достал длинную лучину. Поджег её от углей. Огонек заплясал на кончике, маленький и веселый, совершенно не подходящий к ситуации.

— Прости, мужик, — бросил я в пустоту, не глядя на связанного. — Ничего личного. Просто форс-мажор.

Я бросил горящую щепку в пропитанную спиртом кучу тряпья.

Голубое пламя вспыхнуло с тихим хлопком, моментально перекидываясь на сухие доски пола. Огонь побежал по дорожке из сивухи, жадно облизывая ножки стола, подбираясь к книжным полкам. Тени заплясали на стенах дикий танец.

Жар ударил в лицо. Стало трудно дышать.

Я развернулся и бросился к двери. В спину мне неслось мычание Серого, полное такого отчаяния, что мне захотелось заткнуть уши. Но я не остановился. Я выскочил в холодный коридор, захлопнул тяжелую, обитую войлоком дверь и навалился на нее плечом.

Нужно уходить. Быстро. Пока дым не повалил на улицу. Пока кто-нибудь не заметил.

Я бежал по ступенькам вверх, к спасительному холоду питерской ночи, оставляя позади горящий подвал, два тела и свою совесть, которая, кажется, сгорела там же, вместе с записной книжкой.

Я вышел из подвала, стараясь не бежать. Бег в ночном Петербурге — это маркер, красная тряпка. Бегущий человек — это всегда проблема: либо он вор, либо он убегает от вора, либо, что хуже всего, он — причина, по которой свистят жандармы. Мои ноги, ватные и непослушные после всплеска адреналина, просились в галоп, но я заставил себя идти размеренным шагом. Левая, правая. Вдох, выдох. Ты просто работяга, поздно возвращающийся с гулянки. Ничего особенного.

За спиной, в недрах того проклятого дома, уже вовсю занимался мой костер инквизиции, но снаружи было тихо. Город спал глубоким сном, укутавшись в сырой туман, пахнущий гнилью и дымом печей.

Я шел и жадно глотал ледяной воздух, пытаясь выжечь им привкус сивухи и гари, застрявший в носоглотке. Мозг, выйдя из режима «бей или беги», переключился на режим «регистратора». Я судорожно осматривал всё вокруг, записывая на подкорку каждый ориентир.

Вот покосившийся забор с выломанными досками, похожий на гнилой ряд зубов. Вот колодец с обледенелым воротом — в темноте он выглядел как виселица. А вот и вывеска трактира, едва различимая в мутном свете луны: «У Петровича». Буквы плясали, написанные пьяной рукой маляра. Запомнить. «У Петровича». Два квартала направо, один прямо. Если будет следствие и придется вести сюда Ламздорфа или кого там еще — я должен найти это место с закрытыми глазами.

Петербург пах бедой. Или, может быть, это я сейчас так фонил: потом, животным страхом и чужой смертью. Мне казалось, что от меня разит за версту. Я потер руки, пытаясь избавиться от фантомного ощущения. Перед глазами, как зацикленная гифка, стоял тот момент: поворот, сухой хруст, тело, оседающее мешком. Этот звук — звук ломающейся ветки — теперь, кажется, поселился у меня в голове на ПМЖ.

У меня на руках кровь. Не в переносном, литературном смысле, когда сокрушаешься об ошибках молодости. А в самом прямом, буквальном и средневековом. Я убил человека. Даже двоих, если считать того, связанного, который сейчас, вероятно, уже задохнулся в дыму.

Ворота Зимнего дворца выплыли из темноты внезапно, словно текстуры прогрузились в последний момент. Теплый, живой свет факелов, пляшущий на мокрой мостовой, показался мне самым красивым зрелищем на свете. Знакомый силуэт караульного, массивные створки с двуглавыми орлами — это был мой периметр. Моя безопасная зона, мой файрвол. Там, за этими стенами, действовали другие законы. Там я был «герром Максимом», полезным винтиком, а не убийцей и заговорщиком.

Егор стоял на своем посту, все так же шмыгая носом-метрономом. Он переминался с ноги на ногу, кутаясь в шинель, и выглядел воплощением скуки.

Я подошел ближе, стараясь держаться в тени, чтобы свет факела не упал на мое лицо слишком ярко. Кто знает, что там написано сейчас? Безумие или страх?

— Явился? — лениво спросил он, сплюнув в сторону. — А тот мужик где?

— Ушел, — коротко бросил я. Голос предательски дрогнул, но Егор, слава богу, списал это на холод. — Долги старые… перетерли.

Егор хмыкнул, потеряв ко мне всякий интерес. Для него я был просто очередным полуночником. Ему было плевать, где шляется «придворный механик», лишь бы не буянил и не лез на рожон. В его картине мира люди уходят в ночь за водкой или бабами, а не за тем, чтобы ломать шеи заговорщикам.

— Ну, проходи, коли так, — он отвернулся, пряча нос в воротник.

Я проскользнул в калитку. Тяжелая створка закрылась за моей спиной с глухим стуком. Щелкнул засов.

Этот звук показался мне слаще музыки Моцарта. Я закрыл глаза на секунду, прислонившись лбом к холодному металлу ворот. Я вернулся.

Двор был пуст. Ветер гонял по брусчатке поземку. Я добрался до флигеля на автопилоте, ноги несли сами, хотя колени подгибались, как шарниры с выработанным ресурсом.

Коридор, моя дверь в конце.

Я полез в карман за ключом. Руки тряслись мелкой, противной дрожью, как у паркинсоника. Ключ звенел о металл накладки, царапал дерево, но никак не хотел попадать в скважину. Раз. Мимо. Два. Мимо.

— Спокойно, Макс, — прошептал я себе под нос. — Спокойно. Ты уже здесь. Никто не гонится.

С третьей попытки железо вошло в паз. Поворот. Щелк. Еще один оборот.

Я ввалился внутрь, захлопнул дверь и тут же, не снимая сапог, повернул ключ изнутри. Два оборота. Задвижка. Проверил, дернув за ручку. Заперто.

Только тогда я позволил себе расслабиться. Или, точнее, рассыпаться.

Силы кончились. Как заряд батареи на морозе — раз, и ноль процентов. Я прислонился спиной к двери и медленно, по сантиметру, сполз на пол. Ноги просто отказались держать вес тела.

Я сидел на полу, обхватив голову руками, и меня накрыло. Пришел тот самый «отходняк», которого я боялся.

Меня колотило. Зубы выбивали чечетку, которую невозможно было унять, сколько ни сжимай челюсти. В животе скрутился ледяной узел тошноты. Я чувствовал себя так, словно только что выпал из самолета без парашюта, но в сантиметре от земли зацепился за ветку. Живой. Целый. Но внутри — выжженная пустыня.

Я смотрел на свои руки в полумраке комнаты. Грязные, в саже, с въевшейся в кожу копотью. Эти руки только что перечеркнули чью-то жизнь. Страшно и безвозвратно.

«Ты сделал то, что должен был», — прошептал голос рациональности. — «Это была самооборона. Защита проекта и Императора».

Да, конечно. Рациональность всегда находит оправдания. Но тело помнило другое. Тело помнило, как легко ломается человек. И от этого знания хотелось выть.

Потолок моей комнаты во флигеле был выбелен на совесть, но сейчас, в предрассветной мгле, он казался мне экраном старого монитора, на котором мигал курсор фатальной ошибки. Сон не шел. Я лежал на перине, вцепившись в одеяло так, будто это был спасательный круг посреди шторма, а мой мозг, игнорируя усталость и нервное истощение, продолжал компилировать варианты будущего. И каждый следующий билд выглядел хуже предыдущего.

Сценарий первый. Назовем его «Розовая пони».

Пожар в подвале спишут на пьянку. В Петербурге каждый день кто-то горит, тонет или замерзает в сугробе. Полицейские приедут, почешут затылки, найдут два обгоревших трупа и решат, что маргинальные элементы не поделили штоф водки. Дело закроют за отсутствием состава преступления и желающих копаться в золе. Я выдыхаю, продолжаю точить штуцеры и воспитывать будущего императора.

Вероятность — процентов двадцать. И то, если начальник квартала окажется ленивым идиотом, а трупы обгорят до состояния неузнаваемых головешек.

Сценарий второй. «Реализм, бессмысленный и беспощадный».

У того офицера с переломанной шеей были друзья. Соратники по борьбе. Другие имена из той проклятой записной книжки, которая сейчас превратилась в пепел. Они хватятся своего «главного». Придут на явку. Найдут пожарище. И начнут задавать вопросы. А ответы приведут их ко мне. Не потому что я оставил улики, а потому что я — единственная ниточка, за которую дергал покойный. Они придут не вести философские беседы о судьбах России. Они придут мстить за командира или зачищать свидетеля.

Шестьдесят процентов. Самый жирный кусок пирога вероятностей.

И, наконец, сценарий третий. «Апокалипсис сегодня».

Оставшиеся члены ячейки — люди неглупые и циничные. Поняв, что их лидер мертв, а агент на псарне (я) вышел из-под контроля, они решат сыграть на опережение. Слить меня властям. Анонимный донос в Тайную канцелярию: «Во дворце, под личиной истопника, скрывается опасный заговорщик». Для них это идеальный ход — они обрубают хвосты, а полиция получает кость и радостно грызет её, не ища остальных.

Меня берут. Пытают. Я, естественно, «колюсь» (потому что дыба — это не допрос в HR-отделе, там не соврешь про стрессоустойчивость). Выясняется, что «фон Шталь» — липа. А рядом со мной — Великий Князь Николай. И тень падает на него. Брат императора водил дружбу с цареубийцей? Позор, ссылка, конец карьеры. Конец всему, что мы строили.

Вероятность — процентов пятнадцать. Но цена этого риска — термоядерный взрыв в масштабах династии.

Я перевернулся на бок, пружины скрипнули, отозвавшись болью в висках.

Главный ужас был даже не в мертвецах. Трупы молчат. Проблема была в живом «наследии».

Я носил чужое тело, как костюм из секонд-хенда, в карманах которого предыдущий владелец забыл чеки, грязные носовые платки и, возможно, пакетик с чем-то запрещенным. Кем он был до меня?

Заговорщик сказал: «Тебя за чарку водки купили». Значит, есть кто-то, кто знал этого алкаша в лицо. Собутыльники? Должники? Обиженные девки? Кто-то, кому он задолжал три копейки, но кто готов за эти копейки удавить?

Я — мина замедленного действия.

Я хожу по дворцу, улыбаюсь Николаю, учу его баллистике, а за моей спиной тянется шлейф из чужого прошлого. Мутного и пьяного прошлого дворового мужика, который, как выяснилось, был не просто пьянью, а «спящим агентом» для отвлекающего маневра. Расходником. Мясом.

Сколько еще таких «Серых» бродит по питерским подворотням? Сколько людей могут однажды подойти ко мне на улице, хлопнуть по плечу и сказать: «Здорово! А помнишь, ты обещал?..»

И я не смогу сказать: «Вы ошиблись номером, абонент сменил оператора».

Меня трясло. Не от холода — печь была натоплена на славу (сам топил, знаю), — а от ощущения полной, тотальной беззащитности. Я построил крепость из лжи, окружил себя стенами из инженерного авторитета и монаршего покровительства. Но фундамент этой крепости стоял на болоте чужой биографии. И это болото только что начало булькать.

Нужно было что-то делать. Но что? Бежать? Куда? В Америку? Без денег, без знания географии этого времени, с лицом, которое, возможно, висит на досках розыска у подполья? Глупо. Оставаться и ждать, пока за мной придут? Страшно.

Я закрыл глаза и увидел лицо того, второго, которого я оставил связанным в горящем подвале. Его глаза. В них не было мольбы. В них было обещание.

Если он выжил… Если он выбрался…

Тогда сценарий номер два превращается в сценарий номер один, только с летальным исходом для меня лично.

Я открыл глаза и первое, что увидел, был пол. Грубые, выскобленные доски, забитые пылью в щелях.

Странный ракурс для пробуждения. Обычно люди просыпаются глядя в потолок, или, на худой конец, в стену. Я же лежал носом в плинтус, скрючившись в позе эмбриона, которого насильно вытащили из уютной утробы в холодный мир. Правая рука затекла так, что я ее почти не чувствовал.

Я сжал и разжал кулак несколько раз, пытаясь заставить кровь двигаться по венам, разгоняя её по затекшей конечности.

Поднялся я не сразу. Сначала пришлось договориться с позвоночником, который за пару часов сна на жестком полу решил, что мы теперь одно целое с паркетом. Тело ныло. Каждая мышца напоминала, что я не спецназовец и не герой боевика, а офисный работник, волею судьбы закинутый в тело крепостного. Но вот голова…

Голова была пугающе ясной.

Никакого тумана, никакой паники, которая душила меня ночью. Вместо эмоций внутри включился холодный, хирургический свет. Это было состояние человека, который уже проиграл все свои ставки в казино, вышел на улицу без пальто и вдруг понял, что погода, в общем-то, не такая уж и дрянная. Терять больше нечего. А когда нечего терять, исчезает страх. Остается только голая функциональность.

Я поплелся к умывальнику. Вода в ведре была холодной. Я зачерпнул ледяную жижу и плеснул в лицо. Холод обжег кожу, смывая остатки липкого сна.

Посмотрел на свои руки.

Новых ссадин и крови нет. Ни своей, ни чужой.

— Чисто, — прошептал я своему отражению в темной воде. — Формально ты чист, Макс.

Одежда тоже была в порядке. Немного помята, пахнет гарью, но для истопника это профессиональный парфюм, никто и внимания не обратит. Я одернул рубаху, застегнул кафтан.

Сегодня воскресенье. Значит, скоро закончится служба. Николай придет сразу после литургии. Он будет ждать прогресса, будет ждать своего наставника, уверенного и спокойного герра фон Шталя, а не дрожащего неврастеника, который ночью сжигал людей.

Мне нужны были эти руки. Твердые, не дрожащие руки. Мне нужно было сегодня стоять за верстаком и показывать мальчику, как правильно держать резец. Если он заметит хоть тень страха в моих глазах — все может рухнуть.

Работа. Вот мой морфий. Руки заняты — голова не рехнется.

Я вышел из комнаты, запер дверь на два оборота (теперь это стало рефлексом, как ctrl+s) и двинулся к выходу из флигеля.

Двор Зимнего обычно в это время жил своей рутинной жизнью: лениво переругивались кучера, звенели ведра, маршировала смена караула. Но сегодня ритм сбился.

Я почувствовал это сразу, как только толкнул тяжелую дверь. Воздух был наэлектризован. Хотя, я до последнего надеялся, что это лишь моя паранойя.

У конюшен, сбившись в кучу, о чем-то жарко шептались конюхи, то и дело тыча пальцами в небо. Дворовые бабы, обычно спешащие по своим делам с корзинами белья, застыли у ворот, как стайка встревоженных ворон. Даже солдат у ворот стоял не по уставу, вытянув шею в сторону города.

Я перевел взгляд туда же, куда смотрели все.

Юго-запад. Туда, где я имел честь прогуляться сегодня ночью.

На фоне низкого, свинцового петербургского неба, едва различимая, но несомненная, тянулась грязно-серая полоса. Она не поднималась столбом, а стелилась, размазанная ветром, таяла в сыром воздухе, но запах… Ветер доносил его отчетливо. Горький, едкий запах большого пожарища. Сгоревшее дерево, тряпье и что-то еще, тошнотворно сладковатое.

Желудок скрутило спазмом. Во рту мгновенно стало кисло, будто я разжевал лимон вместе с кожурой. Мир качнуло.

Это был мой костер. Мой личный ад, который я оставил тлеть в том подвале.

«Спокойно, — приказал я себе. — Иди. Просто иди».

Я заставил себя сделать шаг. Потом второй. Главное — не менять темп. Не бежать, но и не красться. Походка человека, у которого есть дело и которому плевать на все эти глупости.

Я проходил мимо людей, кожей чувствуя их взгляды. Я сканировал их лица боковым зрением, как система распознавания.

Вот старший конюх. Смотрит на меня? Нет, смотрит сквозь меня, сплевывая на брусчатку. Ему плевать.

Вот прачка с корзиной. Взгляд скользнул по моему лицу и тут же вернулся к соседке. Любопытство? Да, но не ко мне. Им интересно, чей дом сгорел и сколько добра пропало. Погиб ли кто?

Равнодушие. Спасительное, великое равнодушие большого города. Пожары в Петербурге — дело житейское. Горят склады, горят доходные дома, горят надежды. Пока огонь не лижет твои пятки, это просто повод для сплетен, а не для расследования.

Никто не тыкал в меня пальцем. Никто не кричал: «Держи убийцу!». Мир не рухнул. Пока.

Я дошел до дверей мастерской и толкнул створку.

Внутри было тепло и пахло стружкой, а не гарью. Потап и Кузьма уже были здесь. Мои тульские медведи, верные привычке, пришли раньше времени, несмотря на выходной. Для них безделье было мукой похуже зубной боли.

Потап возился у верстака, примеряя ложе к нашему драгоценному стволу. Кузьма точил какой-то инструмент на оселке. Мирная, пасторальная картина.

Я снял кафтан, стараясь, чтобы движения были плавными и выглядели ленивыми. Повесил на гвоздь.

— Что там за шум на дворе? — спросил я, разминая шею. Голос прозвучал немного хрипло, но ровно. — Разгалделись как сороки, работать мешают.

Потап даже головы не поднял. Он аккуратно снимал стружку с ореховой заготовки, и для него это было важнее всех новостей мира.

— Да пожар недалече, — буркнул он в усы. — Говорят, трактир какой-то полыхнул али склад. Ветер с той стороны, вот и несет гарью.

— Трактир — это плохо, — заметил я, подходя к своему месту. — Водку жалко.

Потап хмыкнул, оценив шутку.

Я взял в руки штангенциркуль. Инструмент холодил пальцы, возвращая ощущение реальности. Все нормально. Просто пожар. Бытовуха.

И тут Кузьма, который до этого лишь монотонно шоркал железом о камень, поднял голову. В его глазах, обычно спокойных и немного сонных, мелькнуло что-то странное.

— Оно-то так, герр Максим, — сказал он тихо. — Пожар — дело привычное. Только вот люди бают… чудно там.

Я замер. Инструмент в моих руках дрогнул.

— Чего чудного-то? — спросил я, не оборачиваясь, делая вид, что изучаю шкалу нониуса.

— Обычный пожар — его водой залили и забыли, — продолжал Кузьма, пробуя пальцем остроту лезвия. — А там, сказывают, еще по дымящемуся ходили… эти. В синих мундирах. Тайная экспедиция, говорят, крутилась.

— Да ладно брехать-то, Кузьма, — буркнул я.

— Вот те крест.

У меня по спине пробежал ледяной муравейник.

Тайная канцелярия. Уже там.

Значит, не списали на пьянку. Значит, нашли что-то. Или кого-то. Трупы? Связанного Серого, который каким-то чудом уцелел и теперь поет соловьем? Или просто сам факт двух жмуров в подвале показался кому-то слишком подозрительным для обычного пожара?

Внутри меня запустился таймер обратного отсчета. Тик-так. Тик-так.

Я медленно выдохнул. Повернулся к Кузьме и изобразил самую скептическую гримасу, на которую был способен мой актерский талант.

— Бабьи сказки, Кузьма. У страха глаза велики. Увидели квартального надзирателя с похмелья, вот и приплели тайную полицию. Им лишь бы языками чесать.

Я взял со стола чертеж приклада.

— Мало ли что горит в Петербурге. Если мы будем на каждый дым отвлекаться, мы этот штуцер и к второму пришествию не соберем. Давайте делом займемся. Ложа сама себя не выстрогает, а Его Высочество с минуты на минуту будет.

Кузьма пожал плечами и вернулся к оселку. Потап одобрительно хмыкнул.

Я уткнулся в чертеж. Линии, размеры. Мой мир и крепость.

Но в голове, перекрывая шум мастерской, набатом стучала одна мысль: «Они уже ищут. След взят».