Государевъ совѣтникъ

Глава 5

Зима в Санкт-Петербурге — это не время года. Это стихийное бедствие с пропиской. Ветры с залива дуют так, что кажется, они просачиваются сквозь стены, сквозь кирпич, сквозь одежду и кожу, превращая костный мозг в ледяную крошку.

Дворец промерзал. Несмотря на тонны сжигаемого дерева, углы в парадных залах покрывались инеем, а дамы на балах синели в своих декольте, напоминая замороженных кур в супермаркете.

Но настоящей головной болью управляющего Карла Ивановича была «Зеленая гостевая». Угловая комната в северном крыле. Проклятое место. Сколько бы дров туда ни вбухивали, температура там держалась на уровне хорошего морга. А через несколько дней туда должны были заселить важного прусского посланника. Заморозить дипломата — значит создать международный инцидент.

Я узнал об этом случайно, когда принес очередную корзину угля в канцелярию. Карл Иванович орал на старшего печника, тряся сизыми щеками:

— Ты мне что говоришь, олух⁈ Что значит «место гиблое»⁈ Я тебе это «гиблое место» сейчас устрою на конюшне! Пруссак приедет — что я ему скажу? Тулуп выдам⁈

Печник, мрачный детина по имени Ерофей, только мял шапку:

— Да топили мы, Карл Иваныч! Три воза березы спалили! Стены ледяные. Тяги нет, дым в комнату валит, а тепла — шиш. Перекладывать надо, а зимой кто ж кладет? Глина не схватится, треснет.

Управляющий схватился за сердце и потянулся к графину с водой. Ситуация — цугцванг.

Я поставил корзину. Громко. Так, чтобы уголь хрустнул.

— Дозвольте слово, Карл Иванович.

Оба обернулись. Ерофей посмотрел на меня как на говорящую табуретку, а управляющий — с усталой ненавистью.

— Опять ты? — простонал он. — Ты угля принес? Вот и вали отсюда. Без тебя тошно.

— Я могу поправить печь в Зеленой, — сказал я спокойно.

В кабинете повисла тишина. Ерофей хмыкнул:

— Ишь ты, прыщ какой выискался. Я двадцать лет печи кладу, а этот чумазый…

— Двадцать лет кладете, а дипломаты мерзнут, — парировал я, не глядя на него. Я смотрел только на Карла. — Ваше благородие, терять вам нечего. Если я не справлюсь — ну, запорете меня, делов-то. А если справлюсь — спасете свою честь перед начальством. И пруссака не заморозите.

Карл Иванович прищурился. В его глазах боролись бюрократический страх и надежда утопающего.

— Ты ж механик, говорил? — недоверчиво протянул он. — А тут кирпич, глина.

— Тепло — это тоже механика. Движение газов, — я использовал свою любимую мантру. — Дайте мне два дня. Глину, песок и доступ в комнату. И одного помощника, чтобы кирпичи подавал.

— Глина сырая, сохнуть месяц будет! — встрял Ерофей. — Лопнет печь, уморишь всех!

— Не лопнет, — отрезал я. — Я состав знаю. Секретный. Немецкий.

Это был блеф, конечно. Никакого «немецкого секрета» не было. Была химия за 8 класс и понимание физических процессов.

Карл Иванович барабанил пальцами по столу. Часики тикали. Посланник ехал.

— Ладно, — выдохнул он, махая рукой. — Черт с тобой, фон Шталь. Ерофей, дай ему инструмент, материал и помощника. Но если через два дня в комнате будет холодно — я тебя, Максим, лично в той печи и сожгу.

Зеленая гостевая встретила меня могильным холодом. Изо рта шел пар. Красивая изразцовая печь в углу выглядела величественно, но на ощупь была чуть теплее трупа.

Я открыл заслонку, сунул руку внутрь. Так и есть. Прямоток. Канал широкий, как проспект, труба высокая. Весь жар со свистом улетает в небо, отапливая петербургских ворон, а кирпич просто не успевает прогреться. КПД — процентов пятнадцать, не больше. Энергоэффективность уровня «катастрофа».

— Ну что, пациент, будем делать резекцию, — пробормотал я, сбрасывая кафтан. Остался в грязной рубахе. Холодно, но работа согреет.

Ерофей выделил мне в помощь самого молодого и бестолкового подмастерья — Ваньку. Глина, песок и кирпич уже лежали горой на ветоши, чтобы не попортить паркет.

— Ломай, — скомандовал я Ваньке.

Парень вытаращил глаза.

— Как ломай, дядька Максим? Всю?

— Лицевые изразцы аккуратно снимай, складывай по порядку — один кирпич за другим. А внутрянку — выбивай к чертям. Нам нужно нутро перебрать.

Мы работали как проклятые. Я чувствовал себя хирургом, который проводит операцию на сердце в полевых условиях. Мы разобрали «брюхо» печи за три часа.

Теперь — архитектура.

В моем времени это назвали бы «колпаковой печью» системы Кузнецова, адаптированной под реалии 19 века. Или, проще говоря, принцип свободного движения газов. Горячий воздух должен не вылетать в трубу, а подниматься вверх, под свод «колпака», застаиваться там, отдавая тепло кирпичу, и только остывая, опускаться вниз и уходить в дымоход.

Я чертил схему прямо на полу куском мела. Ванька смотрел на мои каракули с суеверным ужасом.

— Теперь раствор, — я подошел к корыту с глиной. — Соль где?

— Туточки, — Ванька протянул мешочек. — А зачем соль-то? Суп варить?

— Суп из топора, — буркнул я. — Сыпь. Горсть на ведро.

Соль повышает гигроскопичность и прочность шва при высоких температурах. Старый лайфхак. Глина не так быстро отдает воду, швы не трескаются при первой топке. А еще я потребовал добавить в раствор мелко рубленую солому и, к ужасу Ваньки, заставил его бежать на кухню за десятком сырых яиц. Белок — отличный пластификатор.

— Ты точно колдун, — шептал Ванька, разбивая яйца в глиняную жижу. — Яичницу с землей мешаешь…

— Мешай, не болтай. Нам нужен монолит.

Кладка шла тяжело. Руки ныли от усталости. Я выкладывал каналы, сужал их, создавая «катализатор» горения, расширял камеру дожига.

Я делал не просто печь. Я делал реактор.

Ерофей пару раз заглядывал в комнату, скептически хмыкал, глядя на мою странную конструкцию внутренностей, но не лез. Ждал провала.

К ночи второго дня мы закончили. Печь стояла собранная, швы затерты. Выглядела она так же, как и раньше — благородно, в белых изразцах. Но внутри у нее теперь был новый «движок».

— Всё, — я вытер пот со лба рукавом, оставляя глиняный развод. — Теперь сушка.

Мы разожгли маленький огонек. Щепки. Нельзя сразу давать жар — разорвет. Нужно прогревать медленно, нежно. Я сидел у открытой дверцы всю ночь, подкидывая по одной лучине, слушая, как гудит и дышит мой глиняный голем. Я спал урывками, прямо на полу, просыпаясь от каждого треска.

К утру пришел Карл Иванович. С ним — Ерофей и еще пара лакеев. Управляющий выглядел так, словно его ведут на эшафот.

— Ну? — спросил он с порога. В комнате было прохладно. Не холодно, но и не жарко. — Где твоя «механика»?

— Рано, — прохрипел я, поднимаясь с колен. Спина хрустнула. — Глина сырая ещё. Но сейчас затопим по-настоящему.

Я заложил полную топку березы. Сухой, звонкой.

Чиркнул кресалом. Береста занялась мгновенно. Пламя лизнуло поленья, и огонь загудел.

Все напряглись. Ерофей сделал шаг назад, ожидая, что сейчас дым повалит в комнату, как это обычно бывало при нарушенной тяге.

Но дыма не было.

Пламя рвануло внутрь, словно его засосал пылесос. Печь загудела — низко, басовито и мощно. Это был звук работающей турбины.

Я закрыл поддувало, оставляя узкую щель. Огонь из оранжевого стал соломенно-желтым, почти белым. Режим максимального дожига.

Десять минут. Двадцать.

В гостевой стояла тишина. Карл Иванович нервно теребил пуговицу на жилете. Ерофей щупал изразцы.

— Холодная пока, — буркнул он злорадно.

— Терпение, — сказал я. — Теплоемкость. Слышал о таком?

И тут началось.

Сначала воздух вокруг печи задрожал. Потом тепло пошло волной. Не резким, обжигающим жаром, как от буржуйки, а мягким и плотным излучением.

Стенки печи нагревались равномерно. От низа до самого верха. Мой «колпак» работал. Горячие газы заполнили полость, отдали энергию кирпичу и только потом ушли в трубу.

Через час в комнате стало жарко. Реально жарко. Я снял жилетку. Карл Иванович расстегнул воротник.

— Дров сколько спалили? — подозрительно спросил Ерофей, заглядывая в топку. Там догорали поленья.

— Одну закладку, — ответил я. — Охапку. Раньше, говорите, три воза жгли?

Ерофей побледнел. Он коснулся дальнего угла печи, который раньше всегда оставался холодным. Одернул руку — горячо.

— Свят, свят… — прошептал он. — Как есть чертовщина.

Карл Иванович прошелся по комнате. Подошел к окну. Инея на стеклах больше не было — он стаял, потек ручьями.

Он повернулся ко мне. В его маленьких глазках светилось не просто облегчение. Там светился калькулятор. Он считал, сколько дров можно сэкономить в масштабах дворца. И сколько денег положить себе в карман на этой экономии.

— Ну, фон Шталь… — протянул он, вытирая лысину платком. — Ну, удружил. Ай да сукин сын.

Он подошел ко мне вплотную, не обращая внимания на мой грязный вид.

— Значит так. Ваньке дам рубль на сладости, чтоб молчал про яйца. А ты…

Он оглядел меня с ног до головы.

— Хватит тебе в кочегарке гнить. Срамота это — такому мастеру уголь таскать. С сегодняшнего дня ты — смотритель каминов в княжеском крыле. Жалование положим… ну, скажем, три рубля. И харчи с людской кухни, а не помои.

Три рубля! Это повышение не на одну ступень, а сразу этажа на три. Прямой доступ наверх. Легальный. Без конвоя.

— Благодарствую, Карл Иванович, — я поклонился, стараясь скрыть триумфальную ухмылку. — Рад стараться во благо… теплосбережения.

— И вот еще что, — он понизил голос. — Я сажень дров спишу. По документам проведу. Тебе — слава как мастеру, мне — отчетность и спокойствие. Идет?

Коррупция. Родная и вечная. Я едва сдержал смех.

— Как прикажете. Мне слава не нужна. Мне бы сапоги новые.

— Будут тебе сапоги. С барского плеча найдем.

Когда они ушли, я остался один в теплой, уютной комнате. Прислонился спиной к горячим изразцам своего творения. Тепло проникало сквозь рубаху, выгоняя из тела многодневный озноб.

Я посмотрел на свои руки. Сбитые, в ссадинах, перемазанные глиной. Руки инженера, который хакнул реальность.

«Уровень пройден», — подумал я.

Теперь я не «тот подозрительный мужик из подвала». Теперь я — Мастер. Человек, который приносит тепло. А к теплу тянутся все. И слуги, и генералы, и… великие князья.

Социальный статус — штука осязаемая. В двадцать первом веке он измеряется моделью смартфона и цветом пропуска в бизнес-центр. В девятнадцатом — сапогами.

Я шел по коридору северного крыла, и мои новые (ну, слегка поношенные, с барского плеча лакея) яловые сапоги издавали тот самый солидный, уверенный скрип, который открывает двери лучше любого ключа. На мне был синий суконный кафтан — чистый, без дыр и угольной пыли. Я был вымыт в бане, побрит трофейной бритвой и пах не протухшими щами, а дегтярным мылом.

Карл Иванович сдержал слово. Я больше не был «тем чумазым из подвала». Я был Максимом, смотрителем каминов. Человеком-функцией, у которого есть доступ в святая святых.

Но главное было не в сапогах. Главное — в голове.

Я шел к Николаю. Официально — проверить дымоход в учебной комнате. Карл Иванович, кстати, похлопотал перед Ламздорфом о моем нахождении в любых палатах дворца, где есть печи или камины. Неофициально же — я шел на очередной сеанс терапии. Только пациентом был не я, а будущий император, а лекарством — не таблетки, а инженерная мысль.

Я услышал его еще за дверью.

— Дрянь! Кривая, тупая дрянь!

Звук чего-то, с силой швырнутого об пол. Звон металла. Потом глухой удар кулаком по столу.

Я деликатно постучал и, не дожидаясь ответа (привилегия истопника — огонь не ждет этикета), скользнул внутрь.

Кабинет тонул в сизом сумраке зимнего вечера, разгоняемом лишь парой свечей. Николай сидел за огромным столом, вцепившись руками в волосы. Перед ним лежал лист ватмана, истерзанный, в чернильных кляксах и дырах от циркуля. На полу валялась готовальня — дорогой, красного дерева футляр был раскрыт, инструменты рассыпаны.

— Ваше Высочество? — тихо окликнул я, прикрывая дверь.

Он резко вскинул голову. Глаза красные, воспаленные. На щеке чернильное пятно. Вид затравленного волчонка, которого загнали в угол не охотники, а собственная беспомощность.

— А, это ты… — выдохнул он, и плечи его чуть опустились. — Заходи. Топи. Хоть сгори тут всё к чертям.

Я подошел к камину, привычно поворошил угли кочергой, создавая уютный шум. Но смотрел я на стол.

— Фортификация? — спросил я буднично, кивнув на истерзанный ватман. — Бастионный фронт?

— Это ад! — выпалил Николай. Голос его дрожал от бессильной ярости. — Генерал Опперман требует сдать чертеж к утру. «Чистота линий! Геометрическая точность!» А как тут будет точность⁈

Он схватил с пола циркуль и ткнул им в сторону листа.

— Грифель крошится! Линейка скользит! Чернила расплываются! Я провожу линию, а она… она живая! Она дрожит! Я хочу создать идеальную фигуру, а выходит… грязь.

Я подошел к столу. Взглянул на «инструмент».

Дорогая готовальня, спору нет. Бронза, сталь. Но грифель в циркуле был заточен конусом — как обычный карандаш для рисования котиков. Линейка — красивая, полированная, из черного дерева, но без фаски.

— Ваше Высочество, — я взял циркуль. — Вы когда-нибудь пробовали резать хлеб ложкой?

Он моргнул, сбитый с толку.

— Нет… Зачем?

— Вот и чертить этим, — я покрутил инструмент, — это как резать хлеб ложкой. Можно, но крошек будет много, а ломти кривые. Инженер начинается с инструмента.

Я сел на стул напротив. Наглость? Возможно. Даже скорее всего однозначно да.

— Дайте мне нож. И наждачную бумагу, если есть. Или хотя бы грубый картон.

Николай молча выдвинул ящик, достал перочинный ножик с перламутровой ручкой.

— Смотрите, — я поднес циркуль к свече. — Конус — это для художников. Им нужны полутона, штриховка. Инженеру нужна Линия. Абсолютная. Безжалостная. Одинаковой толщины от начала и до конца.

Я начал резать грифель. Не по кругу, а стесывая с двух сторон.

— Мы делаем «лопаточку», — объяснял я, сдувая черную пыль. — Плоский срез. Своего рода долото.

Я работал медленно, чувствуя на себе его взгляд. Николай успокаивался. Мои движения действовали на него как гипноз.

— Теперь доводка, — я потер грифель о шершавую подложку бювара, полируя грани. — Вот.

Я провел циркулем по чистому краю бумаги. Идеальная, тончайшая, звонкая дуга. Черная волосинка, упавшая на белый снег.

— Попробуйте.

Николай взял циркуль. Осторожно, с недоверием. Поставил иглу. Провел окружность.

Линия была безупречна.

— Ох… — вырвалось у него.

— Едем дальше, — я взял линейку. — Красивая вещь. Но скользкая, как политик. Вам нужна рейсшина. Т-образный угольник. У вас есть?

— Нам велено пользоваться параллельной линейкой, — он кивнул на тяжелый латунный брусок на роликах.

— Выкиньте, — отмахнулся я. — Ролики проскальзывают. Бумага неровная. Вам нужна база. Жесткая привязка к реальности.

Я огляделся. В углу стояли запасные рамы для картин. Я подошел, выломал тонкую, ровную планку. Вернулся к столу. Приложил ее к короткому краю его линейки под углом девяносто градусов.

— Веревка есть? Или суровая нить?

Николай, уже втянувшийся в процесс, метнулся к комоду, достал бечевку для перевязки книг.

Я туго примотал планку к линейке, создав грубое подобие буквы «Т».

— Это, Ваше Высочество, называется «голова». Мы цепляем ее за край стола. Вот так.

Я упер перекладину в торец столешницы.

— Теперь ваша линейка ездит только вверх-вниз. Строго параллельно самой себе. Никаких перекосов. Никаких дрожащих рук. Геометрия диктует условия, а не ваши нервы.

Я положил чистый лист ватмана, прикрепил его к столу каплями воска по углам.

— Попробуйте провести горизонтали.

Он сел. Прижал мой самодельный «костыль» к краю стола. Провел линию. Сдвинул вниз. Провел вторую. Третью.

Шшш… Шшш… Шшш…

Звук был медитативный. Линии ложились одна к одной, как солдаты в строю. Параллельные. Ровные. Одинаковые.

Лицо Николая менялось. Разгладилась морщинка меж бровей. Дыхание стало ровным. Он попал в поток. Хаос мира, где на него орали генералы, где шептались придворные, где он был одиноким долговязым подростком, отступил. Остался только белый лист и черная, послушная линия.

— Порядок… — прошептал он. — Господи, какой порядок.

— А теперь — самое главное, — я наклонился над его плечом. — Начертательная геометрия. Проекции.

Гаспар Монж доживет до 1819 года, но его наука начнет пробивать себе дорогу в Россию только спустя год. Или два. Навряд ли Опперман знал её. Преподавали тут «по старинке», через пень-колоду.

— Смотрите, — я взял огрызок мела и нарисовал на столешнице (варварство, но наглядное) трехмерный куб. — Вы пытаетесь нарисовать крепость, как вы её видите глазом. А чертеж — это не картина, которая показывает изнутри.

Я показал ему принцип трех проекций. Вид сверху, вид спереди, вид сбоку. Связь линий.

— Основной контур — жирный. Толстый. Это стена. Это то, что можно потрогать, — говорил я, — А размеры, выносные линии — тонкие, как паутинка. Они — информация. Не путайте материю и информацию, Ваше Высочество.

Мы просидели час. Или два.

Свечи догорели наполовину. У меня затекла спина. Но Николай строил свой бастион. Он впервые не мучился. Он создавал мир.

С моей самодельной рейсшиной и заточенным «лопаточкой» грифелем его чертеж выглядел так, будто его напечатали на плоттере. Строгие углы равелина. Изящные дуги амбразур. Штриховка откосов — ровная, частая, гипнотизирующая.

Он закончил обводку тушью. Отложил инструмент. Откинулся на спинку стула и посмотрел на свою работу.

В его взгляде было нечто большее, чем просто удовлетворение от сделанной домашки. Это был взгляд демиурга, который только что отделил свет от тьмы и увидел, что это хорошо.

— Идеально, — тихо сказал он. — Ни одной помарки. Всё… на своих местах.

Он посмотрел на меня.

— Ты знаешь, Максим… — он замялся, подбирая слова. — Вокруг… везде такой бардак. Люди врут. Приказы не исполняются. Все суетятся, интригуют. А здесь… Здесь всё честно. Если линия прямая — она прямая. Если угол прямой — он девяносто градусов, и ни градусом меньше. Здесь я… я главный. Я устанавливаю правила, и они работают.

Я кивнул. Я понимал его. Я сам прятался в код, когда реальность 21 века становилась невыносимо душной. Перфекционизм — это не каприз. Это убежище. Для него — единственное убежище от того безумия, которое готовит ему судьба под именем «Империя».

— Чертеж — это закон, Ваше Высочество, — сказал я серьезно. — Но помните: бумага все стерпит, а овраги — нет. Идеальная геометрия должна учитывать реальность. Вон там, на фланге, у вас «мертвая зона». Красиво, но враг пролезет.

Николай встрепенулся, всмотрелся в чертеж.

— Где? А… вижу! Сектор обстрела перекрыт выступом. Черт!

Он потянулся к ножу, чтобы соскоблить ошибку, но я перехватил его руку.

— Не надо. Не портите красоту. Просто проведите вот здесь, — я показал пальцем, — контр-апрош. Тонкой линией. Как будто мы достраиваем укрепление. Ошибку не надо стирать, её надо… нивелировать инженерным решением.

Он посмотрел на меня с благодарностью.

— Нивелировать… Ты странный мужик, Максим фон Шталь. Ты говоришь, как академик, а топишь печи.

— Жизнь — сложная штука, Ваше Высочество. Никогда не знаешь куда занесет на повороте судьбы. Нелинейная. Как ваша парабола.

— Ты оставишь мне это? — он кивнул на мою уродливую, скрученную веревками рейсшину.

— Она ваша. Только прячьте, когда Опперман придет. Скажет еще, что не по уставу.

— Плевать на устав, — вдруг твердо сказал Николай. В его голосе впервые прорезались металлические нотки того Николая I, которого будет знать история. — Главное — результат. И порядок.

Он аккуратно свернул свой идеальный чертеж в трубку.

— Иди, Максим. Спасибо. Завтра… Завтра приходи. Я хочу разобраться с эпюрами. Генерал объясняет непонятно, а у тебя… у тебя выходит, что это просто.

— Приду, — я поклонился. — Эпюры так эпюры. Дело житейское.

Я вышел в коридор. Мои новые сапоги снова скрипнули по паркету.

Я чувствовал странное раздвоение. С одной стороны, я только что помог одинокому парню обрести почву под ногами. Дал ему инструмент контроля над его маленьким миром.

С другой… Я своими руками затачивал ум человека, который превратит Россию в казарму. Я учил его, что порядок превыше всего. Что линия важнее сути. Что мир можно и нужно расчертить по линейке.

Не делаю ли я хуже? Не создаю ли я идеального технократа-тирана?

Я посмотрел на свои руки. На пальцах осталась черная графитовая пыль.

— Эпюры, — прошептал я. — Ладно. Сначала эпюры. А про демократию и свободы поговорим потом. Когда ты начнешь мне доверять настолько, чтобы слушать не только про углы и линии.

Следующий уровень обещал быть сложнее.