Государевъ совѣтникъ

Глава 2

Ад имеет вполне конкретный запах. Он пахнет не серой, как пишут в классических книжках, а прелой шерстью, прокисшими щами и застарелым потом, который въелся в стены за десятилетия. И еще, конечно же, угольной пылью. Она была везде: в носу, в ушах, скрипела на зубах, забивалась в поры так, что я начал походить на шахтера из забоя, только без каски и фонарика.

Первые сутки слились в один бесконечный, мутный поток физического страдания. Это тело, хоть и было крепким, явно не привыкло работать без перекуров и нормального питания. Мышцы горели огнем, спина ныла так, словно вместо позвоночника мне вставили ржавый лом.

— Шевелись, немчура! — окрик старшего истопника, кривого на один глаз мужика которого звали Савва, был моим будильником, начальником и законом божьим в одном лице. — Опять замешкался? Баре мерзнут!

Я скрипел зубами, подхватывал очередную охапку поленьев и тащил ее к прожорливой пасти печи. Их тут было пять — огромных, кирпичных монстров, пожирающих дрова и уголь с аппетитом стада голодных динозавров. И каждая требовала внимания. Почистить поддувало, выгрести золу, закинуть топливо, проверить заслонки…

Еда… О, это отдельная песня. Когда принесли общий котел, я едва сдержал рвотный позыв. Какое-то серое варево, в котором плавали куски сала с кожей и щетиной. Запах был такой, что моё изнеженное сознание, привыкшее к доставке суши и бизнес-ланчам, сжалось в комок и заявило протест.

— Не жрешь? — Савва ухмыльнулся, обмакивая ломоть черствого хлеба в жижу. — Ну-ну. К вечеру и не такое сожрешь. Баринам-то рябчиков подают, а нам — что бог послал.

Я отвернулся, глотая слюну. Голод тот еще предатель. Он выключает брезгливость, выключает гордость. К вечеру я действительно ел. Ел это варево, стараясь не думать, из кого оно сварено и мыли ли котел после прошлой недели. Деревянная ложка с обгрызенными краями царапала губы, но тепло, разлившееся по желудку, казалось лучшим ощущением в мире.

Но самым страшным были не голод и не усталость.

Вши.

В XXI веке мы забыли, что это такое. Мы боимся вирусов, утечки данных, падения биткоина. А здесь враг ползал по твоему телу. Мелкий, кусачий и воистину вездесущий. Я чесался неистово, до крови, раздирая кожу грязными ногтями. Казалось, эта живая шевелящаяся масса покрывает меня целиком.

— Чешешься? — хмыкнул кто-то из «коллег» в темноте, когда мы повалились спать на кучу ветоши в углу. — Это дело привычное. Банька только по субботам, да и то…

Я лежал, глядя в закопченный потолок, и чувствовал, как по мне бегают эти твари. Мне хотелось выть. Хотелось содрать с себя эту кожу, сжечь эту одежду. Я — инженер, специалист по кибербезопасности, человек, у которого дома робот-пылесос по имени «Веник» убирает каждую пылинку. А теперь я корм для насекомых в подвале императорского дворца.

«Спокойно, Макс, — шептал я себе, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. — Это просто биология. Паразиты. Ты выше этого. Ты должен выжить».

Чтобы не сойти с ума, я начал думать. Профессиональная деформация.

Я смотрел на печи. Я слушал, как гудит огонь. Я наблюдал, как дым, вместо того чтобы бодро устремляться вверх, лениво клубится, иногда выплевывая облака сажи обратно в помещение.

— Какого хрена? — пробормотал я вслух на вторые сутки, вытирая лицо грязной ветошью.

— Чего бормочешь? — тут же среагировал проходивший мимо с ведром воды парнишка-подмастерье.

— Тяга, — буркнул я, не глядя на него. — Тяга ни к черту.

Дрова улетали кубометрами. Уголь центнерами. Мы таскали их, сбивая спины, а тепла наверху явно не хватало, судя по тому, как часто прибегали лакеи и орали, чтобы мы «поддали жару». КПД этой системы стремился к уровню интеллекта моего здешнего надсмотрщика — то есть к нулю.

Я подошел к ближайшей печи, когда Савва отлучился «до ветру». Приложил руку к кладке. Горячо, но неравномерно. Заглянул в поддувало. Я видел, как пламя лижет свод, но вместо того, чтобы идти в каналы и греть тело печи, оно практически напрямую вылетало в трубу.

Теплопотери колоссальные. Мы греем атмосферу. Мы топим небо над Петербургом, а не дворец.

— Идиоты, — с чувством сказал я. — Кто это проектировал? Пьяный каменщик левой пяткой?

Меня охватила знакомая злость. Та самая, «инженерная» злость, когда видишь кривой код или убогую архитектуру, которую можно исправить за пару часов работы, если руки растут из плеч.

В перерыве, когда Савва храпел на лавке, а остальные вяло жевали хлеб, я нашел кусок угля потверже. Подошел к единственному относительно светлому участку стены, где копоть была не такой густой.

Рука сама начала чертить.

— Так… Если изменить угол наклона здесь… — бормотал я, проводя жирную черную линию. — Сузить дымоход на выходе… Создать завихрение…

На стене начала проступать схема. Грубая и примитивная, но, тем не менее, верная. Принцип свободной циркуляции газов. В мое время это знал любой печник-любитель, посмотревший пару роликов на Ютубе. Здесь же, видимо, топили по старинке — чем больше дров, тем лучше, а физика пусть идет лесом.

— Добавить бы сюда «камеру дожига»… — я увлекся. Я забыл про вшей, про ноющую спину и вонь. Мозг включился на полную мощность. Я чертил разрезы, ставил стрелочки движения воздушных потоков, прикидывал сечение каналов.

Это было моим спасением. Моим якорем. Пока я решал инженерную задачу, я не был бесправным холопом Максимом, которого могут запороть за косой взгляд. Я был Максимом фон Шталем. Специалистом, инженером. Я восстанавливал свое «я» через эти угольные линии на стене.

— Ты чего это малюешь, ирод? — раздался за спиной сонный, но грозный голос Саввы.

Я не вздрогнул. Я медленно опустил руку с углем и повернулся. В глазах старшего истопника читалось недоумение пополам с желанием дать мне затрещину. Он уставился на мои чертежи — какие-то непонятные закорючки, стрелки да прямоугольники. Для него это была китайская грамота. Или колдовство.

— Это, Савва, — сказал я спокойно и твердо, глядя ему прямо в единственный глаз, — способ сделать так, чтобы мы дров таскали в два раза меньше, а барам наверху было теплее.

— Брешешь, — неуверенно буркнул он, подходя ближе и щурясь. — Как это — дров меньше, а тепла больше? Колдун, что ли?

— Наука, — отрезал я, вытирая черные от угля руки о штаны. — Механика. И физика движения газов.

Савва почесал в затылке, разглядывая схему. Ему явно хотелось обвинить меня в ереси и дать по шее, но перспектива таскать меньше дров сработала как магическое заклинание. Лень — двигатель прогресса, даже в девятнадцатом веке.

— Ну-ну, — наконец выдавил он. — «Механика»… Смотри мне, немец. Ежели урядник увидит, что стены портишь — шкуру спустит. А пока… иди дров принеси! Ишь, расселся, ученый…

Он пнул меня в сторону выхода, но я заметил, как он, прежде чем вернуться на лавку, еще раз оглянулся на мои рисунки. С опаской и любопытством.

Я пошел к поленнице, кривясь от боли в пояснице, но внутри меня горел маленький, злой огонек торжества.

Я заставлю этот чертов дворец работать эффективно. Даже если мне придется переложить каждый кирпич своими руками. Это будет мой первый проект. Мой «Hello, World» в этом варварском мире.

А потом разберемся и со вшами. Всего-то нужно найти щелок. Или деготь.

Социальный лифт в девятнадцатом веке работает просто: на твою спину грузят плетеную корзину с березовыми поленьями весом килограммов под сорок, дают пинка для ускорения и указывают на лестницу.

— Тащи, немчура, — напутствовал Савва, вытирая сальные руки о фартук. — Да смотри, не наследи там. В предбанник к их высочествам понесешь. Лакей встретит. И рылом не води, в пол смотри. Понял?

Я кивнул, скрипнув зубами. Понял, чего ж не понять. Я теперь вообще очень понятливый стал.

Корзина впивалась в плечи, лямки резали даже через толстый слой кафтана. Я поднимался по черной лестнице, чувствуя себя осликом из Шрека, только без права на шутки и веселые песенки. Каждый шаг отдавался гулом в висках. Из подвального ада я поднимался в чистилище.

С каждым пролетом воздух менялся. Исчезала кислая вонь немытых тел, уступая место аромату дорогого воска, лаванды и… страха. Да, здесь, наверху, пахло иначе, но напряжение висело в воздухе так же плотно, как угольная пыль внизу.

На площадке служебного входа меня перехватил вышколенный лакей в ливрее с позументом. Он посмотрел на меня как на кучу навоза, случайно закатившуюся на паркет.

— Сюда, — процедил он сквозь зубы, даже не повернув головы. — Живее.

Мы прошли по узкому коридору, обшитому деревянными панелями. За стеной слышались приглушенные шаги, звон фарфора, чье-то деликатное покашливание. Мир господ. Мир, где проблемы решаются росчерком пера, а не лопатой. Я шел, стараясь ступать тихо, хотя мои грубые сапоги грохотали по натертому полу как гусеницы танка.

— Сгружай здесь, — лакей ткнул пальцем в огромный ларь для дров, стоящий в углу просторной комнаты-предбанника. Сама комната была буферной зоной перед покоями. Высокие потолки, лепнина, изразцовая печь, сияющая белизной. — И тихо мне! Генерал занятия проводит.

Он исчез, оставив меня наедине с дровами и тишиной.

Я с облегчением скинул корзину. Спина отозвалась благодарным хрустом. Начал перекладывать поленья в ларь, стараясь не шуметь. Полено к полену. Аккуратно. Как дефрагментация диска — медленно и методично.

И тут за массивной дверью красного дерева раздался голос.

Не голос даже — визг. Тонкий, истеричный, наполненный таким ядом, что он мог бы прожечь лак на паркете.

— Вы издеваетесь надо мной, монсеньор⁈

Я замер с поленом в руках.

— Нет, генерал, — ответ прозвучал глухо. Уже слышимый ранее ломкий бас. Николай.

— «Нет, генерал»! — передразнил визгливый голос. Я узнал его. Ламздорф. Тот самый старик с плаца. Сейчас он звучал не как наставник, а как психопат, у которого сдали нервы. — Вы посмотрите на это! Посмотрите! Что это такое, я вас спрашиваю⁈

Пауза. Гнетущая, тяжелая тишина.

— Чернила, генерал.

— Чернила! — взвизгнул Ламздорф. — Грязь! Неряшливость! Вы Великий Князь или писарчук какой-то⁈ Вы — Романов! На вашем манжете пятно! Пятно размером с грош! Как вы смеете являться на урок в таком виде⁈

Я осторожно, стараясь не дышать, подошел ближе к двери. Щель была микроскопической, но звук проходил отлично.

— Я случайно задел чернильницу, когда писал перевод, — голос мальчика был ровным, безэмоциональным. Словно говорил автоответчик.

— Случайно⁈ У Романовых не бывает случайностей! Неряшливость в одежде есть признак неряшливости в мыслях! А неряшливость в мыслях ведет к крамоле и слабости!

Слышно было, как кто-то быстро зашагал по комнате. Тяжелые, дерганные шаги.

— Руку! — рявкнул генерал.

Сердце у меня пропустило удар. Я стоял в чужом времени, в чужом теле, с поленом в руках, и чувствовал, как стынет кровь. Это не мое дело. Сейчас я холоп. Я функция. Если меня застанут подслушивающим — запорют.

Но я не мог сдвинуться с места.

— Руку, я сказал! На стол!

Шорох ткани. Видимо, Николай положил руку на столешницу.

А потом раздался звук.

Он был коротким, сухим и страшным.

Хрясь!

Звук удара тяжелой деревянной линейки — или чего похуже — по живой плоти. По костяшкам пальцев.

Я дернулся, будто ударили меня. Полено сжал так, что кора впилась в ладонь.

Ни звука в ответ. Ни вскрика, ни стона. Гробовая тишина.

— Еще раз! — прошипел Ламздорф. — Чтобы вы запомнили, Ваше Высочество, что чистота мундира — это лицо империи!

Хрясь!

Снова этот влажный, резкий звук удара.

Внутри меня что-то перевернулось.

Я бывший айтишник. Я человек логики. Я знаю историю. Я знаю, что Николай I станет «Николаем Палкиным». Жестоким, педантичным, «оловянным» императором, который заморозит Россию на тридцать лет, проиграет Крымскую войну и умрет, оставив страну в руинах. Историки пишут про его «солдатскую тупость», про его ненависть к свободному слову.

Но сейчас, стоя за этой дверью, я слышал не будущего тирана.

Я слышал, как методично, удар за ударом, ломают психику ребенка.

Хрясь!

— Вы плачете? — голос Ламздорфа сочился презрением. — Слезы? Только женщины плачут! Глотайте! Терпите! Офицер должен быть из стали!

— Я не плачу, — глухо, сквозь зубы, ответил мальчишка. Голос дрожал, но не сорвался.

Я представил его там. Стоит навытяжку. Рука горит огнем, пальцы, наверное, распухли. А он смотрит прямо перед собой остекленевшим взглядом. Как на плацу.

Они не просто бьют его. Они перепрошивают его IOS. Они выжигают в нем эмпатию, человечность, живые эмоции, заменяя их на параграфы устава и страх совершить ошибку.

«Пятно на манжете». Господи, да в моем времени за такое даже учительница не на всех наорет. А здесь из-за капли чернил из человека выбивают душу.

Вот она, точка бифуркации. Вот где рождается история. Не в тронных залах, не на полях сражений. А в душной учебной комнате, где старый садист линейкой вбивает комплексы в голову будущего самодержца.

Николай молчал. И это молчание было страшнее криков. Он учился ненавидеть. Он учился терпеть боль и закрываться панцирем. Через полтора десятка лет он наденет этот панцирь на всю страну.

Я медленно опустил полено в ларь. Руки дрожали. Не от тяжести. От ярости. Холодной ярости.

Моя задача была проста: выжить, найти теплое место, устроиться инженером. Стать тем самым «фон Шталем», пить кофе по утрам и, может быть, изобрести паровоз на пару лет раньше Стефенсона. Плевать на политику.

Но теперь…

Я посмотрел на свои грязные руки. На загрубевшую кожу.

Я не могу это просто слушать. Это баг. Системная ошибка. Критическая уязвимость в ядре управления государством. Если этот мальчишка вырастет таким, каким его делают сейчас, то моё будущее и прошлое, вся история пойдет по тому же кровавому кругу.

Ламздорф продолжал что-то выговаривать, но его голос стал тише, бубнящим. Экзекуция закончилась. Воспитательный процесс завершен.

Я выпрямился. Спина больше не болела. Исчезло чувство униженности. Появилась цель.

Я не просто истопник. И не просто инженер.

Я пользователь с правами администратора, который случайно получил доступ к консоли в самый ответственный момент загрузки системы.

— Ладно, Ваше Высочество, — прошептал я одними губами, глядя на закрытую дверь. — Потерпи немного. Мы этот баг пофиксим.

С этого момента я перестал быть пассивным наблюдателем.

Подхватив пустую корзину, я шагнул к выходу.

Теперь у меня был план. И начинался он не с паровых котлов, а с защиты одного конкретного подростка.

Ночная смена во дворце — это отдельный вид сюрреализма. Днем здесь муравейник: шуршат шелка, гремят шпоры, лакеи носятся с подносами, как курьеры в «черную пятницу». А ночью этот каменный левиафан засыпает. Коридоры превращаются в бесконечные, гулкие тоннели, где каждый твой шаг звучит как выстрел, а тени от канделябров пляшут на стенах какой-то свой, жутковатый танец.

Савва пнул меня в бок, когда я только-только прикорнул на мешке с углем.

— Вставай, немчура. В библиотеку пойдешь.

Я разлепил глаза, чувствуя, как песок под веками превращается в наждачку.

— В библиотеку? — переспросил я, зевая так, что хрустнула челюсть. — Читать, что ли? Я бы не отказался. У вас тут Гете в оригинале есть?

— Шут гороховый, — беззлобно огрызнулся Савва. — Камин там чистить надо. Днем нельзя, там баре занимаются, мешать не велено. А сейчас там пусто. Иди, выгреби золу, да протри всё, чтоб блестело. И смотри, ничего руками не лапай! Книжки — они дорогие. Тебе за одну страницу вовек не расплатиться.

Я взял ведро, скребок, щетку и поплелся наверх.

Библиотека. Слово звучало как музыка. В моей прошлой жизни, заполненной кодом, дедлайнами и бесконечным скроллингом новостных лент, бумажная книга стала чем-то вроде виниловой пластинки — элитарным ретро. А здесь это был интернет, телевизор и Википедия в одном флаконе.

Я проскользнул в приоткрытую дверь, стараясь слиться с полумраком. В нос ударил густой, благородный запах: старая кожа переплетов, сургуч, дорогая бумага и легкая нотка ванили. Запах знаний. Запах цивилизации.

Я рассчитывал быстро сделать дело и, может быть, украдкой полистать какой-нибудь атлас, пока никто не видит. Но мой план «Х» накрылся медным тазом сразу же.

Библиотека не была пуста.

В дальнем углу, за массивным столом красного дерева, горел трехрожковый канделябр. Желтый круг света выхватывал из темноты склоненную фигуру в расстегнутом мундире.

Николай.

Я замер, прижав ведро к груди, чтобы оно не звякнуло. Мальчишка был один. Никакого Ламздорфа, никаких лакеев. Только он, тишина и гора каких-то свитков, которыми был завален стол.

Он сидел, обхватив голову руками, и пальцы его нервно путались в волосах. Поза человека, у которого Kernel Panic в голове, и система висит намертво. Он что-то шептал, сердито черкал пером по бумаге, комкал лист, отшвыривал его в сторону и снова нависал над огромной, развернутой картой.

Я должен был уйти. Развернуться, тихо прикрыть дверь и свалить в свою кочегарку. Если меня здесь застукают — да еще и рядом с Великим Князем в неурочный час — объяснительную писать не придется. Напишут некролог.

Но я не ушел.

Инженерное любопытство — страшная штука. Оно сильнее инстинкта самосохранения. Что может заставить подростка сидеть глубокой ночью, когда весь дворец дрыхнет, и мучить себя бумагой?

Я сделал шаг. Еще один. Половица под ногой предательски не скрипнула — паркет тут был уложен на совесть. Я подошел к камину, который находился метрах в пяти от стола, и опустился на колени. Начал очень тихо, буквально «на цыпочках», сгребать холодную золу.

— Черт… Черт… — шипел Николай. — Да как же это… Угол падения… Бред какой-то.

Он явно меня не слышал. Он был там, в своих чертежах.

Я чуть повернул голову, скашивая глаза. Благо зрение у меня (или у этого тела) было стопроцентным, а канделябр светил ярко.

На столе лежала схема фортификации. Классика: бастионный фронт. Зубчатая стена, напоминающая звезду. Вокруг нарисованы линии траекторий полета ядер.

Я прищурился. Ага. Рикошетный огонь. Тема модная, сложная. Суть в том, чтобы ядро не втыкалось в землю, а, чиркнув по брустверу, скакало дальше, снося головы защитникам, как кегли в боулинге. Геометрия смерти.

Николай пытался рассчитать сектор обстрела. Он водил циркулем, прикладывал линейку, но что-то у него не сходилось. Он то и дело стирал написанное хлебным мякишем, отчего на карте расплывалось грязное пятно.

— По биссектрисе… — бормотал он. — Если взять десять градусов… Нет, перелет. Если пять… оно зароется. Да чтоб тебя!

Он с силой ткнул циркулем в стол. Острие вошло в дерево с сухим хрустом. Мальчишка откинулся на спинку стула и закрыл глаза. На его лице было написано такое беспросветное, глухое отчаяние, что мне стало жутко.

Это было лицо не принца. Это было лицо двоечника, который понимает, что завтра на контрольной его распнут, а он не понимает ни-че-го. И, судя по сегодняшней сцене с линейкой, «распнут» — это не метафора. Ламздорф завтра спросит. И если ответа не будет — снова будет хрясь.

Внутри меня заворочался червячок совести. Ну, или гордости. Гордости, что я то знаю это.

Я видел ошибку. Она была детской, глупой, но неочевидной для того, кто зубрит, а не понимает физику процесса.

Он строил траекторию как прямую линию. Как лазерный луч. А ядро летит по параболе. И при рикошете угол отскока на грунте не равен углу падения — земля гасит инерцию, «жрет» энергию.

Я вздохнул. Тихо, едва слышно.

— Ну чего ты сидишь, Макс? — мысленно спросил я себя. — Ты же сейчас влезешь. Ты же не сможешь промолчать. Твой внутренний «душнила» сейчас вырвется наружу и подпишет тебе смертный приговор.

Я взял кочергу. Начал ворошить угли, создавая шумовую завесу.

— Эх, камушки, камушки… — пробормотал я себе под нос, якобы обращаясь к золе. — Бросишь круто — булькнет. Бросишь плоско — поскачет. Как блинчики по воде…

Николай замер. Я видел боковым зрением, как его спина напряглась. Но он не обернулся. Решил, наверное, что ему послышалось. Или что слуга бредит.

Я продолжил, старательно вычищая сажу и не поднимая головы:

— Земля-то — она мягкая. Она не зеркало. Ежели ядром сверху ударить, как горох об стену — оно в землю уйдет и там застрянет. Кротам на радость. А чтоб оно по головам поскакало — его надо нежно класть. Почти лежа.

Я сделал паузу, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Это был ва-банк.

— Градусов семь, не больше… — прошептал я, словно вспоминая рецепт пирога. — И целиться не в бруствер, а перед ним. На сажень. Тогда оно отскочит — и аккурат за стенку залетит. Физика… Мать ее за ногу.

В библиотеке повисла тишина. Такая плотная, что ее можно было резать ножом и намазывать на хлеб вместо масла. Слышно было только, как трещит свеча да ветер воет в трубе.

Я, стараясь не выдать дрожь в руках, сгреб золу в ведро. Шорк-шорк. Я — мебель. Я — функция. Меня здесь нет.

— Кто… ты?

Голос Николая прозвучал странно. Не властно, не испуганно. Растерянно.

Я медленно, очень медленно повернулся, все еще стоя на коленях.

Картина маслом: будущий Император Всероссийский с перемазанным чернилами носом смотрит на чумазого мужика в дерюге, лицо которого больше напоминает шахтерскую маску. Он смотрел на меня, как на говорящую собаку. Его большие, светлые глаза округлились, рот приоткрылся.

В его мире так не бывает. В его мире истопники — это биороботы, которые умеют только кланяться, вонять и таскать тяжести. Они не знают слова «градус». Они не понимают, что такое «бруствер». И уж точно они не могут вот так просто, возясь в грязи, решить задачу, над которой он бился три часа.

Я опустил глаза в пол, изображая смирение.

— Простите, Ваше Высочество, — прохрипел я, добавляя в голос простонародной сипотцы, но не теряя чувства собственного достоинства. — Задумался. Вспомнил, как мы в деревне камни по пруду пускали. Уж больно картинка ваша… схожая.

Он медленно встал из-за стола. Подошел ко мне. Вблизи он казался еще выше и нескладнее. Подросток, которого вытянули на дыбе роста, но забыли добавить мяса на кости.

— «Нежно класть»? — переспросил он, глядя на меня сверху вниз. — Семь градусов?

Я рискнул поднять взгляд. В его глазах не было гнева. Там плескалась безумная надежда утопающего, которому кинули круг.

— Так точно, — кивнул я. И, забывшись, добавил уже своим, нормальным, инженерным тоном: — Уменьшите угол возвышения. Поменяйте точку прицеливания. Рикошет — это не удар. Это скольжение. Как санки с горы. Вектор силы надо направлять вдоль поверхности, а не в неё.

Николай моргнул. Раз. Другой. Он переваривал информацию. Не только про баллистику. Он пытался осознать, кто перед ним.

— Вектор… — прошептал он, словно пробуя слово на вкус. — Ты сказал «вектор»?

Черт. Спалился. Сейчас (кстати, какой сейчас год? Николаю примерно лет 13–14, значит где-то 1810) слово «вектор» уже знали математики, но не крестьяне, чистящие камины.

Николай моргнул. Раз. Другой.Он переваривал информацию. Не только про баллистику. Он пытался осознать, кто перед ним.

— Вектор… — прошептал он, словно пробуя слово на вкус. — Ты сказал «вектор»?

Черт. Вот я и выдал себя. Хоть и фон Шталь, да инженер, но ведь сейчас я — оборванец с ведром. И такие слова, да еще с легким акцентом, вызывают вопросы.

— Так точно, Ваше Высочество, — я выпрямился, стряхивая угольную пыль с рукава, словно это был не грязный кафтан, а мундир. — Это… из немецкой науки слово. Нас в школах там учили, что всякая сила имеет свое направление. Вектор называется. Простите, вырвалось. Привычка.

Но он не купился. Я чувствовал это кожей. Этот мальчишка, которого муштровали лучшие умы империи, может, и плавал в физике, но идиотом не был. Он видел в моих словах не заученную фразу холопа, а знание, что не вязалось с истопником.

Он тряхнул головой, а затем метнулся к столу. Схватил циркуль, линейку. Начал что-то лихорадочно чертить, бормоча под нос:

— Семь градусов… Точка перед бруствером… Скольжение…

Прошла минута. Другая. Я закончил с камином и, пятясь, как краб, начал отступать к двери. Пока не поздно. Пока он в эйфории от решения задачи.

— Получилось!

Возглас был не царским. Это был вопль пацана, который прошел сложный уровень в игре.

— Получилось! Оно проходит! Оно накрывает весь равелин!

Он развернулся ко мне. Лицо его сияло. Усталость, страх, отпечаток Ламздорфовской линейки — всё исчезло. Сейчас передо мной был просто счастливый парень, у которого сошелся ответ.

— Эй! — окликнул он меня, когда я уже взялся за ручку двери.

Я замер.

— Ты… Поди сюда.

Приплыли.

Я подошел к столу, сжимая грязную ручку ведра. Стараясь не наступить на ковер.

Николай смотрел на меня уже иначе. С интересом исследователя, который нашел в куче навоза золотой самородок. Он перевел взгляд с моей перемазанной сажей физиономии на свои идеальные чертежи, потом обратно.

— Как тебя зовут?

— Максимом кличут, Ваше Высочество.

— Максим… — он постучал пером по губе, оставляя чернильную кляксу. — Ты ведь не просто камни в пруду мыл, Максим? Откуда ты знаешь про рикошеты? Про «энергию земли»?

— Жизнь учит, Ваше Высочество, — уклончиво ответил я. — А механика — она везде одинаковая. Что ядро, что камень, что… — я чуть не ляпнул «что пиксель на экране», — … что капля дождя. Законы божьи едины.

Николай хмыкнул. Впервые я увидел на его лице подобие живой, человеческой улыбки — чуть кривой, слегка недоверчивой, но настоящей.

— «Законы божьи»… — протянул он. — Ламздорф говорит, что закон божий — это палка. А ты говоришь — физика.

Он вдруг порывисто схватил со стола яблоко — зеленое, твердое, явно припасенное для ночного перекуса — и кинул мне.

— Держи. За… науку.

Я поймал яблоко грязно-черной рукой. Оно ярко светилось зеленым пятном на фоне угольной пыли.

— Благодарствую, — я склонил голову.

— И ступай, — он махнул рукой, снова склоняясь над картой, но уже с азартом, а не с обреченностью. — Пока никто не видел. А то скажут, что я с чернью баллистику обсуждаю. Засмеют.

— Могила, Ваше Высочество, — тихо сказал я.

Выходя за дверь, я услышал, как он бормочет:

— Семь градусов… Гениально. Просто гениально.

Я прикрыл тяжелую створку и привалился к стене в темном коридоре. Сердце колотилось как бешеный принтер. Я откусил яблоко — кислое, твердое, сводящее скулы. Вкуснее ничего в жизни не ел.

Первый контакт установлен. Система обнаружила новое устройство. Драйверы пока кривые, но коннект есть.

Посмотрев на огрызок в своей руке, я невольно усмехнулся в темноту.

— Ну что, генерал Ламздорф, — прошептал я. — Посмотрим, кто кого научит родину любить.