Государевъ совѣтникъ

Глава 19

Мы пришли к трёхэтажному доходному дому на углу переулка, название которого я не успел прочитать — фонаря естественно небыло, и темнота проглотила буквы. Мой провожатый нырнул в подворотню, и начал спускаться по скользким каменным ступеням в полуподвал. Дверь была низкой, обитой войлоком для тепла и звукоизоляции, и открывалась наружу — чтобы нельзя было высадить с разбега. Продуманная деталь.

Внутри было тесно и сыро. Единственный источник света — огарок свечи, воткнутый в горлышко бутылки. Он бросал на стены рваные жёлтые пятна, превращая помещение в декорацию к спектаклю по Достоевскому, хотя Фёдор Михайлович ещё даже не родился.

Глаза человека напротив меня горели нездоровым блеском, который обычно бывает у людей, решивших спасти Родину методом её полного уничтожения. Я знал этот типаж. В двадцать первом веке такие сидят в комментариях и призывают сбросить ядерную бомбу на соседний подъезд, потому что там громко слушают музыку. В девятнадцатом — они собираются в сырых подвалах при свечах и чертят планы дворцовых переворотов.

— Ну? — поторопил он. — Я жду.

Его палец постукивал по грубой бумаге, прямо по тому месту, где на схеме угадывались личные покои Императора. Тук. Тук. Тук. Звук напоминал тиканье часового механизма бомбы, к которой я, кажется, привязан скотчем.

Я медленно подошёл к столу. Главное — не суетиться. Если я сейчас начну лебезить, он меня раскусит. Этот человек, судя по выправке, привык командовать полком, а не кружком кройки и шитья. Он волк, и с ним нужно вести себя как вожак другой стаи, случайно забредший на чужую территорию.

— Карта дрянь, — бросил я небрежно, даже не пытаясь скрыть презрения.

Офицер дёрнулся, словно от пощёчины. Его брови сошлись на переносице.

— Что?

— Я говорю, схема ваша — говно, ваше благородие, — я ткнул пальцем в бумагу, намеренно запачкав её сажей с рукава. — Кто это рисовал? Пьяный писарь по памяти? Здесь нет половины переходов. Вот тут, — я указал на северное крыло, — три месяца как перегородку поставили. А здесь, у эрмитажного перехода, караул удвоили ещё на прошлой неделе.

Это был риск, но риск просчитанный. Я бил его информацией. Детализацией. Тем, чего у них, сидящих в этом крысином подвале, не было и быть не могло. Я продавал ему свою осведомлённость по самому высокому тарифу.

Офицер замер. Он смотрел на карту, потом на меня. В его глазах недоверие боролось с жадностью. Ему нужны были эти данные. Жизненно нужны.

— Откуда знаешь про перегородку? — тихо спросил он.

— Я её сам обходил, когда дрова таскал, — соврал я, не моргнув глазом. — Я ж теперь не просто у двери стою. Я внутри системы. Я воздух там грею, понимаешь? А тепло нужно всем. И солдатам в караулке, и лакеям в буфетной, и самому…

Я многозначительно замолчал, давая ему додумать.

Он клюнул. Медленно, как щука на блесну, но клюнул. Напряжение в его плечах чуть спало. Он расслабился.

— Значит, удвоили караул… — задумчиво протянул он. — Это плохо. Это усложняет задачу. А смена когда?

— В четыре утра. Самое сонное время. Но там теперь не просто солдаты. Офицер дежурит. Причём не из тех, что в карты режутся, а из «аракчеевских». Лютые. Муха не пролетит.

Я нёс полную отсебятину, мешая правду с вымыслом в пропорции один к трём, как плохой бармен мешает коктейли. Мне нужно было запугать его сложностью задачи. Заставить сомневаться. Перенести сроки. Если они решат действовать сегодня или завтра — мне конец.

— А сам… Он? — Офицер подался вперёд, и пламя свечи отразилось в его зрачках двумя крохотными пожарами. — Где спит? В парадной или в малой опочивальне?

Вот он, главный вопрос. Координаты цели.

У меня пересохло в горле. Если я скажу правду, я стану соучастником цареубийства. Если совру и они проверят — меня найдут в Неве с камнем на шее.

Нужно было дать ответ, который устроит всех, но ни к чему не приведёт.

— По-разному, — уклончиво ответил я. — Он, знаешь ли, тоже не дурак. Чует неладное. Бывает, свет в кабинете горит до рассвета. А бывает — темно, тихо, вроде и нет никого, а на самом деле…

— Что «на самом деле»? — его голос стал требовательным.

— А на самом деле он у брата часто сидит. У Николая Павловича.

Я ввёл в уравнение новую переменную. Николая. Это был щит. Никто в здравом уме не полезет убивать Императора в покои наследника (ну, почти наследника), где полно охраны и совсем другая логистика.

Офицер поморщился.

— К щенку ходит… Это неудобно. Там вход отдельный, подходы просматриваются.

— Вот и я говорю, — подхватил я, развивая успех. — Лезть сейчас — самоубийство. Охрана на взводе. Ламздорф лютует, ищет крамолу под каждой кроватью. Если сунетесь на этой неделе — положат всех в коридоре, даже пискнуть не успеете.

— Ты нас трусости учить вздумал, холоп? — вдруг вызверился он, ударив ладонью по столу. Свеча подпрыгнула. — Мы не за свои шкуры трясёмся! Россия гибнет! Тиран продаёт нас французам! А ты мне про охрану поёшь?

Ага. Идейный. Самый опасный вид. Ему плевать на логику, ему нужна жертва.

— Не трусости, ваше благородие, — я сделал лицо кирпичом. — А тактике. Вы ж военный человек, должны понимать. Штурм без рекогносцировки — это мясорубка. Я вам, как своему, говорю — не время сейчас. Надо выждать. Пусть успокоятся. Пусть бдительность притупится.

Он смотрел на меня сверлящим взглядом, пытаясь найти подвох. Я стоял смирно, изображая преданного делу (и, видимо, деньгам) агента. В голове крутилась только одна мысль: «Верь мне, идиот. Верь мне и отложи свои кинжалы хотя бы на месяц. Дай мне время закончить штуцер. Дай мне время предупредить, но так, чтобы не подставить свою шею».

— Выждать… — прошипел он. — Мы и так ждём слишком долго. Каждый день промедления — это позор.

Он резко встал и прошёлся по тесной каморке. Три шага туда, три обратно. Как зверь в клетке.

— Ладно, — бросил он, не глядя на меня. — Может, ты и прав. Если там всё так плотно, как ты поёшь… Рисковать я не имею права. Нам нужен верный шанс. Один удар — и всё кончено.

Я едва сдержал выдох облегчения. Сработало.

— Но ты, — он резко развернулся и ткнул в меня пальцем, — головой отвечаешь. Ты теперь наши глаза и уши. Будешь докладывать обо всем. Кто пришёл, кто ушёл, когда смена, когда Император в сортир ходит. Понял?

— Так точно, — гаркнул я, невольно выпрямляясь.

— И вот ещё что… — он подошёл вплотную. — Про схему ты прав. Дрянь схема. Нарисуешь новую. Подробную. Со всеми твоими «перегородками» и постами. Срок — три дня. Принесёшь сюда же. Петьке передашь, — он кивнул в сторону двери, за которой остался «Серый».

Три дня. Это вечность. За три дня можно успеть сбежать в Америку, изобрести пулемёт или умереть от простуды.

— Сделаю, — кивнул я. — Только бумага нужна. И карандаш. А то там с этим строго, каждую страницу считают.

Он сунул руку в карман сюртука и вытащил серебряный рубль. Бросил его на стол. Монета со звоном прокатилась по доскам и замерла, сверкая тусклым боком в свете свечи.

— Купишь. И вот ещё что… на, выпей. А то рожа у тебя слишком уж трезвая для того, кем ты прикидываешься.

Он достал из-под стола пыльную бутылку без этикетки и грубо плеснул мутную жидкость в кружку.

— Пей. За успех нашего дела.

Это была проверка. Отказ вызовет подозрение. Алкаш никогда бы не отказался от халявной выпивки.

Я взял кружку. Пахнуло сивухой так, что у меня заслезились глаза. Господи, как же они это пьют? Это же растворитель для краски, а не напиток.

— За матушку-Россию, — буркнул я и, зажмурившись, опрокинул содержимое в глотку.

Огненный шар прокатился по пищеводу, выжигая всё на своём пути, и взорвался в желудке маленькой атомной бомбой. Я закашлялся, вытирая губы рукавом. Эффект был мгновенный — в голове зашумело, ноги стали ватными. Зато аутентичность была соблюдена на сто процентов.

— Что еще узнал? Столько времени там пробыл!

Я начал говорить. Медленно, обстоятельно, с деталями, словно разматывал клубок спутанных ниток. Мне нужно было тянуть время, подбираясь к столу, и одновременно выглядеть убедительно, как продавец подержанных колесниц, втюхивающий хлам доверчивому патрицию. Я плел паутину из правды и лжи, смешивая реальные детали — расположение коридоров, которые знал как свои пять пальцев, скрип половиц в переходе, запах воска в предбаннике — с полной чушью о передвижениях Императора.

— Государь в ближайшие дни планирует выезд в Гатчину, — выдохнул я, понизив голос до заговорщицкого шепота. — Через Московскую заставу. С ним будет лишь малый конвой, человек пять, не больше. Он любит, знаешь ли, на рассвете, когда город еще спит и туман с Невы глаза застилает. Романтика, мать его…

Мой «наниматель» слушал, и я видел, как его зрачки расширяются, жадно глотая каждое слово. Пальцы его правой руки снова начали выбивать по столешнице нервную дробь, а кадык подрагивал при каждом глотательном движении, будто он пытался проглотить кусок сухого хлеба.

Я чувствовал его нетерпение. Жадность. Он годами ждал этого момента — той самой секунды, когда хаотичные обрывки информации сложатся в план, в дату, в час, в конкретную точку на карте, где можно будет нанести удар. Он был одержим этой идеей. Я видел эту одержимость в каждой глубокой морщине на его лице, в каждом нервном тике под глазом. Этот человек потерял всё: карьеру, положение при дворе, может быть, семью или имение. Александр в его глазах был не помазанником Божьим и не Благословенным, а отцеубийцей, узурпатором, укравшим трон у его благодетеля Павла. И теперь этот призрак прошлого сидел в сыром подвале, в двух верстах от Зимнего, и готовился свести счеты с историей.

Я сделал еще шаг. Расстояние сокращалось.

— Вот здесь, — я ткнул пальцем в его карту, подойдя вплотную к столу и нависая над ним, — Александр обычно проходит по северной галерее. Тут нет караульных после полуночи, пост снимают для пересменки. И дверь… дверь в сад закрывается только на один засов, старый, ржавый. Пнешь — и открыто.

Он наклонился ниже, почти касаясь носом бумаги, следя за моим пальцем, как кобра за дудочкой факира. Его лицо оказалось в тридцати сантиметрах от столешницы, шея открылась, напряженная и беззащитная.

В этот момент внутри меня что-то переключилось. Не мозг — мозг человека из двадцать первого века как раз орал благим матом: «Стой! Ты что творишь⁈ Это статья 105 УК РФ и четвертование по Соборному уложению!». Переключилось тело.

Тело холопа, дворового мужика, в которое меня забросило. Тело, привыкшее к грубой работе, к дракам стенка на стенку, к быстрым, злым движениям, к тому, что иногда в жизни нет времени на раздумья и рефлексию. Руки сработали быстрее логики.

Левая скользнула вперёд, хищно и точно. Я захватил его подбородок снизу, жестко вжимая пальцы в скулы, фиксируя голову в неестественном положении. Он даже не успел дернуться. В его глазах мелькнуло искреннее, детское удивление — мол, ты чего?

Правая ладонь легла на затылок, ощутив под пальцами жесткие, коротко стриженые волосы, похожие на проволоку.

Рывок.

Резкий, на излом, коротким вращательным движением.

Хруст. Сухой, негромкий, почти деликатный звук — так ломается сухая ветка березы в зимнем лесу, когда на нее наступаешь сапогом.

Тело обмякло мгновенно, словно кто-то перерезал нити марионетки или выдернул главную пружину из механизма. Он осел на стол тяжело, мешком, уткнувшись лицом в собственную карту Зимнего дворца, по иронии прямо в то место, где был нарисован кабинет Императора.

Свеча в бутылке мигнула от движения воздуха. Тени на стенах дернулись в испуганном танце и замерли, словно свидетельствуя преступление.

Я отшатнулся, разжимая руки. Меня трясло.

Я стоял над мертвым телом и дрожал, глядя на свои ладони. Я только что убил человека. Не в бою, не в компьютерной игре, не в фантазии. Я свернул шею живому существу.

В горле стоял ком, во рту пересохло, а сердце колотилось где-то в ушах, заглушая все звуки подвала. «Я убийца, — стучало в висках. — Я убийца». Но где-то на задворках сознания холодный голос рассудка уже шептал другое: «Ты не убийца. Ты ликвидатор угрозы. Ты защитил проект. Ты защитил Николая. Если бы ты вышел отсюда, он бы убил Императора. Или тебя. Или обоих».

Взгляд упал на карту. Чернила, отмечающие посты охраны, расплывались под щекой мертвеца, превращаясь в зловещее пятно.

Нужно уходить.

Я заставил себя сделать вдох, быстро огляделся осматривая помещение. На столе, рядом с остывающей рукой заговорщика, лежало то самое серебро — рубль, которым он пытался купить мою лояльность. И бутылка сивухи.

Машинально, повинуясь какому-то дикому инстинкту мародера, я сгреб монету в карман. Не ради наживы, а чтобы не оставлять улик. Потом схватил карту. Выдернул ее из-под головы мертвеца — тот качнулся, но не упал, оставшись сидеть в своей жуткой позе спящего часового.

Карту я сунул за пазуху. Это была не просто бумажка — это был компромат, список явок и паролей, план перехвата. Если она попадет к Ламздорфу или, не дай бог, к подельникам этого — мне конец. Ее нужно сжечь. В печи, в моем личном крематории для опасных тайн.

Тишина в подвале звенела, натянутая до предела, как струна скрипки перед тем, как лопнуть и хлестнуть по пальцам. Я слышал собственное дыхание — рваное, сиплое, будто только что пробежал спринт с полным рюкзаком серверного оборудования. Где-то в дальнем углу монотонно капала вода. Кап… кап… кап… Чертов метроном.

Мои руки висели вдоль тела плетьми. Я смотрел на них, пытаясь осознать, что эти ладони, привыкшие стучать по клавишам и держать стаканчик с латте, только что погасили жизнь. Нет, не я. Это сделало тело. Тот самый дворовый мужик, чью оболочку я занял. Существо, для которого свернуть шею курице к обеду или придушить в драке соперника было таким же бытовым навыком, как для меня — нажать Ctrl+Z. Вот только отмены действия здесь не предусмотрено.

Секунды утекали. За дверью, в темном коридоре, переминался с ноги на ногу мой провожатый. Наверняка уже начал нервничать. Сейчас докурит и решит заглянуть.

Я завертел головой, осматривая комнату. Свеча догорала, бросая пляшущие тени на остывающее лицо моего «нанимателя». Стол завален бумагами. Труп.

В углу — свалка хлама. Мешки, куча какого-то тряпья, моток веревки и — о чудо — кочерга. Чугунная, добротная, с загнутым крюком. Она стояла у холодной буржуйки, словно ждала своего выхода на бис.

Я перехватил кусок железа поудобнее. Холодный металл лег в ладонь, как влитой. Это вам не шпага с вензелями и не изящный стилет для дуэлей на рассвете. Это грубый, но убедительный аргумент, не требующий долгих дискуссий. Убивать второго мне не с руки. Лишний труп — лишние вопросы, а вот глубокий нокаут мне подойдет идеально.

Нужно действовать.

— Эй! — крикнул я, стараясь, чтобы голос звучал одновременно властно и нетерпеливо. — Сюда! Живо!

Скрип дверных петель прозвучал в тишине подвала как одиночный выстрел. Серый сунул голову в проем, щурясь с яркого (по местным меркам) света в наш полумрак. Он увидел фигуру за столом — «главный» сидел, уткнувшись носом в столешницу, вполне натурально изображая глубокую алкогольную отключку.

Провожатый шагнул внутрь. Правая нога переступила порог. Тело оказалось в «мертвой зоне», открыв незащищенный затылок.

Я шагнул из тени, вкладывая в удар вес всего тела.

В самый последний миг, когда металл уже рассекал воздух, спина Серого дернулась. Инстинкт? Или ветерок от моего замаха коснулся его шеи? Он не оглянулся — он просто резко, по-звериному ушел вниз и в сторону.

Кочерга со свистом рассекла пустоту в каком-то сантиметре от его уха, лишь чиркнула по плечу.

Черт!

Серый развернулся мгновенно, пружинисто и без лишней суеты. В его глазах не было страха, только холодный расчет и злость. Опытный. Явно не просто сторож, а из тех, кто привык, что в темных углах может ждать смерть.

Он бросился на меня молча, без крика.

Я попытался ударить снова, наотмашь, но он, гад, нырнул под руку. Жесткий удар кулаком прилетел мне в солнечное сплетение. Воздух со свистом вылетел из легких, перед глазами поплыли черные круги. Вторая его рука вцепилась мне в горло.

Мы повалились на грязный пол. Кочерга звякнула, отлетев в сторону.

Он был тяжелее. И, судя по хватке, сильнее. Пальцы у него были как стальные клещи, они вдавились в кадык, перекрывая кислород. Я захрипел, чувствуя, как в голове начинает гудеть набат. Он давил медленно, глядя мне прямо в глаза. Профессионально душил, сволочь.

Паника попыталась поднять голову, но я загнал ее пинком обратно. Не сейчас.

Моя рука шарила по полу в поисках хоть чего-то, пока вторая безуспешно пыталась разжать его захват. Пальцы наткнулись на что-то твердое. Обломок доски? Плевать.

Я ударил его этим куском дерева по предплечью, метя в локтевой нерв. Он зашипел сквозь зубы, хватка на секунду ослабла. Этого мига мне хватило.

Я рванулся, опрокидывая его на бок, и, не теряя ни секунды, вогнал большой палец ему в глазницу. Глубоко, до упора.

Грязно? Да. Не по-джентльменски? Плевать я хотел. Когда тебя убивают в подвале, кодекс чести можно использовать разве что как туалетную бумагу.

Серый заорал дурниной, отпуская мою шею и закрывая лицо руками.

Я откатился, вскочил на ноги, пошатываясь и жадно глотая затхлый воздух. Кочерга валялась рядом. Я подхватил ее.

Он пытался встать, мотая головой, из глаза текла слеза вперемешку с чем-то бурым.

— Лежать! — прохрипел я и опустил железяку ему на затылок.

Глухой, влажный звук удара.

Серый обмяк и уткнулся лицом в гнилые доски.

Я упал рядом на колени, прижав пальцы к его шее. Пульс есть, хоть и частит. Живой. Но голова будет раскалываться неделю, если вообще очнется без последствий.

Веревка. Та самая, из угла.

Пальцы двигались быстро, хотя и дрожали от адреналинового отката. Узлы вязал морские, надежные — спасибо юношескому увлечению парусным спортом, которое в прошлой жизни казалось бесполезным пижонством.

Руки за спину. Петля на запястья — затянуть до посинения, чтоб не выскользнул. Петля на щиколотки. Соединить их коротким перехватом, выгибая тело дугой — классическая «ласточка». Попытается дернуться — сам себя задушит или вывернет суставы.

Грязная тряпка, валявшаяся рядом, пошла в дело как кляп. Запихнул глубоко, не жалея. Сверху обмотал бечевкой вокруг головы, закрепил на затылке. Теперь он мог мычать сколько угодно — никто не услышит.

Я выпрямился, отирая ледяной пот со лба. Оглядел дело рук своих. Поморщился, потирая саднящее горло. Еле вырвался.

Два тела. Одно остывает за столом, второе сопит на полу.

Взгляд упал на стол, где на столе осталась стоять бутыль с сивухой. Она то мне и нужна.