Государевъ совѣтникъ

Глава 8

Систематизация — это наркотик. И я, кажется, подсадил на него будущего самодержца слишком плотно.

Николай менялся на глазах. Из его движений исчезала подростковая угловатость, заменяясь механической точностью автоматона. Он ходил по струнке, ел по часам, а учебную комнату превратил в филиал прусской казармы, где даже перья лежали строго параллельно краю стола.

В моей «черной тетради» он увидел не красоту вселенной, а идеальный алгоритм управления. Он хотел оцифровать хаос. Превратить живую жизнь в безупречный код без багов.

Это пугало. Я создавал не просвещенного монарха, а киборга-администратора.

Нужен был патч. Срочно. Мне нужно было показать ему, что наука — это не только сухие эпюры и давление пара в трубах. Что наука умеет быть красивой, иррациональной и… волшебной. Мне нужен был «вау-эффект». Спецэффекты. Графика на ультра-настройках.

План созрел, когда я натирал бронзовые ручки в аптекарском крыле дворца.

Здесь царствовал лейб-медик Яков Васильевич Виллие (или Джеймс Уайли, как его звали на родине в Шотландии). Человек серьезный, но, как все врачи того времени, любитель смешивать всё подряд в поисках панацеи.

Шкафы в его лаборатории ломились от склянок. Латынь на этикетках, запах камфоры, спирта и сушеных гадюк.

Пока помощник лекаря бегал за кипятком, я провел быструю инвентаризацию.

«Sulfur» — сера. Есть. Желтый порошок, пахнущий адом.

«Carbo» — уголь. Этого добра у меня в подвале завались.

«Nitras Kalii» — калиевая селитра. Основа основ.

Это был классический черный порох. Скучно. Громко, грязно, но скучно. Мне нужен был цвет. RGB-подсветка для императорской ночи.

Глаза скользнули по верхним полкам.

«Cuprum Sulfuricum» — медный купорос. Ярко-синие кристаллы. При горении дадут изумрудно-зеленый. Отлично.

«Strontium Carbonicum»… Опа. Стронций? Ах да, его открыли лет двадцать назад. Используют как лекарство от… да черт его знает от чего, тут и ртутью лечат. Но горит он густым, кроваво-красным пламенем.

Я действовал быстро, как вор в компьютерной RPG, у которого прокачана ловкость.

Щепотка того. Горсть сего. Завернуть в промасленные бумажки. Спрятать в рукав.

— Ты чего тут трешься, немец? — помощник лекаря вернулся с дымящимся чайником.

— Пыль, сударь, — я изобразил подобострастие. — Пыль — враг здоровья. Санитария-с.

— Иди отсюда, санитар, — буркнул он. — Нечего тут заразу разносить.

Я ушел, унося за пазухой маленький химический арсенал.

Вечер выдался тихим и морозным. Небо над Петербургом было черным и глубоким, как OLED-дисплей в выключенной комнате. Звезды — битые пиксели.

Мы встретились у развалин нашего снежного форта. Ламздорф сдержал слово: к крепости никто не подходил, и она стояла печальным памятником нашей пирровой победе. Караул, правда, сняли — морозить солдат ради воспитательных целей генералу надоело.

Николай пришел закутанный в шинель, хмурый.

— Зачем мы здесь, Максим? — спросил он, пиная ледяной ком. — Генерал запретил. Если узнает…

— Если узнает — скажем, что изучали ночное ориентирование, — отмахнулся я. — Но он не узнает. Мы спрячемся за угол. Пойдемте подальше, — предложил я и мы пошли в сторону флигеля. — Сегодня мы будем изучать не тактику. Сегодня у нас урок… магии.

Николай фыркнул.

— Магии не бывает. Ты сам писал. Есть только физика.

— А химия, Ваше Высочество? Химия — это искусство менять суть вещей. Превращать прах в свет.

Я расчистил ровную площадку на уцелевшем бруствере. Достал свои свертки. В неверном свете луны они выглядели как улики наркоторговца.

— Что это? — он подошел ближе, втягивая носом воздух.

— Ингредиенты. Вот это — уголь, душа огня. Это — сера, его ярость. А это… — я показал белесый порошок селитры, — … кислород, запертый в камне. Окислитель. Без него огонь задохнется.

Я начал смешивать компоненты в ступке, которую прихватил с кухни.

— Пропорции — это главное, — шептал я, чувствуя себя алхимиком. — Чуть больше угля — и будет просто пшик. Чуть больше селитры — и рванет так, что останемся без бровей.

Николай смотрел завороженно.

— А это? — он указал на синие кристаллы купороса.

— А это драйвер видеокарты, — усмехнулся я. — Добавка для цвета. Медь.

Я разделил смесь на две кучки. В одну добавил медь, в другую — порошок стронция. Тщательно перемешал. Потом набил составом две бумажные гильзы, скрученные заранее.

— Теперь, Ваше Высочество, внимание, — я воткнул гильзы в снег. — Знаете, почему железо твердое, а огонь горячий?

— Атомы движутся?

— Да. Но еще у атомов есть… скажем так, электроны. Маленькие спутники, которые летают вокруг ядра. Когда мы их нагреваем, они возбуждаются. Прыгают выше головы. А когда падают обратно — отдают лишнюю энергию в виде света. И у каждого металла — свой цвет. Своя нота в этой песне.

Я достал огниво.

— Готовы увидеть, как поют атомы меди?

Чирк. Искра упала на фитиль первой гильзы.

Секунда тишины. Шипение.

А потом мир взорвался цветом.

Это было не то желтое, коптящее пламя свечи, к которому привык девятнадцатый век. Это был яростный, неестественно яркий, изумрудно-зеленый столб огня. Он бил вверх на полметра, разбрасывая искры, окрашивая снег вокруг в призрачные, мертвенные тона. Тени от деревьев стали резкими, черными и пугающими.

Николай отшатнулся, закрывая глаза рукой, но тут же распахнул их.

— Зеленый… — прошептал он. — Господи, он же зеленый! Как трава! Как изумруд!

Пламя гудело, пожирая смесь. Дым пах не гарью, а чем-то металлическим, острым.

— А теперь — стронций.

Я поджег вторую.

Парк залило кроваво-алым светом. Словно открылись врата в преисподнюю, но преисподняя эта была прекрасна. Красный огонь плясал, отражаясь в расширенных зрачках Великого Князя. Снег стал розовым, лицо Николая — багровым, словно он стоял у жерла вулкана.

— Это невозможно… — он подошел вплотную к огню, не чувствуя жара. — Огонь не бывает таким. Это… это чудо.

— Это химия, Николай Павлович. Просто соли металлов. Никаких чудес. Строгий расчет.

Он стоял, глядя на догорающие огни, как завороженный. Зеленый уже погас, оставив на снегу черную проплешину, красный догорал, плюясь последними искрами.

Когда темнота вернулась, она показалась в сто раз плотнее, чем раньше. Перед глазами плыли цветные пятна.

Мы молчали. Слышно было только, как ветер шумит в верхушках елей.

Николай повернулся ко мне. Его лицо больше не было лицом администратора. Это было лицо ребёнка, который впервые увидел салют. В его глазах плескался чистый, незамутненный восторг. Броня, которую он так старательно наращивал последние дни, треснула.

— Красиво… — выдохнул он. И голос его дрогнул. — Максим, это было невероятно красиво.

— Наука умеет быть красивой, Ваше Высочество. Система — это не только серые стены и ровные линии. Это еще и фейерверк. Хаос, который мы упорядочили, чтобы он радовал глаз.

Он вдруг рассмеялся. Счастливо, звонко.

— Ламздорф бы умер от разрыва сердца! Он сказал бы, что зеленый огонь — это от дьявола!

— А мы знаем, что это от меди, — подхватил я.

Он схватил меня за рукав. Жест, немыслимый для этикета.

— Ещё! Максим, мы можем сделать ещё? Синий? Фиолетовый? А если… если запустить это в небо? Чтобы весь Петербург увидел? Чтобы… чтобы брат увидел, когда вернется?

Я улыбнулся в темноте. Лёд тронулся. Я разбудил в нем не просто технократа. Я разбудил в нем творца.

— Синего пока нет, — честно сказал я. — Нужен хлорид. Но мы найдем. Мы сделаем ракету, Ваше Высочество. Настоящую. Которая уйдет в зенит и раскроется огненным цветком.

— Ракету… — повторил он, пробуя слово на вкус. — Баллистика. Химия. Геометрия. Всё вместе.

Он посмотрел на черные пятна на снегу.

— Ты прав, Максим. Порядок — это скучно. Если в нем нет места для… вот этого.

Он сжал мой локоть.

— Спасибо. Я задыхался там, в кабинете. А сейчас… словно вдохнул чистого воздуха. Хоть он и воняет как у Виллие в кабинете.

Мы шли обратно к дворцу молча, как два заговорщика, совершивших удачное преступление против скуки.

Уже у дверей черного хода он обернулся.

— Знаешь, — сказал он серьезно. — Когда я вырасту… у меня будут самые лучшие фейерверки в мире. И самые лучшие инженеры. Я никому не дам их в обиду. Ни Ламздорфу, ни черту.

Я поклонился.

— А я прослежу, чтобы порох был сухим, Ваше Высочество.

Он исчез в проеме двери. А я остался стоять, глядя на звезды.

.

Весть о предстоящем визите Императора Александра I обрушилась на Зимний дворец как ударная волна, превращая упорядоченный, хоть и суровый быт в управляемый хаос на грани нервного срыва.

В моем времени так выглядит офис в пятницу вечером, когда падает продакшен, а генеральный директор уже заходит в лифт. Здесь же паника имела привкус накрахмаленного сукна, воска и животного ужаса.

Генерал Ламздорф, и без того невыносимый в обычные дни, превратился в берсерка с эполетами. Он метался по коридорам, хлеща воздух перчаткой, и орал на всех, кто попадался на пути — от лакеев до адъютантов. Его лицо по цвету напоминало перезрелую сливу и, казалось, вот-вот лопнет от давления.

— Пыль! Я вижу пыль на карнизе! — ревел он, тыча пальцем в безупречно чистый угол. — Выпороть! Всех выпороть! Если Государь увидит хоть пылинку, я из вас самих ковры сделаю!

Слуги драили паркет до зеркального блеска, натирая его мастикой с таким усердием, словно хотели протереть дыру в преисподнюю. Бронзовые ручки сияли так, что больно было смотреть. Повара на кухне работали в три смены, и запах жареного мяса, ванили и паники пропитал даже подвальные этажи, смешиваясь с привычным мне запахом угля.

Я наблюдал за этим безумием из своего угла у камина, сохраняя спокойствие системного администратора, который знает: сервер, конечно, дымится, но бэкапы сделаны, а фаервол настроен. Мне было даже немного жаль Ламздорфа. Садист и тиран, он сам до дрожи боялся Александра Благословенного, человека-сфинкса, чей мягкий взгляд мог отправить в ссылку быстрее, чем приказ Тайной канцелярии.

Николай же трясся. Не от холода — камины жарили как в аду, — а от страха, который вбил в него воспитатель. Для него старший брат был не родственником, а карающим божеством, Зевсом-Громовержцем, способным одним движением брови низвергнуть в Тартар.

Настоящая катастрофа разразилась за два часа до прибытия кортежа.

Я был в гардеробной, проверяя тягу, когда туда влетел Николай. Он был уже в парадном мундире — белоснежном лосином колете с красным воротником. Но лицо его было белее мундира.

— Максим… — прошептал он одними губами. — Я погиб.

Он поднял левую руку.

На обшлаге рукава, на девственно-белом сукне, расплывалось жирное, чернильное пятно размером с пятак.

— Как⁈ — только и смог спросить я.

— Я… я хотел поправить перо на столе… А Ламздорф заорал в коридоре… Я дернулся…

В комнату заглянул камердинер, увидел пятно, охнул и сполз по стенке, крестясь. Запасного парадного мундира не было — он был в починке после неудачной примерки на прошлой неделе. Это был провал. За такой вид на смотре Ламздорф просто убил бы мальчика. А потом и себя.

— Воды! — пискнул камердинер. — Спирту!

— Отставить спирт, — рявкнул я, мгновенно переключаясь в режим «кризис-менеджмент». — Спирт только закрепит пигмент. Разводья будут.

Николай смотрел на меня глазами приговоренного к расстрелу.

— Что делать, Максим? Срезать? Зашить?

— Химия, Ваше Высочество. Органическая химия.

Я метнулся к двери.

— Ждите здесь. Никого не пускать. Дышите глубже.

Я летел на кухню, перепрыгивая через ступеньки, расталкивая лакеев с подносами. Мне нужна была кислота.

— Щавель есть⁈ — гаркнул я на толстую повариху, которая месила тесто. — Или ревень⁈

— Чего? — она вытаращила глаза. — Ревень для пирогов маринованный… В кадушке.

Я схватил миску, зачерпнул маринада — мутной жижи, в которой плавали стебли. Там была щавелевая кислота. Природный пятновыводитель.

— Лимон⁈

— У буфетчика…

Я выхватил половинку лимона прямо из рук ошалевшего буфетчика, нарезавшего его для чая.

Обратно я бежал, смешивая ингредиенты в чашке на ходу. Щавелевая кислота плюс лимонная кислота. Плюс теплая вода.

В гардеробной Николай стоял, не шевелясь, словно статуя. Камердинер тихо выл в углу.

— Руку, — скомандовал я.

Я намочил чистую тряпицу в своем «зелье» и осторожно коснулся края пятна.

— Сейчас будет магия, — пробормотал я. — Окисление и обесцвечивание.

Я начал промакивать пятно, двигаясь от краев к центру. Чернила, стойкие орешковые чернила 19 века, начали бледнеть. Они становились фиолетовыми, потом сизыми, а потом исчезали, словно втянутые в ткань.

— Оно уходит… — выдохнул Николай. — Максим, оно уходит!

— Терпение. Не тереть, а промакивать. Иначе ворс поднимем.

Пять минут работы. Лоб покрылся испариной. Если испорчу сукно — мне конец.

Последняя точка исчезла. На белом рукаве осталось лишь влажное пятно.

— Теперь сушим.

Я подвел его к камину, держа руку на безопасном расстоянии, и начал интенсивно махать полотенцем, нагоняя горячий воздух. Сукно высохло. Пятна не было. Вообще.

Николай смотрел на свой рукав так, словно я только что превратил воду в вино.

— Ты колдун, — прошептал он.

— Я просто учил химию в школе, Ваше Высочество. А теперь — марш в строй. Император не любит ждать.

Александр I вошел во дворец так, как входит хозяин мира, немного утомленный этим фактом. Величественно. Красиво. С той неуловимой, скользящей улыбкой, которая ничего не обещает, но заставляет всех вокруг чувствовать себя ничтожествами.

Я наблюдал из дальнего угла зала, стараясь слиться с мраморной плитой. Александр был высок, статен, с рыжеватыми бакенбардами и голубыми глазами, в которых странным образом сочеталась мягкость бабушки Екатерины Великой и ледяное безумие отца Павла. Гремучая смесь. Обаятельный хищник.

Ламздорф вытянулся во фрунт так, что, казалось, у него сейчас лопнут позвонки. Он представил воспитанников, и голос его дрожал от подобострастия:

— Ваши Императорские Высочества… Успехи в науках… Нравственное воспитание…

Николай стоял бледный, но прямой как струна. Подбородок вздернут, руки по швам. Идеальный солдатик. Только я видел, как мелко дрожат его пальцы.

Император обошел строй братьев. Михаилу, младшему, задал пару дежурных вопросов по географии столиц. Тот отбарабанил заученное.

Александр улыбнулся, потрепал младшего по щеке и повернулся к Николаю. Его взгляд изменился. Стал цепким.

Ламздорф затаил дыхание. Сейчас будет экзамен.

— Скажи-ка, брат, — произнес Император ленивым, обманчиво мягким голосом. — Генерал Ламздорф хвалит твои успехи в тактике. Давай проверим. Вот тебе задача: неприятель занял высоту, фланги уперты в болота, в лоб — три батареи, обходного пути нет, а у тебя всего один батальон и четыре орудия. Что будешь делать?

Ламздорф довольно прикрыл глаза. Я знал, о чем он думает. Он сам подсказал Императору этот вопрос. Это была ловушка. Стандартный прусский устав предполагал здесь самоубийственную фронтальную атаку «на штык» с криком «Ура!». Любой другой ответ считался трусостью.

В зале повисла тишина. Николай молчал. Его взгляд остекленел. Он завис. Процессор перегрелся.

Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. «Ну же, Коля… Вспомни. Вспомни наш вечер со штуцером. Вспомни снеговиков. Лопата!»

Николай моргнул. Его взгляд на секунду метнулся в мою сторону — туда, где стоял я.

Он набрал воздуха в грудь.

— Я не буду атаковать в лоб, Ваше Величество, — отчеканил он. Голос дрогнул, но тут же окреп. В нем зазвенели те самые стальные нотки, которые мы ковали в мастерской. — Это приведет к напрасной гибели людей.

Ламздорф открыл рот. Глаза его полезли на лоб. Офицеры свиты переглянулись. Отказ от атаки?

— Ночью я выдвину саперов, — продолжал Николай, глядя прямо в глаза брату. — Прикажу рыть апроши и ложементы зигзагом, чтобы подойти на дистанцию картечного выстрела. Замаскирую свои четыре орудия в земляных укрытиях с бруствером. А пехоте прикажу вязать фашины из ивняка.

— Фашины? — переспросил Александр, и его дежурная улыбка сменилась искренним удивлением.

— Так точно. Чтобы пройти через болото. Пока артиллерия будет подавлять батареи из укрытия, я пущу егерей через топь по фашинам во фланг. Удар будет неожиданным. Лопата, Ваше Величество, сбережет солдат, а пушки сделают дело.

Тишина стала звенящей.

Ламздорф стоял пунцовый, хватая ртом воздух. Это был не его урок. Это была ересь. Но эта ересь звучала… умно.

Александр I молчал, разглядывая младшего брата так, словно впервые его видел. Потом он медленно кивнул.

— Фашины… Апроши… — задумчиво произнес он. — Кто тебя этому учил, Николай? Генерал Ламздорф?

Николай на секунду замешкался. Его взгляд снова — рефлекторно, бесконтрольно — метнулся в мою сторону.

— Я… читал, Ваше Величество. И размышлял.

Император проследил за его взглядом. Его голубые глаза скользнули по залу и остановились на темной нише, где стоял я в своем синем кафтане. Я не шевелился, но я чувствовал этот взгляд кожей. Как прицел снайпера.

— Читал, значит… — протянул Александр. — Хвалю. Умно. Нестандартно.

Он повернулся к Ламздорфу.

— Вы воспитали в нем интересное мышление, Матвей Иванович. Не ожидал.

Ламздорф поклонился, вытирая пот со лба.

— Рад стараться, Ваше Имп…

— Но сдается мне, — перебил его Александр, уже шагая прочь, — что методы ваши изменились. Весьма.

Вечером был парадный ужин. Я, разумеется, там не был, но слухи во дворце распространяются быстрее скорости света.

Александр I, прогуливаясь по галерее с флигель-адъютантом, остановился у окна и, глядя на заснеженную Неву, тихо спросил:

— Кто тот человек в синем кафтане, что стоял у восточной стены во время смотра?

Адъютант сверился с записной книжкой.

— Некий Максим фон Шталь, Ваше Величество. Числится смотрителем каминов и истопником. Утверждает, что инженер из Германии, документы украдены разбойниками.

Александр задумчиво побарабанил пальцами по стеклу.

— Инженер… Смотритель каминов… Любопытно. Николай смотрел на него, как на икону, когда отвечал про фашины. Присмотритесь к нему, князь. Очень внимательно присмотритесь.

В это же время в другом конце дворца Ламздорф пил коньяк стаканами, не чувствуя вкуса. Он тоже видел этот взгляд. И он, в отличие от Императора, понял всё сразу.

В его упорядоченном, жестоком мире появилась опухоль. Чужеродный элемент. Имя ему — Максим фон Шталь. Этот бродяга не просто учит мальчика ерунде. Он подрывает авторитет. Он ворует душу будущего Императора.

Ламздорф с хрустом раздавил в кулаке грецкий орех.

— Уничтожить, — прохрипел он в пустоту кабинета. — Раздавить. Вышвырнуть, как собаку.

Он еще не знал, как именно это сделает. Но он уже знал, что это будет не просто увольнение. Это будет казнь. Показательная казнь.

Я сидел в своей котельной, глядя на огонь, и чувствовал, как сгущаются тучи. Император заметил меня. Ламздорф возненавидел меня окончательно. Ставки выросли до небес.

Но рукав был чист. И Николай ответил про фашины.

— Раунд за нами, Коля, — прошептал я. — Но следующий бой будет без правил.

А где-то наверху, в своём кабинете Александр подписывал указ о формировании Лейб-гвардии Дворянской роты. Пора было выводить братьев из тепличных условий.

Ламздорф действовал не как солдат, а как придворный интриган — подло и расчетливо. Он не приказал выпороть просто так. Он решил меня просто уничтожить. Стереть.

Золотая табакерка с эмалью, принадлежавшая камергеру Нарышкину, пропала после обеда. Красивая вещица, дорогая. Скандал был громкий, но локальный.

Обыск начался как бы случайно. Прочесали лакейские, буфетную. А потом унтер-офицер с подозрительно бегающими глазками направился прямиком в мою клетушку в подвале.

— А ну-ка, немец, что у тебя там за трубой?

Я даже дернуться не успел. Он сунул руку в кучу ветоши и победно извлек сверкающий предмет.

— Ага! Попался, голубчик!

Меня скрутили мгновенно. Ударили под дых, заломили руки. Табакерка жгла мне глаза своим блеском. Это была классическая подстава. Настолько грубая, что становилось тошно.

Меня приволокли в канцелярию. За столом сидели двое офицеров внутренней стражи. Карл Иванович жался в углу, боясь поднять глаза. Он знал, что я не вор, но он также знал, чей это приказ.

Меня поставили на колени. Унизительно, грязно.

— Вор и есть, — лениво протянул старший офицер, ковыряя в зубах. — Дворянином прикидывался, а сам по карманам шарит. В рекруты его. Или на каторгу, если Нарышкин настоит.

— Дозвольте слово, — я поднял голову. Голос мой был хриплым, но спокойным. — Прошу проверить журнал караула.

Офицер удивленно поднял бровь.

— Журнал?

— Так точно. С полудня и до шести вечера я был в котельной северного крыла. Чинил колосник. Там был часовой, он делал записи. Я физически не мог быть в покоях Нарышкина.

— Ишь ты, грамотный… — усмехнулся офицер. — Журнал, говоришь? А может, ты подкупил часового? Или прокрался? Табакерка-то у тебя найдена. Факт налицо. А слова холопа против улики — пшик.

Я понял: это стена. Им не нужна правда. Им нужен приговор. Ламздорф все просчитал. Меня уничтожат тихо, по закону. И все мои дальнейшие доводы, которые я выстроил в свое железное оправдание их интересовать не будут.

В коридоре послышались тяжелые шаги. Дверь распахнулась с грохотом.

На пороге стоял Николай. Без мундира, в одной рубашке, расстегнутой на вороте. Он дышал тяжело, словно бежал. Глаза его метали молнии.

— Встать! — рявкнул он так, что офицеры подскочили, роняя стулья.

Это был голос не мальчика. Это был голос Романова.

Он подошел к столу, взял табакерку. Повертел в руках.

— Эту вещь, — произнес он ледяным тоном, глядя в глаза старшему офицеру, — я лично передал Максиму фон Шталю.

В комнате повисла тишина. Офицер побледнел.

— Ваше… Ваше Высочество? Но… она же пропала…

— У нее сломался музыкальный механизм, — Николай лгал вдохновенно, жестко, конструируя реальность на ходу. — Я просил его отнести ее часовщику Кюхельбекеру. Видимо, он не успел. А вы… вы смеете обвинять моего доверенного человека в краже?

Офицеры стояли ни живы ни мертвы. Обвинить Великого Князя во лжи? Это конец карьеры. Ссылка.

В дверях появился Ламздорф. Он был багровым от ярости. Он все слышал.

— Николай Павлович, — прошипел он. — Вы покрываете вора. Это недостойно…

Николай медленно повернулся к своему воспитателю. Он подошел к нему вплотную. Сейчас он казался выше генерала.

— Генерал, — тихо сказал он, но так, что слышали все. — Я недавно узнал, какие тосты вы поднимаете в своем кабинете, когда выпьете лишнего. И что вы говорите про «плешивого щеголя»… То есть про моего брата, Императора.

Ламздорф отшатнулся, словно получил пощечину. Лицо его стало серым. Это был удар ниже пояса. Если эти слова дойдут до Александра — это государственная измена. Сибирь.

— Вы же не хотите, генерал, чтобы я вспомнил эти слова при посторонних? — добил его Николай.

Ламздорф молчал. Он понял, что проиграл. Мальчик вырос. И у него появились зубы.

— Отпустить, — выдавил генерал, не глядя на меня. — Дело закрыть. Недоразумение.

Николай кивнул мне.

— Идем, Максим…

Мы вышли из канцелярии. Я чувствовал спиной взгляды — испуганные, уважительные. Но главное — я был жив. И свободен.

Когда мы отошли достаточно далеко, я тихо сказал:

— Спасибо, Ваше Высочество. Вы рисковали всем.

Он посмотрел на меня. В его глазах уже не было того льда. Там была усталость и… надежда.

— Ты моя армия, Максим. А полководец свою армию не бросает. И еще… — он криво усмехнулся. — Я соврал. И про тосты тоже. Я ничего не знаю. Но я знал, что он испугается.

Я поперхнулся воздухом.

— Блеф?

— Ты же сам учил. Асимметричный ответ.

Я посмотрел на этого четырнадцатилетнего стратега и понял: мы победим. Не можем не победить.