Государевъ совѣтникъ

Глава 13

Я не мог сказать правду. Попаданец из XXI века — это диагноз, а не объяснение.

Но и врать дальше было нельзя. Врать человеку, который видит тебя насквозь — это самоубийство. Это оскорбление интеллекта.

Я должен был пройти по лезвию бритвы. Между безумной правдой и опасной ложью.

Я глубоко вздохнул, собирая остатки самообладания. Я вспомнил Николая. Вспомнил его слезы и нашу клятву. Я вспомнил чертеж пули Минье, который лежал у меня за пазухой.

Мне нечего терять. Вообще нечего.

— Я тот, кто я есть, Ваше Величество, — произнес я наконец. Я выбирал каждое слово, как сапер выбирает, какой провод перерезать на бомбе: синий или красный.

Я поднял глаза и посмотрел прямо на Императора. Без вызова, конечно, но и без страха.

— Откуда я пришел — не имеет значения. Ваша канцелярия может искать меня хоть в Пруссии, хоть на Луне. Вы меня там не найдете. Потому что прошлое — это дым.

Александр молчал, не моргая.

— Имеет значение только то, что я могу дать, — твердо сказал я. — Вашему брату. И вашей Империи.

Я сделал паузу.

— Я могу дать вам будущее, Ваше Величество. Технологии. Знания. Силу. То, чего нет у ваших врагов. Вы ищете во мне шпиона, а я предлагаю вам союзника.

Александр медленно откинулся на спинку кресла. Он смотрел на меня, и в его глазах «Сфинкса» впервые за этот разговор промелькнуло что-то похожее на… уважение? Или азарт?

— Будущее… — тихо повторил он. — Смелое заявление для человека без имени.

Тишина длилась семнадцать секунд.

Я считал. Привычка из прошлой жизни, когда сервер перезагружается после критического обновления, и ты смотришь на мигающий курсор, гадая: поднимется или придется ехать в дата-центр посреди ночи? Один удар сердца — секунда. Тум-тум.

Александр встал. Он прошелся к высокому окну, выходящему на Дворцовую площадь. Там, внизу, крошечные и игрушечные, маршировали солдаты караула, чеканя шаг по припорошенной снегом брусчатке. Император смотрел на них, но видел, кажется, что-то совсем иное.

— Мне донесли, что генерал Ламздорф организовал подлог с табакеркой, — произнес он вдруг. Голос звучал негромко, словно он размышлял вслух, не обращаясь ни к кому конкретно. Он не обернулся, и я видел только его профиль и идеально прямую спину.

Внутри у меня все сжалось. Он знает. Черт возьми, он знает даже такие мелочи.

— Мне донесли, что на тебя «случайно» чуть не упала балка, — продолжил он тем же ровным тоном, от которого мороз продирал по коже сильнее, чем от сквозняков в моем подвале. — Весьма… своевременная строительная неудача, не находишь?

Я молчал. Что тут скажешь? Комментировать действия генерал-адъютанта в присутствии Императора — это как обсуждать баги в коде с генеральным директором, который сам этот код и писал.

Александр помолчал еще секунду, барабаня пальцами по подоконнику.

— А также мне донесли, что мой брат Николай впервые за четыре года воспитания продемонстрировал самостоятельное мышление, — он наконец повернулся ко мне. — Причем не абы какое, а инженерное. Практическое и полезное.

На его лице появилась улыбка. Не та дипломатическая маска, которую я видел на портретах и гравюрах в учебниках истории. Это была человеческая улыбка. Чуть усталая, чуть грустная, какая бывает у опытного хирурга, который только что поставил верный, но сложный диагноз, и теперь гадает: вытянет больной терапию или нет?

Он шагнул ко мне. Медленно, сокращая дистанцию, вторгаясь в мое личное пространство. Запах дорогого табака и какой-то едва уловимой парфюмерии стал сильнее.

— Мне плевать, кто ты, фон Шталь — или как тебя на самом деле зовут, — произнес он почти шепотом. Так говорят с сообщником перед ограблением банка. — Шпион? Ты слишком глуп для шпиона — шпион не привлекает к себе внимания, не чинит печи и не лезет в воспитатели к Великим князьям. Масон? Масоны, конечно, любят циркуль и молоток, но они не марают руки сажей. Беглый каторжник?

Он хмыкнул, оглядывая меня с ног до головы, зацепившись взглядом за мои руки — грубые, с въевшейся в поры угольной пылью, которую не брало никакое мыло.

— Каторжники не говорят на трех языках с безупречной грамматикой, мой друг. И уж точно не разбираются в физике твердых тел лучше моих академиков.

Я сидел, боясь вдохнуть лишний раз. Он разделал меня. Просто и безжалостно. Все мои легенды, все мои попытки создать видимость — всё полетело в корзину.

— Я не знаю, откуда ты взялся, — продолжил он, глядя мне прямо в глаза. Взглядом, который нельзя выдержать, но и отвести невозможно. — Но я вижу, что ты делаешь с моим братом. И мне это нравится. Впервые за годы Николай перестал бояться. Он начал думать. Он начал… строить.

Он сделал паузу, и его лицо на миг стало жестким.

— Это дорогого стоит, Максим. Дороже, чем золотая табакерка Нарышкина. Дороже, чем спокойствие Ламздорфа.

Меня накрыло. Как цунами. Это был не страх. Это было колоссальное облегчение. Меня не убьют. Меня не сошлют. Меня… поняли?

Я ждал расстрельной статьи, а получил помилование.

Александр вернулся к столу. Он взял гусиное перо, обмакнул его в чернильницу и начал писать. Скрип пера по бумаге в тишине кабинета казался оглушительным.

— Вот что будет, — сказал он, не поднимая головы. — Ты переберешься из подвала. Хватит с меня этой романтики. Получишь комнату при флигеле, нормальное жалование и статус личного помощника Николая по учебной части. Официально — механика и инженерное дело. Грамоту подготовят в канцелярии к утру.

Я моргнул. Что? Личный помощник? Это же… легализация. Полная и безоговорочная.

— Ламздорф получит указание не чинить тебе препятствий, — продолжил Император, ставя размашистую подпись. — Я найду слова, чтобы объяснить ему новую диспозицию.

Он поднял глаза и протянул мне листок. Маленький клочок плотной бумаги с несколькими строчками.

— Если будет чинить — пишешь мне лично, вот по этому адресу.

Я машинально взял листок. Пальцы Александра на мгновение задержались, не отпуская бумагу. Его лицо изменилось. Улыбка исчезла, словно её стерли ластиком. Голос упал на несколько градусов, превратившись из бархата в холодную сталь клинка.

— Но запомни, фон Шталь. Я даю тебе шанс только потому, что вижу пользу. Если польза кончится — кончишься и ты.

У меня перехватило дыхание. Вот он, тот самый Александр. Благословенный и Жестокий.

— Не Ламздорф тебя уберет — я, — прочеканил он каждое слово. — И это будет тихо. Быстро. И окончательно. Никаких падающих балок. Просто ты исчезнешь, как будто тебя никогда и не было. Мы поняли друг друга?

В горле пересохло. Я сглотнул, чувствуя, как дергается кадык.

— Поняли, Ваше Величество, — выдохнул я. — Абсолютно.

Я поклонился. Не так, как кланяется холоп, ломая шапку. Я поклонился с достоинством, как кланяется наемник, заключивший самый выгодный и самый опасный контракт в своей жизни.

Александр кивнул, теряя ко мне интерес. Он снова стал Императором, у которого дел по горло, а тут какие-то истопники.

— Ступай.

Я вышел из кабинета на негнущихся ногах. Адъютант за дверью покосился на меня с удивлением — видимо, ожидал, что меня выведут под конвоем.

Я шел по бесконечному коридору Зимнего дворца. В кармане, прижатом к бедру, жгла ладонь бумажка с секретным адресом. Это была не просто страховка. Это был прямой канал связи с верховной властью.

В голове звенела, перекрывая шум крови в ушах, одна единственная, пронзительная и оглушительная мысль: «Я только что получил доступ к системе. Пароль администратора. Полный карт-бланш».

Бумага имеет свой вес. И я сейчас не про граммы на квадратный метр, а про ту кинетическую энергию, которой обладает лист веленевой бумаги, украшенный размашистой подписью «Александр» и припечатанный красным воском.

Этот документ лег на полированный стол генерала Ламздорфа не как письмо, а как лезвие гильотины, опускающееся на шею осужденного. С тем особым звуком, с которым закрывается крышка гроба над чьими-то амбициями.

Я стоял у двери, стараясь слиться с косяком, и наблюдал за физиономией генерала. Это было шоу, достойное билетов в первый ряд. Матвей Иванович читал текст. Потом перечитывал. Его глаза бегали по строчкам, словно он пытался найти там скрытый шифр или приписку «шутка».

С каждым проходом каретки его взгляда цветовая гамма его лица менялась. Сначала оно налилось густым, свекольным багровеем — стадия гнева. Затем, когда смысл слов «оказывать всяческое содействие» и «личная ответственность» дошел до подкорки, багровый сменился нездоровой синевой венозного застоя. И, наконец, когда он осознал, что его власть над «истопником» аннулирована высшей инстанцией, лицо приобрело оттенок мокрого асфальта. Мертвенно-серый.

Он медленно оторвал взгляд от бумаги. В его глазах была пустота человека, у которого только что отформатировали жесткий диск со всеми наработками за десять лет.

— Вы свободны, — прохрипел он, не глядя на меня. — Ступайте. Распоряжения… будут даны.

Я не стал злорадствовать. Я не стал улыбаться или говорить «я же говорил». Я просто четко, по-военному развернулся через левое плечо.

— Слушаюсь, Ваше Превосходительство.

Выходя из кабинета, я чувствовал спиной, как он сверлит меня взглядом. Но теперь этот взгляд был безопасен. У змеи вырвали ядовитые зубы. Теперь она могла только шипеть.

Моя новая локация разительно отличалась от предыдущего места пребывания.

Хозяйственный флигель — это, конечно, не Зимний дворец в его парадном понимании. Здесь не было позолоты на карнизах, наборного паркета, который нужно натирать мастикой до обморока, и зеркал в венецианских рамах. Но здесь было кое-что получше.

Здесь был человеческий быт.

Комната, которую мне выделили, располагалась на первом этаже, в торце коридора. Небольшая, с чисто выбеленными стенами. В углу стояла печь — не огромный монстр, которого нужно кормить углем круглосуточно, а аккуратная «голландка» с изразцами. Стол из прочного дуба, жесткий стул, кровать не с соломенным тюфяком, а с нормальной периной.

Но главным артефактом в этом инвентаре была дверь.

Точнее, то, что было врезано в эту дверь.

Замок.

Я стоял в тишине коридора и держал в руке холодный железный ключ. Простой, грубой ковки, с бородкой, похожей на пиксельную графику.

В двадцать первом веке мы не ценим приватность. Мы привыкли, что у нас есть своя квартира, своя комната, или хотя бы свой угол в коворкинге. Мы привыкли закрывать дверь туалета на щеколду. Здесь, в мире, где слуги спят вповалку в людской, а господа живут под вечным присмотром камердинеров, понятие «личное пространство» отсутствовало как класс. Оно было роскошью, доступной лишь избранным.

Я вставил ключ в скважину. Металл скрежетнул о металл — звук сладчайший, как мелодия запуска Windows 95. Поворот. Щелк. Язычок замка ушел в паз. Еще поворот. Двойной оборот.

Я был внутри. Я был один. И никто — ни Ламздорф, ни Савва, ни даже сам черт — не мог войти сюда без моего разрешения.

Я прислонился спиной к двери и сполз по ней на пол.

Это было невероятное ощущение. Ощущение защищенного периметра. Мой личный файрвол. Впервые за месяцы я мог расслабить плечи. Мог выдохнуть. Мог просто закрыть глаза и знать, что через секунду меня не пнут, не позовут таскать дрова и не обвинят в краже табакерки.

В этой тишине пахло сухим деревом, немного пылью и — самую малость — свободой. Она была на вкус как холодная вода после марафона.

Но главным моим достижением была не спальня. Главным был мой новый офис.

Сразу за стеной моей комнаты, с отдельным входом с улицы (что было критически важно для логистики), располагалось помещение бывшего каретного сарая. Раньше здесь хранили старые дрожки и сбрую. Теперь же мы с Николаем, получив «добро» (или, скорее, высочайшее попустительство) от Александра, переоборудовали это пространство в «Класс практической механики».

Название придумал я. Звучало солидно, по-ученому и достаточно скучно, чтобы не привлекать лишнего внимания придворных дам. Для них механика — это что-то грязное и шумное. Для нас же это была лаборатория Тони Старка на минималках.

Николай дал команду и подсобные рабочие вынесли хлам. Вымели вековую паутину. Карл Иванович, скрипя зубами, но боясь ослушаться высочайшего предписания, выделил плотников, которые сколотили нам два мощных верстака.

— Вот здесь, — Николай ходил по пустому пока помещению, размахивая руками, как мельница. — Здесь мы поставим тиски. Большие, слесарные.

— А тут, — добавил я, — будет станок по обработке дерева.

Он был похож на игрока, который только что открыл новый уровень и теперь с восторгом исследует карту, собирая лут.

Его мундир — тот самый, парадный, с эполетами — висел на гвозде у входа. Он щеголял в простой холщовой рубахе и кожаном фартуке, который я взял у шорника. И этот фартук шел ему куда больше, чем золотое шитье.

В этом сарае происходила магия, которую не могло бы создать ни одно заклинание. Магия «разблокированного контента».

Николай подходил к новому верстаку, проводил ладонью по шершавой, пахнущей смолой доске, и его лицо менялось. Исчезала маска наследника. Исчезал тот затравленный взгляд, который я видел на плацу. Появлялось что-то совсем другое.

Он взял в руки стамеску. Простой инструмент. Железо и дерево.

— Она честная, — вдруг сказал он, разглядывая лезвие.

— Кто, Ваше Высочество?

— Стамеска. И молоток. И пила. Понимаешь, Максим… — он поднял на меня глаза, в которых светилась какая-то новая, взрослая мудрость. — Они не врут. Если я ударю криво — гвоздь согнется. И ему плевать, что я Великий Князь. Ему плевать на мой титул, на моих предков и на то, что обо мне думает Ламздорф. Он просто гнется, потому что направление силы было неправильным.

Я кивнул, опираясь на метлу.

— Физика демократична, Николай Павлович. Законы Ньютона едины для императора и для крепостного. Гравитация не берет взяток и не кланяется чинам.

Он усмехнулся. Широко, искренне.

— Это… легче. Здесь дышать легче, Максим. Во дворце… там все зыбкое. Улыбаются, а в кармане шиш держат. Говорят одно, думают другое. А здесь — железо. Оно твердое. Если сломалось — значит, ты ошибся. Исправь и будет работать. Все просто.

Он повернулся к груде металла, которую мы свалили в углу.

— Это как… как будто я раньше видел мир через мутное стекло. А теперь его протерли.

Это был эффект погружения. Он впервые чувствовал, что своими руками может менять реальность. Не подписывать указы, которые когда-то там кто-то исполнит, а взять кусок бесформенного металла и превратить его в деталь. Прямо сейчас. Здесь и сейчас.

Разумеется, система сопротивлялась. Ламздорф не мог просто так сдаться. Его бюрократическая машина, лишенная права на лобовую атаку, перешла к тактике партизанской войны и мелкого фола.

Я называл это «спам-фильтром».

Заявка на дрова для печи? «Потерялась» в канцелярии гофмаршала. Пришлось идти самому, улыбаться писарю.

Запрос на инструменты из арсенала? «Требуется дополнительное согласование».

Пропуск для Ерофея, чтобы тот помог нам с переносом тяжестей? «Не положено посторонним в княжеском флигеле».

Ламздорф гадил. Мелко, изобретательно, с педантичностью обиженного бухгалтера. Он задерживал поставки масла. Он присылал смотрителей, чтоб те убедились в безопасности работ.

— Опять… — Николай сжимал кулаки, когда очередной лакей с постной рожей сообщал, что «дерево не подвезли, ибо лошади заняты». — Он издевается! Он специально! Я пойду к брату!

— Спокойно, — осаживал я его, вытирая руки ветошью. — Не тратьте ману на мобов первого уровня, Николай Павлович.

— Что?

— Энергию, говорю, не тратьте. Генерал сейчас как та моська, что лает на слона. Шума много, а укусить не может. Нужно просто игнорировать. Нет угля или дров? Возьмем из моей котельной, я в ведрах да в корзинах притащу. Нет дерева? Разберем старую оградку в саду, она все равно покосилась.

Я учил его главному навыку любого выживальщика (и любого айтишника в крупной корпорации): обходить блокировки. Искать варианты. Если дверь закрыта — лезь в окно. Если окно заколочено — проломи пол.

— Смотрите на это как на тренировку логистики, — говорил я, Николаю, который присутствовал при «мародерке», когда мы с Ерофеем тащили украденные (экспроприированные!) доски задними дворами, чтобы не попасться на глаза дежурному офицеру. — На войне тоже не всегда подвезут снаряды вовремя. Интендант может провороваться, мост может рухнуть. Командир должен уметь воевать тем, что есть под рукой.

И Николай учился находить нестандартные решения. Он давал мелкие поручения конюхам, командно гаркал на стражу, с улыбкой врывался на кухню. Ламздорф, сам того не желая, закалял его характер куда лучше, чем палочной муштрой. Он создавал сопротивление, а мышцы, как известно, растут только под нагрузкой.

Каждая маленькая победа над бюрократией, каждая выточенная деталь, каждый удачный опыт вызывали у Николая прилив энтузиазма, который перекрывал весь негатив от дворцовых интриг.

Мы строили не просто механизмы. Мы строили его личность. По кирпичику, по шестеренке.

И я видел, как в этом сарае, среди пыли и стука молотков, рождается Николай Инженер. Человек, для которого Империя станет не просто картой на столе, а огромным, сложным, но постижимым механизмом, который можно и нужно наладить.