Государевъ совѣтникъ

Глава 18

Поздний вечер в нашей мастерской давно перестал быть чем-то необычным, превратившись в своеобразный ритуал. Это было мое время. Мое личное, неприкосновенное пространство, отвоеванное у дворцового этикета и бесконечной суеты. Единственные часы в сутках, когда я мог с чистой совестью снять маску «герра Максима фон Шталя», перестать играть роль напыщенного прусского инженера и просто побыть наедине с собой — тем самым айтишником из 2026 года, который до сих пор вздрагивал, вспоминая, что в туалет нужно бегать через двор, рискуя отморозить самое ценное, а вместо горячего душа у меня есть только ведро, ковш и закаливание по методу Порфирия Иванова, будь он неладен.

Кузьма, уставший махать напильником, ушел спать час назад, оставив после себя густой дух махорки. Николай был на вечерней молитве — замаливал грехи механики перед сном, укрепляя наш новообретенный союз с Небом. Тишина в «Классе практической механики» стояла такая плотная, что я слышал, как где-то в стене скребется мышь. Судя по звуку, она точила зуб конкретно на наши чертежи ударно-спускового механизма.

Я сидел над схемой, пытаясь решить инженерный ребус: как совместить в одном узле надежность старого доброго кремневого замка, который не боится грязи, с простотой обслуживания, доступной даже рекруту из глухой деревни. Грифель шуршал по бумаге, свеча горела ровно, и я почти вошел в состояние потока, когда реальность решила постучаться.

Стук раздался около десяти вечера.

Это был не тот настойчивый, хозяйский грохот, которым иногда баловал нас Ламздорф, являясь с внезапной инспекцией поиска крамолы. И не дробь ладонью, с какой влетал Николай, ошарашенный очередной идеей. Стук был странный. Вопросительный.

Три коротких, сухих удара костяшками. Тук-тук-тук. Пауза. И еще один, контрольный. Тук.

Словно человек за дверью сам не был уверен, что хочет быть здесь, и благородно давал мне шанс притвориться ветошью.

Я отложил карандаш, смахнув стружку с рукава, и подошел к двери. Сердце почему-то сбилось с ритма, хотя причин для паники вроде бы не было. Я отодвинул засов.

На пороге, переминаясь с ноги на ногу и пуская пар изо рта, стоял Егор — один из ночных привратников парадного входа. Мужик немолодой, с рябым, словно побитым шрапнелью лицом и въевшейся привычкой шмыгать носом каждые пять секунд. Этот звук в ночной тишине работал как метроном, отсчитывая последние мгновения моего спокойствия.

— Герр Максим, — он снял шапку и принялся мять ее в грубых пальцах. — Там это… вас спрашивают. У ворот.

Я моргнул, пытаясь переварить информацию.

Меня. Спрашивают. У ворот. Снаружи.

Несколько простых слов, а эффект — как от удара обухом по темечку. Кто, черт возьми, может меня спрашивать⁈

В этом городе у меня нет знакомых. В этом веке у меня нет знакомых! Я — фантом, ошибка в матрице, цифровой призрак, записанный на чужой биологический носитель. Единственные люди, знающие о моем существовании как личности, находятся внутри этих стен: Николай, Кузьма, Карл Иванович, ну и Ламздорф со своей неутолимой жаждой моей крови. Остальной мир считает меня либо эксцентричным немцем, либо просто мебелью.

— Кто? — спросил я.

Я старался, чтобы голос звучал равнодушно-скучающе, но внутри уже запустился аварийный протокол. Красные лампочки мигали по всему периметру нервной системы, требуя немедленной эвакуации.

Егор пожал плечами, снова шмыгнув свои носом-метрономом.

— Да мужик какой-то. Не из наших. Не дворцовый. Сказал, мол: «Позовите Макса из псарни». Ну, я и смекнул, что это вы, может. Других Максов-то у нас нету, одни Иваны да Василии.

«Макса из псарни».

Земля качнулась у меня под ногами.

Не «герра фон Шталя». Не «смотрителя каминов». А «Макса из псарни». Неужели это и вправду было имя моего тела? Имя того пропойцы-холопа, в чьей шкуре я очнулся в первый день. Того, кто валялся в соломе, вонял перегаром и чье прошлое для меня было таким же темным пятном, как обратная сторона Луны. Быть такого не может. Имя уж очень не распространенное. Значит, кто-то навел обо мне справки.

Я построил свою легенду прусского инженера на руинах личности. Я стер того бедолагу и заменил его собой, отмыл, научил говорить по-французски и чертить эвольвенты. Я был уверен, что он — никто. Пустое место. Перекати-поле без роду и племени.

Но у пустого места, оказывается, были знакомые.

— Спасибо, — бросил я Егору.

Я вернулся в мастерскую. Движения стали резкими и дерганными. Закрыть чертежи в тайник под половицей — это уже рефлекс, доведенный до автоматизма за месяцы жизни под прицелом. Загасить свечу. Накинуть кафтан. Проверить, заперта ли дверь на оба оборота.

Выходя в стылую ночь, я чувствовал, как липкий холодок страха ползет по спине. Мозг работал в режиме форсажа, прокручивая варианты один хуже другого.

Кто мог знать прежнего «Макса»? Собутыльник, которому тот задолжал штоф водки? Дальний родственник из деревни, приехавший просить денег? Кредитор? Или кто-то куда более опасный? Может, этот «Макс» был беглым каторжником, а не просто пьяницей? Или, не дай бог, замешан в каком-нибудь криминале, за который в 1810 году рвут ноздри?

Я шел за сгорбленной спиной Егора по темному двору, хрустя снегом, и только на полпути к воротам меня накрыло осознание, от которого я едва не споткнулся.

Это был мой первый выход.

Первый раз за все эти месяцы я покидал охраняемый периметр. Я был как заключенный, который так привык к уютным стенам своей камеры-люкс, что забыл о существовании огромного, враждебного мира снаружи. Там, за воротами, не действовала защита Императора. Там не было Николая с его титулом. Там была только ночь, Петербург и неизвестность, которая, судя по всему, явилась по мою душу.

Город за воротами Зимнего встретил меня пощёчиной ледяного ветра с Невы и неистребимой вонью большого города начала девятнадцатого века, где канализация — понятие скорее философское, чем инженерное. Факелы у парадного входа бросали рваные пятна света на мостовую, превращая каждую тень в потенциального убийцу. Я прищурился, пытаясь разглядеть посетителя. Мужик стоял чуть в стороне от караульного, у каменного столба ограды, и переминался с ноги на ногу, засунув руки в рукава армяка. Среднего роста, неприметный, словно специально созданный для того, чтобы его не запоминали. Одет не бедно и не богато — серый армяк, стоптанные сапоги, бараний треух, надвинутый на брови. Из тех людей, что растворяются в любой толпе, как сахар в кипятке.

Увидев меня, он не бросился навстречу, не окликнул. Он просто кивнул. Коротко. В сторону. Мол, отойдём, разговор не для чужих ушей. Жест человека, привыкшего к конспирации. Я последовал за ним, на ходу анализируя: походка ровная, военная, чуть враскачку — бывший строевой? Спина прямая, несмотря на попытку выглядеть сутулым. Руки, мелькнувшие из рукавов, — не крестьянские: нет той узловатой грубости, что отличает пахаря от горожанина, но и не холёные дворянские. Отставной унтер? Денщик? Мы свернули за угол, в проулок между флигелем и конюшенным двором, где тень от стены была густой, как дёготь. Здесь нас не видно ни из окон, ни от караула. Идеальный выбор точки рандеву.

Мужик остановился, развернулся ко мне лицом и впервые посмотрел прямо в глаза. Его взгляд был цепким, как у человека, который привык взвешивать людей на невидимых весах: полезен — бесполезен, свой — чужой. И в этом взгляде не было ни грамма дружелюбия. Только холодный расчёт.

— Значит теперь ты Макс, — произнёс он вполголоса, не спрашивая, а скорее констатируя. — Это правильно, что не назвался своим именем. Заждались мы тебя, Макс, — имя он выделил особым тоном. — Два месяца — ни слуху ни духу. Думали, сдох ты там. Или сбёг. Тебя ж Фома за чаркой водки купил, а ты, гляди-ка, прижился. Ну, давай, не тяни кота. Что удалось узнать? Когда будет самый удачный момент?

Удачный момент.

Для чего?

Мой мозг судорожно перебирал все возможные интерпретации. Кража? Грабёж? Он говорил так, будто я — часть какого-то плана. Часть механизма. Шестерёнка, которую завели и забыли, а теперь пришли снять показания. Я стоял в темноте, чувствуя, как по спине течёт ледяной пот, и понимал: одно неверное слово — и всё рухнет. Легенда «фон Шталя». Покровительство Александра. Доверие Николая. Всё, что я строил всё это время, может разлететься вдребезги из-за прошлого этого тела, в которое меня забросило. Я не знаю, кто этот мужик. Не знаю, что бывший я ему обещал. Не знаю правил этой игры. Но я точно знаю одно: нужно тянуть время и вытащить максимум информации, не выдав, что я не тот, кого они заслали во дворец.

— Дело такое, братец, — начал я, стараясь говорить хрипло и невнятно, подделываясь под простонародную речь, — тут не в двух словах, дело серьёзное, понимаешь? Я ж не для забавы столько ждал. Нельзя абы кому, нужно чтобы главный, лично, из первых рук, а иначе — ненароком всю лавочку спалим.

Незнакомец сощурился. В тусклом свете было видно, что сейчас в его голове идет активная мозговая деятельность. Он молчал пару секунд — томительных, как ожидание выстрела, когда барабан револьвера уже крутится.

— Главный, говоришь… — протянул он, не сводя с меня глаз. — А ты, погляжу, обтесался. Говор другой стал. Ишь, «дело серьезное». Раньше ты, пьянь подзаборная, кроме «наливай» да «помилуйте» слов не знал.

Я сглотнул, стараясь, чтобы этот жест не выглядел как признак слабости. Он меня помнит. Точнее, помнит оболочку. Помнит опустившегося маргинала, готового продать душу за штоф сивухи. А сейчас перед ним стоит человек, который ест досыта, носит чистое белье и… слишком умно говорит. Это диссонанс. Ошибка в коде, которую опытный глаз сразу цепляет.

Мой мозг, до этого работавший в режиме фонового сканирования, мгновенно переключился на форсаж.

Покушение. На Александра.

Меня прошило током от копчика до затылка, будто я сунул два пальца в розетку без заземления.

Ситуация перестала быть просто стремной. Она стала катастрофической. Заговорщики. Настоящие, мать их, русские заговорщики начала девятнадцатого века. Не те, что постят гневные твиты, а те, что душат императоров шарфами и забивают табакерками в спальнях. И мое тело — тело этого несчастного алкаша — было втянуто в этот блудняк по самые уши еще до того, как я в него попал.

Вот почему он оказался в псарне. Его туда не занесло по пьяни. Его туда внедрили. Троянский конь с запахом перегара, купленный за сраный серебряный рубль. А я, идиот из будущего, думал, что просто удачно пристроился истопником.

Я стоял в темноте, чувствуя, как шершавая ткань чужого армяка царапает шею, и понимал: если эту ниточку потянут — она приведет прямиком в мою мастерскую. К верстаку, за которым я черчу схемы штуцера для Николая. К самому Николаю.

Если Александра убьют, на трон сядет Константин. Или начнется смута. Мой проект, моя защита, мой «карт-бланш» — все это превратится в тыкву быстрее, чем Золушка успеет сказать «ой». А меня вздернут на первом же суку как соучастника, потому что: «А кто это у нас тут трется рядом с царской семьей без документов?».

Нужно было выкручиваться. Прямо сейчас. Без подготовки, без скрипта, на чистой импровизации.

— «Помилуйте», говоришь? — я сплюнул ему под ноги, копируя манеры местной шпаны, которые успел подсмотреть у конюхов. — А ты, мил человек, думаешь, я тут штаны просиживаю? Думаешь, легко к самому… к телу подобраться?

Я сделал паузу, давая ему додумать. В конспирации главное — недосказанность. Пусть его собственный мозг нарисует картину моей невероятной шпионской деятельности.

— Ты мне зубы не заговаривай! — рявкнул он, но в голосе проскользнула нотка неуверенности. — Какой, к лешему, «к телу»? Твое дело — двери да караулы! Сказано было: следи за сменами, кто когда спит, где ключи висят. А ты пропал! Мы думали, тебя псари собакам скормили!

— А ты думаешь, почему я пропал? — я нагло шагнул к нему, перехватывая инициативу. — Потому что псари — это мелочь. Уровень не тот. Я теперь, братец, при самом Великом Князе состою. Слыхал про такого? Николай Павлович. Брат Государя.

Мужик опешил. Его маленькие глазки расширились.

— Ты? При Князе? Врешь, собака!

— Вру? — я усмехнулся, расстегивая ворот кафтана. — А ты погляди. Одежа на мне чья? С чужого плеча или казенная? А рожа? Отъелась рожа-то, а? На псарне так не кормят.

Он окинул меня взглядом еще раз. Теперь внимательнее. Мой кафтан, хоть и рабочий, был добротным, суконным. Сапоги — целые. Лицо — чисто выбритое (ну, почти).

— Я теперь, мил человек, доверенное лицо, — прошептал я, наклоняясь к его уху. — Механик. Истопник личный. Вхож туда, куда вашим и не снилось. В опочивальни. В кабинеты. Прямо в сердце, так сказать.

Это был блеф на все деньги. Но это сработало. Жадность в его глазах победила подозрительность. Агент при Великом Князе — это куда круче, чем алкаш на псарне. Это джекпот.

— При Князе… — протянул он, облизнув губы. — И что? Что узнал?

— Много узнал, — я понизил голос до шепота. — Только не здесь трындеть. Тут у стен уши. Слышишь, как караульный сапогами скрипит?

На самом деле караульный стоял метрах в пятидесяти и мирно клевал носом, но атмосфера требовала нагнетания.

— Государь к брату заходит, — соврал я, глядя ему прямо в переносицу. — Часто. Без свиты. По-семейному. Чаи гоняют. Беседы беседуют. Охрана в коридоре остается. Понимаешь, к чему клоню?

Он еще какое-то время буравил меня взглядом, а потом всё же кивнул и, развернувшись, бросив «Пошли», засеменил в глубь улицы.

Мы двинулись по ночному Петербургу. Я шёл чуть позади, стараясь запоминать маршрут, хотя это было задачей со звёздочкой. Город, который я знал по туристическим открыткам и урокам истории, исчез. Вместо него передо мной расстилалась угрюмая, промозглая и опасная изнанка имперской столицы. Здесь не было гранитных набережных и блеска шпилей.

Мой провожатый, которого я про себя окрестил «Серым», двигался уверенно, как крыса в знакомом подвале. Он нырял в чёрные провалы подворотен, перемахивал через кучи смёрзшегося мусора и ни разу не оглянулся. Ему не нужно было проверять, иду ли я следом. Он знал: мне деваться некуда.

Мы свернули налево от дворцовой ограды, проскользнули через узкий проход между доходными домами, где едва могли разойтись два человека. С крыш свисали сосульки размером с хорошую саблю, готовые в любой момент проломить голову зазевавшемуся прохожему. Под ногами хрустел лёд, присыпанный сажей — «петербургский асфальт» образца 1810 года.

Я шёл и анализировал своё положение. Ситуация была паршивая. Хуже некуда. Я, прогрессор и «личный помощник» Великого Князя, шагаю навстречу людям, которые планируют государственный переворот. И, судя по всему, планируют его давно и основательно, раз внедрили своего человека в псарню Зимнего ещё до моего появления.

Мозг, привыкший просчитывать архитектуру баз данных, теперь строил график вероятностей моего выживания.

Если я сейчас попытаюсь сбежать — Серый поднимет шум или пырнёт ножом. У него наверняка есть заточка в сапоге или за пазухой. Такие ребята без страховки не ходят.

Если я сдам их Ламздорфу или Аракчееву… О, это будет весело. «Тут такое дело, моё тело раньше принадлежало заговорщику, и, кажется, они хотят убить Имератора». Меня повесят первым. Просто на всякий случай, чтобы не путался под ногами во время следствия. В России тайная полиция сначала бьёт, а потом спрашивает фамилию.

Оставался один путь — вперёд. В логово зверя. Играть роль двойного агента, надеясь, что моего актёрского мастерства и наглости хватит, чтобы не спалиться перед их главным.

Мы вышли к какой-то канаве, скованной льдом. Ветер с залива здесь гулял свободно, пробирая до костей даже через мой добротный кафтан. Впереди маячил покосившийся каменный забор, за которым угадывались очертания приземистого строения — то ли склада, то ли заброшенной мануфактуры.

— Не отставай, — буркнул Серый, не оборачиваясь. — Почти пришли.

Из темноты доносились звуки ночной жизни: пьяный ор, визг какой-то девки, хриплый лай бродячих псов, делящих помойку. Это был город, где жизнь стоила копейку, а за хороший кафтан могли перерезать горло и не поморщиться.