Государевъ совѣтникъ

Глава 6

Физический труд облагораживает человека. Так говорят те, кто тяжелее авторучки в руках ничего не держал. На самом деле физический труд тупит, изматывает и превращает позвоночник в осыпающуюся труху.

Да, я получил повышение. Теперь я «смотритель каминов». Звучит гордо, почти как «сисадмин локальной сети». Но дрова сами по себе на третий этаж не телепортировались. Да, у меня в подчинении был Ванька и еще пара бедолаг, но логистика Зимнего дворца пребывала в состоянии глубокого средневековья. Вязанки с поленьями таскали на горбу по узким винтовым лестницам, сбивая углы и пачкая мусором парадные ковры, за что потом прилетало от лакеев.

— Оптимизация, — бурчал я себе под нос, глядя, как Ванька, кряхтя, прет очередную вязанку. — Нужна оптимизация процессов. Иначе мы тут все сдохнем от грыжи раньше, чем от старости.

Идея была проста как кирпич. И стара как сам этот кирпич. Но для местного «менеджмента» она казалась революционной, а значит — опасной. Чтобы протащить инновацию, нужен был спонсор. Инвестор. Человек с административным ресурсом.

Я знал только одного такого человека. И ему было четырнадцать лет (или около того, я все время путался в датировке).

В тот вечер я пришел к Николаю не с пустыми руками. Я принес дрова, как положено, но в кармане у меня лежали две катушки от ниток, украденные у Агрофены Петровны, и моток бечевки.

Николай сидел над книгой. «Трактат о фортификации» Вобана. Скука смертная, сухая теория. Он клевал носом.

— Ваше Высочество, — начал я, подкладывая полено в огонь. — Дозвольте задать глупый вопрос?

Он встрепенулся, явно обрадованный поводу отвлечься от нудных текстов.

— Спрашивай, Максим. Только по существу.

— Вот вы крепости чертите. Стены высокие, рвы глубокие. А как туда пушки затаскивать? На бастион-то? Они ж чугунные, по сто пудов весом.

Николай нахмурился.

— Солдаты тянут. На лямках. Или лошади.

— А если круто? А если места мало? Солдаты устанут, лошадь не пройдет. А ядра? Их тысячи нужны. Пока наверх затащишь — война кончится.

Я выдержал паузу.

— Вот мы с Ванькой дрова сюда носим. Ноги стерли. Медленно. Грязно. А ведь можно сделать так, чтобы дрова сами наверх ехали. Прямо из подвала к вам в покои.

Глаза Николая загорелись. Слово «сами» — это всегда магия. Для ребенка и для будущего императора. Автоматизация.

— Как это — сами? — недоверчиво спросил он. — Святым духом?

— Механикой, Ваше Высочество. Механикой.

Я достал из кармана катушки.

— У вас есть пустая коробка? Ну, от солдатиков, скажем? И пара книг, чтобы построить… шахту?

Через пять минут его стол превратился в стройплощадку. Мы ставили вертикально толстые тома энциклопедии, создавая подобие лифтовой шахты.

— Задача, — вещал я, нанизывая катушку на карандаш. — Поднять груз на высоту, не прикладывая усилий снизу, а управляя процессом сверху. Или сбоку.

— Блок… — прошептал Николай. — Я видел на картинках. На кораблях так паруса поднимают.

— Верно. Но один блок — это просто смена направления силы. Тянешь вниз — груз идет вверх. Удобно, но тяжело. А если мы возьмем два блока? Или систему?

Я набросал на бумаге схему. Примитивную. Противовес.

— Смотрите. Вот ящик с дровами. Он тяжелый. А вот здесь… — я нарисовал второй ящик, висящий на другом конце троса, перекинутого через блок, — … противовес. Камень. Железо. Что угодно. Он весит почти столько же, сколько ящик с дровами.

— И что? — не понял Николай.

— И то. Земля тянет их обоих. Силы уравновешены. Сила действия равна силе противодействия. Чтобы сдвинуть этот груз, вам не нужно поднимать его вес. Вам нужно только преодолеть инерцию и трение. Вы можете поднять сто килограммов одним мизинцем, если на другом конце висит девяносто девять.

Николай смотрел на схему, покусывая губу. В его голове шел рендеринг процесса.

— Баланс… — проговорил он. — Как на весах.

— Именно. Инженерия — это искусство обмануть природу, используя ее же законы. Давайте построим модель.

Мы возились час. Николай забыл про Вобана, про этикет, про всё на свете. Он сам привязывал нитки к картонной коробочке. Он сам искал грузики для противовеса — в ход пошла горсть медных монет и тяжелая бронзовая печать.

Я лишь направлял.

— Нет, Ваше Высочество, ось трется. Смазка нужна. Или подшипник скольжения… втулка. Возьмите кусочек гусиного пера, оденьте на ось.

— Трение… — бормотал он, орудуя ножичком. — Враг движения.

— И друг. Без трения тормоза не сработают. И узел не завяжется.

Когда конструкция была готова, она выглядела нелепо: две стопки книг, карандаш в качестве балки, катушка от ниток как шкив, и коробка на ниточке.

— Загружайте, — скомандовал я.

Николай насыпал в коробочку горсть оловянных пуль для игрушечных ружей. Это были наши «дрова».

— Теперь противовес.

Мы привесили мешочек с монетами.

Коробка висела в воздухе. Не падала. Не взлетала. Равновесие.

— А теперь… — я подал ему конец нитки. — Тяните. Нежно.

Он потянул. Легко. Двумя пальцами.

Коробка с тяжелым свинцом поплыла вверх. Плавно, без рывков, словно в невесомости. Она достигла верха «шахты».

— Работает! — выдохнул он. Глаза его сияли, как у мальчишки, которому подарили первый велосипед. — Она тяжелая, я чувствую вес в руке, но она поднимается так легко!

— Это и есть механика, — улыбнулся я. — Вы не боретесь с весом. Вы управляете им.

Николай опустил груз. Поднял снова. Потом добавил еще пуль, ломая баланс. Стало тяжелее. Добавил монет в противовес — снова легкость.

Он познавал закон рычага, золотое правило механики, на кончиках пальцев. Не формулой из учебника, а мышечным чувством.

— Максим, — он повернулся ко мне, и лицо его было серьезным, взрослым. — Если сделать такую штуку большой… настоящей… можно поднимать дрова прямо из подвала?

— Можно. Прорубить перекрытия в техническом колодце. Поставить ворот. Блоки. И два человека внизу будут загружать, а один здесь — принимать. Никакой беготни. Никакой грязи на лестницах. Скорость доставки возрастет в пять раз.

Он сел за стол, схватил чистый лист и карандаш (уже правильно, «лопаточкой» заточенный).

— Диктуй, — сказал он отрывисто. — Что нужно? Дерево? Железо? Канаты?

— Брус дубовый, пятьдесят на пятьдесят, — начал я, чувствуя, как внутри разгорается азарт проектировщика. — Трос пеньковый, просмоленный. Блоки чугунные с латунной втулкой. Корзину оковать железом…

Он записывал. Он чертил. Линии ложились ровно. Теперь это была не абстрактная крепость, которая никогда не будет построена. Это был реальный проект.

— Мы назовем это… — он задумался, перо замерло над бумагой. — «Подъемная машина системы Романова-фон Шталя».

Меня кольнуло. Он поставил мою выдуманную фамилию рядом со своей.

— Системы Романова, Ваше Высочество. Я только консультант.

— Нет, — он упрямо мотнул головой. — Честность — это тоже порядок. Мы построим это. Я прикажу Карлу Ивановичу.

— Карл Иванович удавится от сметы, — усмехнулся я. — А Ламздорф скажет, что это барство и лень. Что русский солдат должен страдать, а не механизмы крутить.

Николай замер. Тень генерала снова нависла над столом, заслоняя радость творчества. Он медленно положил карандаш.

— Ламздорф… Да. Он скажет, что машина делает человека слабым.

Он посмотрел на свою модель из книг и катушек. На этот хрупкий памятник инженерной мысли.

— А я думаю иначе, Максим, — тихо, но твердо произнес будущий император. В его голосе зазвенела сталь, но не та, тупая и жестокая, как у его воспитателя, а упругая, конструкционная сталь. — Машина делает человека сильным. Потому что дает ему время думать, а не таскать тяжести. Если у меня будет такая машина, мои солдаты будут свежими. А вражеские — уставшими.

Бинго.

Он понял. Он уловил суть прогресса не через гуманизм (на это рассчитывать было рано), а через эффективность. Через милитаризм, да. Но это был шаг в нужную сторону.

— Вы правы, Ваше Высочество. Эффективность — это главное оружие.

Он свернул чертеж. Бережно.

— Мы не будем пока показывать это Ламздорфу. Я покажу это… брату. Александру. Когда он вернется из поездки. Император любит новинки. Ему понравится.

Он посмотрел на меня с сообщнической полуулыбкой.

— А пока… давай рассчитаем грузоподъемность троса. Если мы захотим поднять не дрова, а… скажем, человека?

— Лифт? — вырвалось у меня.

— Лифт… — повторил он странное иностранное слово. — Подъемник. Да. Чтобы я мог спуститься в подвал и посмотреть, как ты живешь, Максим. Не запачкав мундира.

Меня пробрал озноб. Не от холода. От понимания того, что лед тронулся. Он хотел видеть. Хотел знать, как работает изнанка его дворца.

— Рассчитаем, Ваше Высочество. Сопротивление материалов — наука строгая, но справедливая.

Я уходил той ночью с чувством странной, тревожной эйфории. Мы построили игрушку. Но в голове у этого мальчика мы заложили фундамент чего-то гораздо большего. Я учил его не просто строить лифты. Я учил его системному мышлению.

И я очень надеялся, что когда он вырастет и станет Николаем I, он не использует эти знания, чтобы построить идеальную, безупречно работающую тюрьму для всей страны. Хотя… инструмент не виноват в том, как его используют.

Моя задача — дать инструмент. А совесть… Совесть мы будем прививать следующим уроком. Если доживем.

Зима решила показать, кто в России настоящий хозяин. Не император, не тайная полиция и уж точно не мои теплосберегающие печи. Хозяином был Мороз. Небо над Петербургом прорвало, как канализационную трубу в старой хрущевке. Снег валил стеной три дня подряд, засыпая кареты, часовых и саму надежду на весну.

Савва, глядя в узкое окошко подвала, только крестился и бурчал про конец света. Я же видел ресурс. Бесплатный, бесконечный строительный материал, падающий с неба.

Когда снегопад прекратился, мир превратился в белый, сияющий чистый лист. И этот лист требовал, чтобы на нем что-то начертили.

Я нашел Николая в его покоях. Он стоял у окна, уныло глядя на сугробы, превратившие плац в белое море. Уроки отменили — учителя просто не доехали до дворца через заносы.

— Тоска, Максим, — буркнул он, не оборачиваясь. — Ламздорф спит. Опперман застрял где-то на Васильевском. А я… я как в клетке.

— А чего хандрить, Ваше Высочество? — я подкинул полено в идеально работающий камин. — На улице — лучший полигон в мире. Грех пропадать материалу.

Он скептически посмотрел на меня.

— Снежки лепить? Мне не пять лет.

— Снежки — это для шпаны, — отрезал я, отряхивая руки. — А мы будем строить фортификацию. Полевое укрепление третьего класса. С бастионами, эскарпом и ледяной броней. По науке.

Глаза княжича загорелись тем самым фанатичным блеском, который мне уже начинал нравиться.

— По науке?

— Так точно. Нам понадобятся лопаты, доски, веревка и… личный состав. Дворовые мальчишки сгодятся. Саперная рота, так сказать.

Через полчаса мы были в парке, в дальнем углу, скрытом от главных окон дворца разлапистыми елями. На Николае была простая шинель, подпоясанная ремнем, я — в своем неизменном кафтане, но в теплых варежках.

Перед нами стояла толпа из десятка пацанов — поварят, сыновей конюхов и прочей дворовой мелочи. Они переминались с ноги на ногу, шмыгали носами и испуганно косились на Великого Князя. Для них он был небожителем, который вдруг спустился в сугроб.

— Стройся! — гаркнул Николай. — Ну… встаньте в линию!

Пацаны сбились в кучу. Хаос.

— Отставить, — тихо сказал я, подходя к Николаю. — Ваше Высочество, помните подъемную машину? Система. У каждого винтика — своя задача. А вы сейчас кричите на груду металла. Они не понимают.

— А как надо? — зло шепнул он.

— Декомпозиция задач. Разделяй и властвуй. Ты, — я ткнул пальцем в самого крепкого парня, — старший землекоп. Твоя задача — набивать снег в короба. Ты и ты, — указал на двоих пошустрее, — подносчики. Таскаете снег на тачках или волокушах. А вы трое — трамбовщики.

Я повернулся к Николаю.

— Ваше Высочество, вы — главный инженер и прораб. Не орите. Ставьте задачу. Четко. Коротко. Понятно.

Мы начали с разметки. Николай, вооружившись моей веревкой и колышками, вычертил на снегу идеальную звезду. Пятиугольный редут.

— Углы должны простреливаться, — бормотал он, вспоминая наши уроки. — Никаких мертвых зон. Здесь будет горжа… здесь аппарель.

Потом началась магия технологий. Вместо того чтобы катать дурацкие снежные шары, как делали все дети мира, мы применили опалубку.

Я притащил старые доски. Мы сбили из них щиты.

— Ставим, — командовал я. — Засыпаем снег внутрь. И трамбуем! Ногами, лопатами! Чтобы звенело!

Николай подхватил ритм.

— Петька! Левее! Снега мало! — командовал он. — Мишка! Трамбуй сильнее, халтуришь!

В его голосе появились деловые, уверенные нотки. Он видел, как на его глазах из бесформенной кучи снега рождается Стена. Ровная. Гладкая. Геометрически совершенная.

Снег под давлением спрессовывался в монолит. Когда мы снимали доски и переставляли их выше, стена стояла, словно вытесанная из мрамора.

— Это… как камень, — прошептал Николай, проводя перчаткой по грани бастиона. — Максим, это как камень только из снега!

— Это физика, — усмехнулся я. — А теперь — главный секрет. Асимметричный ответ.

Я велел притащить ведра с водой из проруби на пруду.

— Эй, рота! — скомандовал я замерзшим, но довольным пацанам (еще бы, сам князь с ними работает!). — Поливай! Но аккуратно, тонким слоем. Чтоб не таял, а покрывался коркой льда.

Вода ударяла в спрессованный снег и тут же схватывалась на морозе. Снег пил воду, превращаясь в лёд. Мы создавали композит. Ледобетон. Пайкрит своего времени, только без опилок.

К сумеркам посреди парка возвышалось нечто страшное и прекрасное.

Это был не снежный городок для игр. Это был дот. Матово-белые стены, отливающие стальным блеском льда. Идеально ровные углы, о которые можно порезаться. Бойницы, выверенные по горизонту.

Николай стоял на вершине бастиона, опираясь на лопату как на штандарт. Его щеки горели румянцем, глаза сияли. Он вымотался, пропотел, но выглядел абсолютно счастливым.

Внизу стояла его «армия». Дворовые пацаны смотрели на свое творение с благоговейным ужасом. Они никогда такого не строили. И никогда ими так не командовали — жестко, по делу, но без зуботычин.

— Это неприступно, — сказал Николай, спускаясь по ледяной аппарели. — Если завтра придут кадеты из корпуса… да мы их одной снежной пылью сметем. Они по этой стене просто не влезут. Скользко.

— Инженерная подготовка местности, — кивнул я. — Выигрывает войны до первого выстрела.

В этот момент на дорожке парка появились фигуры. Темные силуэты в шинелях.

Ламздорф. И с ним еще двое офицеров свиты. Они искали пропавшего воспитанника.

Они подошли ближе и замерли. В сумерках наша крепость выглядела как инопланетный объект. Слишком правильная. Слишком хищная для детской забавы.

— Что это… такое? — голос Ламздорфа дрогнул. Он ожидал увидеть сугроб, а увидел форпост.

Николай вышел вперед. Отдал честь. Четко, по-военному, стукнув пятками.

— Учебное фортификационное сооружение, ваше превосходительство! Отработка навыков возведения полевых укреплений в зимних условиях. Личный состав — сводная рота дворни. Потерь нет. Задача выполнена.

Ламздорф открыл рот, чтобы привычно заорать про «испачканный мундир» и «игры с чернью». Но слова застряли у него в горле. Он был военным, хоть и паркетным. И он видел перед собой идеальный редут. Построенный по всем правилам Вобана.

Один из офицеров, седой полковник, подошел к стене. Постучал по ней костяшками пальцев. Звук был глухим, каменным.

— Ледяная корка поверх утрамбованного снега… — пробормотал он. — Опалубка? Гениально. Ваше Высочество, кто вас надоумил?

Николай на секунду бросил взгляд на меня. Я стоял в тени ели, опираясь на черенок лопаты, и всем своим видом изображал тупого мужика. «Не выдавай».

— Изучал трактаты, господин полковник, — твердо ответил Николай, глядя в глаза офицеру. — Решил проверить теорию практикой.

Полковник одобрительно крякнул.

— Матвей Иванович, — обернулся он к Ламздорфу. — А мальчик-то… растет. Вы посмотрите на этот гласис! Это ж хоть сейчас пушки ставь.

Ламздорф стоял красный как рак. Он не мог ругать за усердие в военном деле. Это рушило его шаблоны.

— Марш домой! — рявкнул он наконец, но без прежней злобы, скорее растерянно. — Ужинать и сушиться! Инженер…

Николай улыбнулся. Едва заметно.

Он повернулся к своей «роте».

— Благодарю за службу, братцы! — звонко крикнул он. — Всем на кухню, сказать повару — по пирогу с мясом каждому. Мой приказ!

Пацаны грянули нестройное, но восторженное «Ура!».

Николай зашагал к дворцу, гордо выпрямив спину. Он больше не был жертвой. Он был победителем.

Я остался у крепости. Похлопал рукой по ледяной броне. Холодно. Твердо.

Только вот внутри меня шевельнулся липкий страх. Сегодня он построил стену из снега, чтобы защититься от мира. Завтра он построит стену из штыков и бюрократии, чтобы защитить свою власть.

«Контролируй процесс, Макс, — сказал я себе. — Ты создаешь лидера. Главное, чтобы он не превратился в диктатора».

Хотя, глядя на этот идеальный ледяной кристалл посреди русского хаоса, я понимал: грань между порядком и тиранией тонка, как лезвие моей заточенной лопаты.

Утро следующего дня началось не с привычного горна, а с предчувствия бури. И буря эта надвигалась не с небес, а со стороны генеральских покоев.

Дворцовое «сарафанное радио» работало быстрее оптического телеграфа. Слух о том, что Великий Князь вместе с чернью построил в парке «нечто», разлетелся мгновенно. К полудню вокруг нашего снежного бастиона собралась зрительская аудитория. Лакеи, кухарки, свободные от караула офицеры и даже несколько фрейлин, кутающихся в собольи шубы, пришли поглазеть на диковинку.

Наша крепость за ночь схватилась окончательно. Она стояла посреди белого поля, как зуб дракона — блестящая, хищная и неприступная. Солнце играло на ледяных гранях, превращая стены в зеркала.

Мы с Николаем стояли внутри, проводя последнюю инспекцию гарнизона.

— Снежков накатано пятьсот штук! — докладывал Петька, старший из поварят, шмыгая красным носом. — Лежат в нишах, как велено. Вода в ведрах не замерзла, мы ее помешиваем.

— Добро, — кивнул Николай. Он был спокоен. Пугающе спокоен для подростка. На нем была все та же простая шинель, но стоял он так, словно принимал парад на Марсовом поле.

В этот момент толпа расступилась.

По расчищенной дорожке шел Ламздорф. С ним — тот самый седой полковник и десяток унтер-офицеров, явно отобранных поздоровее. Генерал шел не просто смотреть. Он шел карать.

Он остановился перед крепостью, брезгливо оглядывая ледяные стены.

— Ваше Высочество! — голос генерала перекрыл шум ветра. — Что за балаган вы здесь устроили? Я думал, вчерашней глупости будет достаточно.

Николай поднялся на бруствер. Снизу он казался маленькой фигуркой на вершине айсберга.

— Никак нет, генерал! — звонко ответил он. — Инженерная наука требует проверки боем. Теория без практики мертва.

Толпа ахнула. Дерзость. Неслыханная дерзость.

Ламздорф побагровел. Его шея надулась так, что воротник мундира затрещал.

— Проверки? — прошипел он, но так, чтобы слышали все. — Вы называете эту кучу снега фортификацией? Вы позорите мундир, возясь в грязи с холопами! Немедленно спуститься и прекратить этот цирк!

— Крепость сдается только на милость победителя, генерал, — отчеканил Николай. Я видел, как его рука сжала эфес шпаги. — Или когда гарнизон пал. Попробуйте взять её.

Повисла тишина. Ламздорф застыл. Мальчишка бросил вызов. Прилюдно. Если генерал сейчас просто заберет его силой — это будет выглядеть жалко. Если отступит — слабость.

В глазах Ламздорфа мелькнул злой, садистский огонек. Он решил преподать урок. Жестокий урок. Унизить «полководца», макнув его носом в сугроб руками его же подчиненных.

Он обернулся к стоящему рядом взводу гренадеров дворцовой охраны — здоровенных мужиков с усами, похожими на щетки для обуви.

— Сержант! — рявкнул Ламздорф. — Видишь эту кучу? Раскидать. Гарнизон… взять в плен. Мягко, но доходчиво. Чтобы знали, как в войну играть.

Сержант ухмыльнулся в усы.

— Слушаюсь, ваше превосходительство. Слушай команду! — Он повернулся к своим солдатам. — Взять высоту!

Гренадеры, посмеиваясь и потирая руки, двинулись к стенам. Их было двенадцать человек. Против десятка детей. Взрослые, сильные, обученные солдаты против поварят. Исход казался предрешенным. Ламздорф скрестил руки на груди, предвкушая триумф.

Я, стоявший в тени внутри крепости, криво усмехнулся.

— Ну-ну, — прошептал я. — Добро пожаловать на уровень «Взятие башни», господа. Сложность: Хардкор.

— Приготовиться! — тихо скомандовал Николай. — Сектор один и четыре! Воду!

Гренадеры подошли к склону лениво, вразвалку. Первый — огромный детина с бородой лопатой — поставил сапог на аппарель.

— Ну что, мелюзга, сдавайсу… Ой!

Его нога, попав на идеально гладкий лед, политый нами с вечера, поехала назад с ускорением свободного падения. Гренадер взмахнул руками, пытаясь поймать равновесие, исполнил в воздухе нелепое па, напоминающее «Лебединое озеро» в исполнении медведя, и с грохотом рухнул на спину, увлекая за собой двоих товарищей.

Толпа зрителей прыснула.

— Скользко, — констатировал Николай сверху. — Залп!

По этой команде из бойниц вылетел рой снежков. Мы не лепили их рыхлыми. Мы макали их в воду. Это были ледяные ядра.

Стук-стук-стук!

Снежки ударили по киверам, по лбам, по носам. Удар таких «снарядов» чувствителен. Гренадеры заорали, закрывая лица руками.

— Ах вы, щенки! — взревел сержант, получив снежком прямо в ухо. Благодушие слетело с солдат мгновенно. Теперь они разозлились. Это больше не было игрой. — Вперед! Сомкнуть строй! Щитом прикрывайся!

Они попытались бежать. Но бежать по ледяному гласису под углом в сорок пять градусов невозможно. Физика безжалостна. Чем быстрее они пытались двигаться, тем смешнее падали.

— Левый фланг! — командовал Николай, глаза которого горели азартом боя. — Петька, лей!

Поваренок опрокинул ведро воды прямо на тот участок, где солдаты уже почти нащупали упор.

— Держись! — орал кто-то снизу.

— Куда прешь, осел⁈ На меня не падай!

Картина напоминала штурм горки тараканами в намыленной ванной. Гренадеры карабкались, матерились (шепотом, памятуя о зрителях), но скатывались вниз, сбивая друг друга как кегли в боулинге.

Ламздорф перестал ухмыляться. Его лицо начало приобретать цвет перезревшей сливы.

— Что вы возитесь как бабы на льду⁈ — заорал он. — Взять! Обойти с тыла!

Группа солдат бросилась в обход, к входу в крепость.

— Резерв! — крикнул я, забыв про конспирацию.

Николай кивнул.

Мы специально сузили вход так, что протиснуться там мог только один человек. Это был классический Фермопильский проход.

Первый солдат сунулся в проем и тут же получил в грудь «таран» — мы использовали тупую жердь, обитаю тряпками, чтобы выталкивать атакующих.

— У-ух! — крякнул он, вылетая обратно в сугроб.

— По ногам! — скомандовал Николай.

Мальчишки, вооруженные метлами, начали хлестать атакующих по ногам и лицам через бойницы. Березовая метла на морозе — оружие страшное. Она сечет кожу, лезет в глаза, дезориентирует.

Атака захлебнулась. Три дюжих мужика барахтались в узком проходе, мешая друг другу, получая тычки палками и удары ледяными комьями сверху.

Зрители уже не скрывали эмоций. Фрейлины визжали от восторга. Офицеры хохотали в голос, хлопая себя по бедрам.

— Ай да молодцы! — кричал седой полковник, вытирая слезы смеха. — Ай да суворовы! Матвей Иванович, да ваши гвардейцы их до вечера брать будут!

Ламздорф стоял, сжимая кулаки. Это был крах. Его авторитет, его «дисциплина» разбивались о ледяную стену, построенную подростком и истопником.

Солдаты предприняли третью попытку. Они соорудили «живую лестницу». Один встал на плечи другому.

— Готовим «сюрприз»! — шепнул я.

Этот трюк мы взяли из средневековых хроник. Только вместо кипящей смолы у нас была смесь снега и воды.

Когда голова верхнего солдата показалась над стеной, Николай лично опрокинул на него ушат снежной каши.

— Охладитесь, служивый!

Солдат, получив порцию ледяного душа за шиворот, взвыл белугой, потерял равновесие и рухнул вниз, повалив всю пирамиду. Куча-мала из стонущих, мокрых и злых мужиков в шинелях барахталась у основания стены под гомерический хохот толпы.

— Отставить! — рявкнул полковник, видя, что дело переходит в фарс. — Прекратить штурм!

Солдаты, отфыркиваясь и отряхиваясь, позорно отползли. Сержант выглядел так, будто съел лимон. Его только что побили дети.

Николай стоял на стене. Шапка набекрень, щеки пунцовые, дыхание сбито, но в глазах — триумф. Настоящий.

Ламздорф медленно подошел к стене. Он не смотрел на солдат. Он смотрел на Николая. В его взгляде была ненависть пополам со страхом. Он понял, что мальчик вырос. И что прут лозы больше не работает.

— Вы… — прохрипел он. — Вы…

— Крепость выдержала осаду, генерал, — громко, четко, на весь парк произнес Николай. — Инженерный расчет оказался верен. Потери противника условны, но убедительны. Разрешите гарнизону отдыхать?

Полковник подошел к Ламздорфу и положил руку ему на плечо.

— Пойдемте, Матвей Иванович. Это победа. Признайте. Мальчик показал характер. Император будет доволен.

Ламздорф дернул плечом, сбрасывая руку.

— Характер… — прошипел он. — Это не характер. Это… бунт.

Триумф — блюдо, которое во дворце принято подавать холодным, но съедать его нужно быстро, пока не отобрали.

Смех толпы, еще секунду назад звеневший колокольчиками в морозном воздухе, оборвался, словно кто-то перерезал аудиокабель. Ламздорф шагнул вперед. Он не выглядел побежденным. Он выглядел как человек, который только что наступил в дерьмо и теперь намерен заставить всех вокруг почувствовать этот запах.

Генерал медленно снял перчатку. Пальцы у него дрожали — не от холода, от бешенства, которое он с трудом загонял в рамки придворного этикета.

— Вы закончили, ваше высочество? — голос его был тихим, шершавым, как наждачная бумага нулевкой. — Или желаете еще покувыркаться в снегу на потеху кухаркам?

Николай стоял на вершине своего ледяного бастиона. Его грудь все еще ходила ходуном от азарта схватки, но улыбка уже сползала с лица, таяла, как снежинка на горячей ладони.

— Мы отразили штурм, генерал, — повторил он, но уже не так уверенно. — Гарнизон действовал согласно уставу…

— Уставу⁈ — взревел Ламздорф, и этот рев эхом отразился от дворцовых стен. — Какой, к дьяволу, устав дозволяет Великому Князю Российскому стоять в одной грязи с истопниками и поварятами⁈ Какой устав разрешает унижать гвардейцев⁈

Он ткнул пальцем в сторону гренадеров, которые уже начали строиться, виновато пряча глаза.

— Это не победа, Николай Павлович. Это балаган. Это мужицкая забава, достойная ярмарочного шута, а не Романова.

Слова падали тяжело, как булыжники. Били по самому больному — по гордости. По только что обретенному чувству собственной значимости.

Седой полковник попытался вмешаться:

— Помилуйте, Матвей Иванович, но ведь инженерное решение…

— Инженерное решение? — Ламздорф резко обернулся к нему, сверкнув глазами. — Рыть норы? Поливать стены водой? Это не инженерия, полковник. Это хитрость черни. Дворянин побеждает шпагой и доблестью, а не помоями за шиворот!

Я стоял в тени, сжимая в варежке черенок лопаты. Мне хотелось выйти и врезать этому старому индюку. Объяснить про асимметричную войну, про тактику, про то, что на войне все средства хороши. Но я не мог. Мой выход стал бы приговором для меня — и окончательным унижением для Николая.

Я смотрел на мальчика.

Он побледнел. Румянец исчез, оставив лицо белым, как мел. Губы сжались в тонкую нитку. Он понимал, что происходит. Его победу, его честную, умную победу обесценивали. Перемалывали в жерновах сословной спеси.

Ему говорили, что быть умным — стыдно.

— Спуститься, — приказал Ламздорф, указывая хлыстом на землю. — Немедленно.

Николай замер. На секунду мне показалось, что он откажется. Что сейчас случится бунт, и история пойдет по совсем другой колее. Он сжал кулаки. Взгляд его метнулся к солдатам, потом к парализованной свите, потом на меня.

Я едва заметно качнул головой. Не сейчас. Не здесь. Отступаем, чтобы перегруппироваться.

Николай медленно выдохнул. Плечи его, минуту назад расправленные крыльями победителя, опустились. Но не от слабости. Он словно надевал на себя тяжелый, невидимый панцирь.

Он молча спустился по ледяной аппарели. С каждым шагом его лицо становилось все более жестким, отчужденным. Маска возвращалась, но теперь она въедалась в кожу намертво.

— Я слушаю, генерал, — произнес он, подойдя к воспитателю и глядя не на него, а сквозь него. В ледяную пустоту.

— Вон отсюда, — бросил Ламздорф своей свите и застывшим зрителям. — Представление окончено! Расходитесь!

Толпа начала рассасываться. Люди уходили молча, чувствуя тяжесть момента. Праздник был убит.

Генерал повернулся к крепости. Он посмотрел на идеальные грани, на блестящий лед. Ему явно хотелось приказать солдатам растоптать это сооружение, сровнять с землей. Но он понимал, что ледобетон сапогом не возьмешь — понадобится лом и несколько часов работы. Это выглядело бы слишком мелочно даже для него.

— Запрещаю, — процедил он, брызгая слюной. — Запрещаю подходить к этому месту. Выставить караул. Если увижу вас, Николай Павлович, рядом с этой… кучей навоза, вы не выйдете из комнат до весны. И будете учить Закон Божий на коленях. Вам ясно?

— Так точно, генерал. Мне ясно, — голос Николая звучал глухо, механически. Никаких эмоций. Абсолютный ноль.

— А эту шваль, — Ламздорф махнул рукой в сторону притихших поварят и на меня, стараясь не смотреть в мою сторону, — гнать в шею. И чтобы духу их возле княжеских покоев не было. Марш во дворец!

Генерал развернулся и зашагал прочь, уверенный, что одержал верх. Он думал, что сломал волю.

Но я, стоя сбоку, видел глаза Николая.

В них не было слез. В них не было детской обиды.

Там был лед. Холодный, твердый лед, точно такой же, как на стенах его крепости.

Он смотрел в спину своему мучителю, и в этом взгляде я прочитал приговор. Не Ламздорфу. Всей этой прогнившей, тупой системе, где форма важнее содержания.

Он запоминал. Он записывал этот урок на подкорку. «Ты говоришь, что хитрость — это удел черни? Хорошо. Я стану самым главным, самым хитрым и самым жестоким представителем этой „черни“ на троне. Я заставлю вас всех ходить по струнке. И никто, слышишь, старый дурак, никто больше не посмеет сказать мне, что я играю в бирюльки».

Николай резко повернулся ко мне.

На мгновение маска треснула. Уголок рта дернулся.

— Спасибо за службу, рота, — тихо бросил он. — Разойтись.

И он пошел следом за генералом. Прямой как штык. Печатая шаг. Стук его сапог по расчищенной дорожке звучал как удары молотка, забивающего гвозди в крышку гроба чьих-то иллюзий.

Я остался стоять у опустевшей крепости. Пацаны-поварята, шмыгая носами, разбегались кто куда, радуясь, что их не выпороли.

Я погладил ледяную стену.

— Ну что, Макс, — прошептал я себе под нос, чувствуя, как мороз пробирает до костей. — Поздравляю. Ты хотел вырастить инженера? У тебя получается. Только теперь он будет строить не лифты. Он будет строить Систему.

Я закинул лопату на плечо и побрел к черному входу.