Гроза, кузнец и ветер

Глава 13. Испытание меча

Утро оказалось слишком ясным для того дня, когда чью-то работу будут проверять при всех. Никакого тумана, никаких благодатных "ничего не видно, давайте перенесём" - только холодный свет, чистое небо и звонкий, как медь, воздух.

Двор, куда вывели Радомира с его свитой, был широким, утоптанным до каменной плотности. По краям - стойки с оружием, манекены из мешков и соломы, пара деревяшек для рубки. Чуть поодаль - низкие, тяжёлые мишени для стрел. Каменные стены давили с трёх сторон, четвёртую закрывали ворота во второй, внутренний двор.

- Красиво, - подумал Радомир. - И неудобно. Если что - бежать некуда.

Гроза устроилась повыше, на невысокой лесенке у стены, согнув ноги и обхватив колени руками. Место выбрала такое, чтобы видеть всех и всё. Милаш рядом тут же полез было на самый верх, но, поймав Радомиров взгляд, спустился на ступень ниже. Юркий висел у него за спиной, рукоять торчала из-за плеча, как хвост.

Мирослава держалась чуть в стороне, под тенью навеса. Здесь камни меньше давили, и хоть какой-то ветерок гулял между балками. Она шевельнула пальцами пробуя землю, будто проверяла её пульс, и тихо выдохнула:

"Дышит. Не так глубоко, как лес, но дышит".

Прохор, бодрый как всегда, носился между ними и дворцовыми, как собака между двумя хозяевами.

- Кузнец тут, дети тут, ведунья… э-э, уважаемая травница тут, - считал он почти вслух. - Меч… меч где?

- Там же, где и был, - отозвался Радомир, поправляя ремень через плечо. - Пока что со мной.

Свёрток с мечом он держал так, как держат не просто железяку, а доброго зрячего коня: не сжимая, но и не выпуская.

- Хорошо, - удовлетворённо кивнул Прохор и ушёл куда-то к дверям.

Долго ждать не пришлось. Ворота в дальнем конце двора распахнулись, и на площадку вышел князь.

Не в коронах, не в бархате - в простом, но дорогом боевом кафтане, надетой поверх него кольчуге и с мечом на боку. Лицо - загорелое, морщины у глаз от прищура, не от сытости. Человек, который больше времени провёл под небом, чем под резным потолком.

Рядом шли двое - один в красном плаще, явно из старших дружинников, второй - чисто выбритый, в добротной, но неброской одежде писаря или управителя. Народ во дворе - стража, оруженосцы, пара любопытных слуг - подтянулся, выстроился полукругом.

- Радомир, сын Доброславы, - громко объявил Прохор, - прибыл с мечом, что сам выковал по княжьему заказу.

Князь остановился напротив. Не слишком близко - столько, чтобы и до человека, и до меча было видно.

- Вижу, - сказал он. Голос у него был не громкий, но тот, который заставляет слушаться. - Живой. Это уже приятно. Про железо твоё в городе давно шепчутся. Посмотрим теперь, что ты мне привёз.

Радомир вдохнул, чувствуя, как внутри раскатывается тяжесть - не как перед дракой, а как перед судом. Шагнул вперёд, опустился на одно колено, аккуратно разворачивая свёрток.

Ткань отошла, как шкура с дерева, и металл показался на свет.

Росток в стали вспыхнул глухо, не ослепительно - как солнечный зайчик на воде. По клинку шла тонкая, почти чёрная линия метеоритного узора, переплетаясь с более светлыми разводами болотного железа. Рукоять - тёмное дерево, обвитое кожей, гарда простая, без вычурных завитков, но с маленькой насечкой листка у основания.

"Дыши, - мысленно сказал ему Радомир. - Сейчас нас обоих смотреть будут".

- Клинок, - негромко начал он, не поднимая глаз выше княжьего пояса, - из болотного железа, как просили. С метеоритной жилой, что недавно нашли в наших местах. Долго истязал руду, отжигал, очищал. Заговаривал на крепость и на правый удар.

Он специально обошёл стороной, на чьих травках и чьих словах стоит заговор. Агафья бы сковородой по уху дала, расскажи он это при дворе. Да и Леший, скорей всего, нашёл бы, чем намекнуть, что язык лишний не бывает.

Князь шагнул ближе, взял меч из его рук. Не как барин, который берёт кубок - как воин, который знает, что если держать неправильно, пальцев может и не остаться.

Пальцы крепко легли на рукоять, кисть чуть провернула клинок, проверяя баланс. Меч не повёлся ни вперёд, ни назад - сел ровно.

- Тяжесть правильная, - отметил князь, поворачивая меч в руке. - Не игрушка, серьёзный клинок. Как зовётся?

Радомир на мгновение замер. Для него он был Ростком, но выдавать это имя на первый же вопрос… да и не его дело - крестить оружие чужой руки.

- Имёни я ему не давал, княже, - спокойно ответил он. - Я его ковал, а жить с ним тебе. Пусть сам под твою руку имя найдёт.

Князь хмыкнул, снова глянул на клинок внимательнее. Полосу метеоритного узора, вытянутый, чуть сужающийся к острию профиль, тонкую "жилку" вдоль обуха.

- Лист, - произнёс он наконец. - Длинный, упрямый, с жилкой посередине. Из тех, что за ветку держатся до последнего.

Уголок его губ дёрнулся - то ли от собственной шутки, то ли от того, как имя легло.

- Пойдёт, - решил князь. - Проверим, как этот Лист шуршит.

Радомир кивнул.

"Ну что ж, Росток, - подумал он, - ещё одно имя в придачу получил. Лишь бы рука у хозяина была правой".

Князь снял свой прежний меч, передал оруженосцу. Тот принял его как святыню. Новый клинок князь пару раз повёл в воздухе, прислушиваясь к звуку. Меч ответил тихим, ровным свистом.

- Степан! - князь повернул голову. - Иди-ка сюда.

Первый обмен был простой, как здра́вствуй. Степан пошёл в атакающий удар сверху, князь принял в блок. Металл встретился с металлом.

И тут же Росток в клинке сказал своё "ну, нормально" - удар лёг как по маслу. Отдача в руку была привычной, послушной. Князь чуть качнул клинок, прогоняя удар по дуге, и Лист пошёл за движением легко, будто сам знал, куда его ведут.

- Ух ты, - шепнул сверху Милаш. - Слышал? Он как струна поёт.

- Не поёт, а дышит, - поправила Гроза, не отрывая глаз. Она видела не только блеск: как стоят ноги, как напрягаются плечи, где дыхание сбивается. - Этот, справа, быстрее. Но князь тяжелее. Если сойдутся всерьёз - неясно кто выйдет победителем.

Степан не тянул время. Пара лёгких пробных ударов, чтобы проверить, насколько новый меч князя манёвренен, - и он уже пошёл по-настоящему: низкий выпад, разворот, попытка зайти сбоку.

Князь держался уверенно. Не как юный хвастун, которому меч в руку впервые дали, а как человек, который старше не по бороде, а по шрамам. Два раза Лист поймал удар на гарду так, что сталь только чиркнула, не уходя в звон. Один раз князь сам атаковал - коротко, почти экономно, царапнув плечо Степану скользящим ударом.

- Хорош, - хмыкнул тот. - Резвый у тебя листочек.

- Ты погоди. - ответил князь.

И в какой-то момент всё пошло так, как и должно было в обычной тренировке. Степан чуть-чуть поторопился, дал слабину в шаге. Князь поддел его меч, выбил в сторону, клинок дружинника отлетел на утрамбованный песок. Степан остался без оружия, с поднятой в защитном жесте рукой.

Обычное дело: сейчас князь мог бы обозначить удар по голове или плечу - и всё, "я победил". Но в глазах у него на мгновение промелькнуло другое: охотничий азарт.

Князь резко сменил хват, развернул клинок, замахнулся сверху - чуть сильнее, чем нужно для учебного касания. Не в полную силу, нет, но так, что если удар дойдёт до цели, синяк будет добрый, на полспины.

И тут меч в его руке… тяжело повис.

Не так, чтобы вырваться, не вывернуть кисть, - просто внезапно, как будто в воздухе стало густо, словно в воде. Пальцы почувствовали лишний вес, сухожилие на запястье чуть свело.

Князь не был дураком. Он умел слушать не только людей, но и оружие. В ту же секунду он изменил траекторию: вместо прямого удара сверху провёл клинком по дуге, мягко, почти лениво, обозначив касание по плечу, как бы сметая невидимую пыль.

Степан выдохнул, даже не осознав, что в какой-то миг мог бы получить куда больше, чем "пыль".

- Стоп, - коротко сказал князь.

Прохор отозвался эхом:

- Стой!

Вокруг повисла лёгкая пауза. Пара стражников переглянулась, Гроза чуть наклонила голову. Даже кобыла у конюшни перестала жевать, подняла уши.

Князь посмотрел на клинок, покрутил его в пальцах, словно проверяя, не намокла ли сталь. Потом поднял глаза на Радомира.

- Интересно, - произнёс он. - Давай ещё.

Он сделал знак оруженосцу. Тот поднял меч Степана, вернул хозяину. Дружинник перехватил, разминая кисть, и на этот раз стал осторожнее.

- Теперь иначе, - сказал князь. - Представь, что я - у ворот, а ты прикрываешь тех… - он кивнул куда-то в сторону, где сидели дети и Гроза, - кто за спиной. Не играем, в полную силу. Понял?

- Понял, - кивнул Степан. - Не вопрос.

Они снова сошлись. На этот раз их движение было больше похоже не на показное фехтование, а на настоящую, чуть приглушённую драку. Степан отступал, прикрывая воображаемый проход, князь наступал, проверяя, как меч идёт в тесноте.

Лист, казалось, радовался работе. В блоках он отзывался быстрым, чётким звоном, в ответных уколах - резким, как вдох перед криком. Пару раз князь перехватывал удар так, что любой другой клинок поехал бы щербиной - этот только пел тонко, но держался.

- Видишь? - прошептал Милаш, и у него даже кожа по спине побежала мурашками. - Он его не подводит. Прямо сам в руку лезет.

Гроза кивнула, не отводя взгляда. Внутри у неё шевелилось странное чувство узнавания. Этот клинок шёл в бой так же, как хорошая собака в охоту: не кидаясь слепо, а каждое движение выверяя, настороженно слушая хозяина.

В какой-то момент князь резко сменил позицию, словно увидел удар, летящий не в него, а мимо - в сторону. Развернулся, описав дугу, и сделал рубящий удар вниз, как будто по условному врагу, который тянется к человеку за его спиной.

Лист пошёл за этим движением легко, с каким-то даже радостным звоном. Весь двор услышал этот звук - не просто "дзынь", а что-то вроде короткого, звонкого "да".

Степан едва успел отскочить, чтобы не попасть под размах.

- А теперь наоборот, - сказал князь, переводя дух. В лбу у него выступили капли пота, дыхание стало чуть тяжелее, но глаза светились. - Представим, что тот передо мной уже сдался.

Он шагнул к Степану, который по условию поднял меч вверх, показывая "я сдаюсь", и чуть отступил. Князь на этот раз не стал делать большого замаха - только поднял клинок, чтобы обозначить удар сверху в голову, как иногда делают, чтобы попугать новичков.

И снова в тот же миг, как в прошлый раз, металл в руках у него стал… не то чтобы неподъёмным, но чужим. Как если бы рука нашла в колодце привычное ведро, а поднять его оказалось вдвое тяжелее.

Сухожилия на запястье потянуло, пальцы крепко сжались на рукояти сами собой. Князь остановил движение на полпути, опустил меч в сторону.

- Довольно, - сказал он.

На этот раз Прохор не стал дублировать - понял по тону, что это не та команда, которую стоит перекрикивать.

Тишина протянулась длинной ниткой.

Князь внимательно посмотрел на клинок. На миг его лицо стало совсем не парадным - чистым, как у мальчишки, который впервые поймал в ручье рыбу и не знает, то ли радоваться, то ли кричать: "Смотрите!"

Потом он повернулся к Радомиру.

- Меч у тебя с характером, кузнец, - произнёс он. - Я такой впервые держу.

Радомир сглотнул. Был у него миг, когда хотелось сказать: "Это всё не я, это бабка, это Леший, это вообще случайно вышло". Но он только выпрямился и ответил, как умел - по своему:

- По металлу - да, мой характер, - сказал он. - Пахал, ковал, ругался, заговаривал, как умел. А вот по словам… - он чуть пожал плечами, - не всё от меня зависит. Есть силы старше, они последнее слово за собой оставляют.

Князь вскинул бровь. Не оскорбился, не испугался - именно заинтересовался.

- Чувствуется, - кивнул он. - Когда прикрываешь - идёт как птица. Когда пытаешься лупить по тому, кто уже ничего сделать не может, - будто в болото меч окунул. Не любит пустых ударов твой, а теперь мой Лист.

Он покрутил клинок ещё раз, любуясь игрой света по узору.

- Ну что ж, - спокойно сказал князь. - Для меня это не минус. Скорее… напоминание. Если в горячке захочу глупость сделать - он мне руку свести успеет.

По двору прокатился тихий, нервный смешок. Кто-то заерзал, кто-то наоборот, негромко сказал: "Слава Велесу, не злой меч".

Мирослава всё это время молчала. Она не смотрела на лица - только на клинок. В нём, помимо стали, жару и шлифовки, она чувствовала ещё одну тонкую, едва заметную жилку. Не метеоритную - зелёную. Как если бы в глубине металла, там, где другим железом давно всё выжгло, всё ещё держался маленький корешок.

"Росток" - подумалось ей, и слово само легло на язык. Ей почти казалось, что в тот момент, когда князь поднимал меч для удара по "сдавшемуся", этот корешок сжался. А когда тот разворачивал клинок, защищая, наоборот - распрямлялся, тянулся в ту сторону, где надо было прикрыть.

"Не оружие для охоты, - отметила она. - Оружие для защиты дома. Для тех, кто за спиной".

Испытание формально завершили быстро. Князь ещё раз сделал несколько резких взмахов, попробовал клинок на рубку по соломенному манекену - Лист вошёл в него, как в масло, оставив ровный, чистый срез, без зазубрин. Проверил укол по деревянному щиту - наконечник ушёл на добрый палец в дубовую доску, не покривившись.

- Годен, - сказал князь. - И как железо, и как… - он чуть усмехнулся, - голос совести.

Он вернул клинок оруженосцу, но не со словами "отнеси", а с теми, что были важнее:

- Это теперь мой меч. Пока будет служить - пусть держится при мне. Кузнецу Радомиру положено золото по договору, а от меня - ещё и слово.

Он поднял голову, глядя прямо на того:

- Когда вернёшься домой, скажи своему роду: их сын не просто железо кует. Он мне жизнь и руки в горячке боя сберёг. Я письмо пошлю, но и от тебя пусть услышат.

Радомир на секунду завис, не зная, что сказать. В груди что-то тяжёлое, тугое разжалось - как железо, которое долго держали в тисках и, наконец, отпустили.

"Принял, - с облегчением подумал он. - И меч принял, и меня. Значит, не зря все было".

Он поклонился, как положено, не слишком низко, но уважительно:

- Благодарю, княже. За слово особенно.

Князь махнул рукой, будто отгоняя лишний пафос:

- Ступай пока в свои горницы. Сегодня отдохни. Завтра будут дела, разговоры, письма… - уголок рта чуть дёрнулся.

Радомир невольно усмехнулся: попали.

Когда их снова вывели из двора и повели к гостевому флигелю, Милаш всё ещё не мог успокоиться.

- Дядь, а Юркий тоже может так? - тараторил он. - Типа… если я вдруг захочу махнуть по кому-то, кого не надо, он меня удержит?

- Если ты захочешь махнуть по кому-то, кому не надо, - мрачно ответил Радомир, - тебя удержу я. А мечи тут ни при чём.

- Но было бы удобно… - не унимался мальчик.

Гроза шла рядом и время от времени толкала его плечом:

- Ты сначала научись не падать лицом вниз, после своего летю. А потом уж проси, чтобы железо тебя от глупостей спасало.

- Это вы сами говорите, - обиделся он, - что меч должен быть умный.

- Умный меч - это хорошо, - встряла Мирослава. - Но ещё лучше - когда тот чья рука что его держит, тоже умеет думать. И сердце.

Она бросила взгляд на Радомира, чуть улыбнулась:

- Сегодня оба справились.

Он только фыркнул, но внутри у него где-то глубоко, под рёбрами, стало чуть теплее.

Да, впереди был княжий дом, разговоры, письма к родителям, бабкины планы и чьи-то чужие смотрины. Но сейчас у него было то, что не отнимешь: меч, который не дал князю лишний удар сделать, и маленькая своя стая, что смотрела на него так, будто он сделал что-то по-настоящему правильное.

И Лист где-то в ножнах тихо, довольным металлом, звякнул. Как будто соглашался. А сейчас в комнаты, отдохнуть. Радомир шел спокойно и уверенно, мало обращая внимания на что-то вокруг.

Его не привлекла даже переиначеная любимая песня Любавы, что пел один из продавцов овощей и фруктов, желая привлечь покупателей:

Свежая трава,

Рыжая морковушка,

Для одних сломаешь зуб,

А в общем прочь хворобушка.

Впрочем, до гостевых комнат они спокойно и так не дошли. В какой-то момент, Радомир, погруженный в свои мысли, понял, что Милаш с Грозой отстали. Да и Мирослава осталась позади. Мысленно отругав себя, кузнец обернулся, выискивая глазами детей и ведунью. В голове уже успели пролететь тысячи мыслей, что не уследил, всех на уши поднимет, но найдет своих родненьких. Но такие меры принимать не пришлось. В тех шагах позади него стояла Мирослава и улыбалась глядя на что-то. От сердце кузнеца отлегло. Видимо все в порядке. Он проследил за взглядом женщины и увиде довольных Милаша и Грозу, которые тискали собаку. Брови Радомира удивленно приподнялись. Он и сам в первый раз видел такое чудо. Огромная, пушистая на столько, что даже кудри завивались, с явным восторгом подставляла под руки детей то уши то шею для ласки. Радомир подошел поближе.

-Дядь Радомир, а дядь Радомир, посмотри какое чудо!- восторженно зашептал Милаш, заметив рядом дядьку. - Как думаешь, а князь может нам отдать его? У него наверное много всяких чудес есть. Даст нам этого пса?

Гроза, которая тоже была в восторге от такого пушистика, вдруг резко помрачнела. Она провела еще раз по голове собаки и отошла к Радомиру.

-Милаш, идем. Нам нельзя его с собой брать. Впереди еще много всего такого, где ему будет не место. Моя стая...- тихо закончила она.

У Мирославы сжалось сердце. Такая маленькая, еще совсем девочка. А такие серьезные решения уже несет на своих плечах. Ей бы еще в куклы играть, с подружками на речку бегать, венки плести. А она серьезно просчитывает бой с собственной семьей. Женщина подошла и легонько погладила Грозу по голове. Потом посмотрела на Милаша, который так и не мог отлипнуть от собаки:

-Тут дом его, его хозяева. Мжет быть даже такой же мальчик, как ты, его обожает, кормит и расчесывает. А ты забрать себе хочешь. Разве это честно?

Милаш призадумался на секунду, а потом обнял пса крепко-крепко:

- Ты официально самый красивый и милый пес, которого я видел. Но я не сделаю тебе плохо и не буду просить забрать тебя из дома. - торжественно проговорил мальчик.

Пес лизнул его в нос и поднялся на лапы. Радомир взял Милаша за руку и повел к гостевым комнатам. Мальчик еще долго оглядывался и махал собаке на прощание. Пес стоял на месте, тоже смотрел на мальчика и помахивал хвостом. Пока тот не скрылся за поворотом.

Мирослава с Грозой шли за мужчинами. Женщина мягко держала девочку за руку и не говорила ничего. Слова сейчас были не нужны, лишними. Просто пусть девочка чувствует свою руку в другой нежной, но сильной руке. Пусть видит перед собой спину Радомира, уверенно прокладывающего путь в городской толпе. Пусть ощущает радость Милаша от присутствия Грозы в ее жизни. Пусть… понимает сама… напитывается теплом.

День после испытания меча город прожевал быстро - и не очень аккуратно.

К полудню уже полгорода знало, что "князь новый меч примерял", к вечеру добавилось: "меч вроде как сам думает, где резать, где нет". А к ночи эта новость встала в один ряд с другой, куда менее приятной:

- Слыхал? - из-под навеса у колодца тянул носом мужик в вытертом кафтане. - За речкой хутор разодрали.

- Волки? - переспросила баба с вёдрами.

- А кто ж ещё? Не гуси ж. Там так поле вытоптано, будто бесовский хоровод водили. Ни коров, ни людей живых не нашли.

Рядом у лавки торговка сушеными яблоками добавила:

- И обоз пропал. Тот, что к нам с юга шёл. Только телегу нашли. И кровь, много.

Радомир стоял у крайнего стола с гвоздями и пряжками, прикидывал глазами крепёж для телеги и думал, что в этом городе даже купить гвозди без разговоров о крови не дадут.

Милаш, естественно, тоже всё слышал. Уши у него вообще работали лучше всего остального.

- Дядь… - он дёрнул Радомира за рукав, когда они отошли. - А если бы это была наша деревня? Ну… наш дом?

Радомира передёрнуло от одной только мысли.

- Для этого мы и таскаем мечи и молоты, - грубо отмахнулся Радомир, хотя смысл отмахиватся от собственных картинок. - Чтобы это было не про наш дом. Ешь яблоко, герой. Пока оно яблоко, а не история про то, как его кто-то утащил.

Мальчишка послушно откусил, но сладость во рту почему-то не радовала.

---

Гроза слухи тоже услышала - но не только ушами, носом.

Когда они возвращались к княжьему двору, ветер принёс слепок чужого запаха: высохшая кровь, гарь, злой пот лошадей. И под этим - волки. Много волков.

Она остановилась на шаг, втянула воздух глубже, отдельно, как пьющий воду делает последний глоток.

Не её. Не болото, не её стая. Но… слишком знакомо.

Тот же почерк, что остается после охоты "на еду". Те же отметины на деревьях - не чтобы пометить тропу, а чтобы показать: "мы здесь главные".

"Мы делали то же самое, - коротко дрогнуло внутри. - Я сторожила волчат, пока взрослые шли “за мясом”. А мясо - вот такое. Пустые хутора. Обозы".

От этой мысли стало очень не уютно.

- Что там? - заметив, что она замедлилась, спросила Мирослава.

- Чужие, - отрезала Гроза. - Не мои. Но… - она мотнула головой, будто пытаясь вытрясти из носа запах чужой крови, - слишком похожи на своих.

Мирослава коротко кивнула, глядя поверх стен в ту сторону, куда ушёл ветер.

- Богам не нравятся те, кто забирает чужие жизни просто так, - тихо сказала она.

Гроза сначала пыталась спать. Честно.

Легла, уткнулась носом в грубую подушку, вдохнула запах - не свой. Не сена, не старого дерева, не мокрого меха. Тесто, зола, человеческий пот, застарелый дым.

Город пах, как слишком большая стая, где все живут на одном клочке, и каждый считает, что именно он здесь главный.

Она перевернулась на другой бок, прислушалась.

За стеной - мерный храп кого-то из соседей. Внизу в печке потрескивал уголёк. Где-то далеко, на улице, ругались двое - коротко, без злобы, по-деловому. Капнула вода из бочки.

И под этим - всё тот же привкус слухов: разодранный хутор, кровь на дороге. Волки, которые не её, но ведут себя так, будто она видит свой прошлый дом со стороны.

Воспоминание само пришло, как тёплый щенок на колени.

Полутёмная яма-нора, куда снизу пробивается лишь полоска света. Куча волчат - серые, рыжие, ещё без настоящей шерсти, с мягкими, как тесто, лапами. Они пищат, кусают друг другу уши, валяются клубком.

Гроза - тогда ещё совсем малая, но уже "ответственная". Она толкает одного носом: "Не жри всё сам". Другому подсовывает обратно кусочек еды: "Не ной, вот тебе". Третьего оттаскивает за загривок от края: "Не лезь, упадёшь".

Наверху голоса.

- Мы до рассвета успеем туда и обратно.

- Там никто не ждёт, - уверенный, хищный тон. - Один дом. Пара телег. Мясо.

Она тогда не вслушивалась. Главное - чтобы волчата не вылезли, не укулились в ледяную воду.

Теперь каждое слово слышалось ясно. "Один дом. Мясо".

"А мясо - это они, - думала она, глядя в темноту городских сеней. - Такие же, как те, про кого сегодня говорили у колодца".

Стыд и жалость мешались внутри в тяжёлую кашу.

"Я не рвала никого своими зубами, - почти оправдывалась она перед кем-то невидимым. - Но я сидела с малышами, чтобы те, кто рвёт, могли выйти спокойно. Я часть этой стаи. Даже если сбежала".

Она сжала пальцы в кулак так, что ногти впились в ладонь.

"Если таких, как они, не остановить, - холодно подумалось, - будет только кровь. И хутор, и обоз, и ещё чей-то дом. А лес уже злится. Я это чувствую".

Нос уловил другое. Свое.

С соседней комнат - тихое, тяжёлое дыхание Радомира и Милаша. Смешанное. Взрослый, уставший храп на выдохе и детский, прерывистый, как у щенка после долгой беготни.

Она чуть расслабилась.

"Здесь - моя новая стая, - отметила внутри. - Там - старая. Но так будет не всегда. Здесь то я явно на всегда останусь своей. Таким не разбрасываются. Ни они, ни я не буду. Но и те, моя семья. Если я не могу их сейчас изменить, значит надо обезопасить. И их и тех, кто может оказаться рядом."

От этой мысли было страшно, не спокойно и спокойно одновременно.

Милаш долго ворочался.

Первом воспоминанием дня конечно же был пес. Мальчику до сих пор казалось, что он пальчиками ощущает мягкость шерсти, прохдадную влажность носа красавца. Кончик носа почесывался от шершавого языка пса. Но Мирослава была права. Нельзя забирать чужое. И вообще, она умная тетка. Надо иногда к ней прислушиваться, плохого не посоветует.

Потом в голове прыгали картинки: князь с мечом, как он легко отбивал удары, как клинок свистел, как Степан ухмылялся, а по краю двора шёпотом передавали: "видал, видал?".

"Вот бы и мне так, - мечтал он, - чтобы Юркий тоже сам знал, где бить, а где - только напугать".

Потом в эти картинки полезли чужие слова от колодца. "Разодранный хутор", "обоз", "крови - по колено".

И вдруг это стало не "где-то там", а…

Дом. Мамин с папой дом. Наклонённое крыльцо, на котором он сидел и чистил картошку. Куры, которые всё время лезли под ноги. Окно, из которого пахнет хлебом.

И тишина. Неправильная. Без кашля папы, без ругани мамы, без стука молота по округе.

Мальчишка вцепился в рукоять Юркого так, что суставы побелели.

- Не дам, - прошептал он в темноту. - Не дам.

Меч холодно, но уверенно лежал под пальцами. Как будто говорил своим молчанием: "Будем стараться".

Так он и уснул - не отпуская клинка, щекой прижавшись к жёсткой ткани подушки, с нахмуренными бровями. А потом ему приснился пес, лицо мальчика расслабилось, и он уснул уже спокойно и крепко.

Радомир заснул последним, как водится у того, кто привычно отвечает за всех.

Сначала он долго лежал, пытаясь не думать ни про князя, ни про меч, ни про разговоры у колодца. Ни про Грозу, которая села где-то там, за стеной, и наверняка слушает каждый шорох, будто одно неверное движение - и надо будет бросаться. Он вспоминал, как Мирослава моментально нашла выход, когда Милаш попросил забрать собаку. Сам Радомир в тот момент, если честно, немного растерялся. А она смогла найти нужные слова, увести Милаша спокойно, без лишних слез и прощаний. Это очень понравилось кузнецу. Он понял, что она не только удивительная женщина, но и матерью будет замечательной. Только не его детям. Отрезал Радомир свои мысли. Он исполнит долг перед своим родом, она перед своим. Кузнец переключился на продумывание дальнейших планов. А потом всё-таки уснул.

Сон пришёл не тихий.

Лес. Не тот, что под княжьими стенами, а его, знакомый: влажная земля, мох, еловые лапы. И среди этого - Леший. Не в виде страшилища из деревенских сказок, а как тогда, в кузне, когда впервые появился: высокий, корявый, с глазами, как два старых сучка, из которых всё ещё сочится жизнь.

Он стоял, опираясь на клюку, и говорил как всегда - не словами, образами.

Корни. Много корней. Они тянулись под землёй, переплетаясь. Одни держали деревья, другие искали, где бы ещё ухватиться.

- Корни держат тех, кто над ними, - сказал Леший, и голос его похож был на шорох старой коры. - Но если корням не дать места - они начнут душить.

Картинка сменилось: кусок леса, обведённый невидимым кругом. Внутри - деревья, зверь, вода, тишина. Снаружи - ворота, дорога, люди.

- Если волки всё время рвут чужое, - продолжал Леший, - можно рубить каждую морду по отдельности. А можно дать корням обвить место, где они живут. Пусть рвут себя.

Молот в руках Радомира оказался сам собой. Вокруг него было странное кольцо. Сложенное из земли, огня и чего-то ещё - зелёного, живого.

- Раз железо ковать умеешь, кузнец, - усмехнулся Леший. - Место тоже можно "заковать". Если не боишься, что ключ от замка придётся держать в живых руках.

В воздухе на миг мелькнула тень Грозы - то волк, то девчонка. Круг на земле чуть подсветился зеленоватым светом.

Радомир хотел что-то спросить: "Почему я? Почему она? Почему вообще мы?", но лесной хозяин уже отступал в глубину стволов.

- Я корням место показываю, - отозвался он напоследок. - А уж кто их туда посадит - не моя забота.

Тьма под деревьями стянулась, и лес ушёл.

Радомир дёрнулся, проснулся.

В горнице было темно. Только из-под двери тянуло полоской света - то ли от коридорного светца, то ли от соседней комнаты. За стеной кто-то тихо ворочался - скорее всего, Гроза.

Сон ещё стоял перед глазами, словно накинутая на голову сетка.

"Заковать лес… - хмыкнул он про себя. - Тоже мне задачка.

Но то, что Леший пришёл не просто так, он понимал.

Город снаружи тоже не спал до конца.

Где-то далеко скрипнула засовом застава, простучали по мостовой копыта позднего всадника.

И поверх всего - тонкая, почти неуловимая нитка звука.

Гроза услышала первой - ещё между сном и явью. Её уши, привыкшие ловить вой через несколько холмов, вздрогнули.

Вой. Далёкий, не родной. И всё же волчий. Не зовущий её по имени, не бросающий приказ "вернись". Скорее - проверяющий: "Кто здесь? Чья кровь? Чей лес?"

Она сжалась под одеялом, но не от страха - от понимания: буря ещё далеко, но она уже идёт.

В соседней комнате Милаш, не просыпаясь, сильнее вцепился в рукоять Юркого.

Радомир приоткрыл глаза, прислушался, но услышал только, как по бастиону прошагали стражники, а где-то на дальнем конце города забрехали псы.

"Показалось", - решил бы любой другой.

Но Мирослава у своего окна тоже подняла голову. Огонёк лучины чуть качнулся, будто его задел лёгкий, почти невидимый мороз от того самого, чужого воя.

- Ночь перед бурей, - шепнула она. - Лес предупреждает.

За стенами продолжал жить каменный город, а где-то там, за полями и рвами, собиралось то, что скоро постучится в его ворота - не руками.

Утро в княжьем дворе началось не с петуха, а с шёпота.

Шёпот, как всегда, оказался громче крика.

По двору таскали вёдра, дрова, копья - и новости.

- Говорю тебе, северный хутор - в клочья, - бурчал один конюх другому у конюшни. - Кровь по колено, лошадь пополам, людей… лучше не спрашивай.

- А обоз? - тут же тянулся третий.

- Обоз - нету. Только огрызки колёс да полуперегрызённые кони. Следы… - он понизил голос, - лапы как у волка, да большие. Как у телёнка почти.

Слова "полуперегрызённые кони" прошли по двору, как холодок по спине.

Кто-то сразу вспомнил сказки, кто-то - своих, кто-то просто крепче сжал рукоять копья.

Прохор нашёл Радомира у телеги - тот как раз проверял, на месте ли молот и мешок с инструментами. Вроде бы железо, а в груди всё равно было не по-кузнечному тревожно.

- Ну что, мастер железный, поздравляю, - сообщил Прохор без всякой радости. - Князь велел седлать коней. Сегодня выезд.

- На кого? - коротко спросил Радомир. - На тех самых… из разговоров?

- А на кого ж ещё, на зайцев? - фыркнул Прохор. - Хутор к северу порван, обоз не дошёл, стража лошадей еле узнала. Князь хочет сам окрестности посмотреть. И меч, - он кивнул туда, где в комнате у стены лежал свёрток с Листом, - заодно обкатать. Сказал: "Кузнеца с собой. А то как же без отца железа".

"Отца железа" хотелось послать лесом, но это княжья фраза, не Прохорова.

Радомир только дёрнул щекой:

- Понятно. "Сделал - отвечай".

- Вот-вот, - кивнул Прохор. - Собирайся. Детей… - он поморщился, оглядываясь, - детей князь брать не приказывал. Это уж ты сам решай.

Гроза стояла неподалёку, будто просто проверяла упряжь. Но по тому, как мёрзло у неё лицо - слышала каждое слово.

Запахи ночи ещё не выветрились из двора, и на их фоне новый, свежий след бил в нос сильнее.

Волк. Много волка. Кровь, пот, страх. И - да, стиль.

Не её стая. Другие. Но…

"Но делали мы ровно так же, - упёрлось внутри. - Ты сидела с волчатами, пока взрослые шли “за мясом”. А мясо - вот оно, в разговорах: хутор, обоз, кровь на снегу".

Тот факт, что она никого лично не рвала зубами, вдруг показался не оправданием, а жалкой отговоркой.

Сбор прошёл без лишней церемонии. Князь вышел во двор не в золоте, а в кольчуге - хорошей, пригнанной, поверх стёганого поддоспешника. На плечах - тёмный плащ, шлем он пока держал в руке. Лицо было спокойным, только глаза - прищурены: человек, который привык смотреть не с трона, а из-под забрала.

За ним - два десятка дружинников в кольчугах и кафтанах, с копьями и щитами. В стороне - капитан стражи, Степан, с привычно подбитым носом и довольным видом человека, который идёт делать свою работу.

Увидев Грозу и Милаша, которые тоже собрались в поход, князь удивленно посмотрел на Радомира:

-А детей зачем с собой тащишь?

Кухнец вздохнул. Ну не рассказывать же князю, что Гроза знает повадки оборотней лучше любого в этой дружине, а то и во всем городе. Не говорить, что Мирослава своей связью с лесом, не только может остановить часть стаи, но и потом поднять на ноги раненых. А Милаша куда в этом случае девать? Оставлять в городе одного, чтобы он еще за каким псом ушел и попал в неприятности?

-Обет дал, глаз не спускать. Никак иначе. - пояснил Радомир князю.

-Обет дело такое. Кто же знал, что так нападут неожиданно. - вздохнул князь. - На вот держи. Тебе за него пока отвечать.

Радомир забрал Лист - меч лежал в ножнах тяжело, но ладно, как часть судьбы. Молот повесил за спину.

Мирослава вышла так, словно просто решила прогуляться: в своей привычной накидке, с сумой на поясе, где травы и порошки. Официально - "ведунья, знающая лес и травы". По шёпоту - Ягиня. По сути - та, к кому лес склоняет ветви, а люди косо смотрят, но не прогоняют.

Гроза - в своём лучшем, но всё равно простом платье, с подпоясанным ножом. Двигалась легко, по-волчьи.

Милаш уже успел вскарабкаться на лошадь, выделенную ему "под присмотром дяди", и сиял так, что вполне мог заменять второй факел.

- Дядь, - прошептал он, когда князь проверял подпругу своего коня, - это же почти как в былинах. Князь, дружина, мы…

- В былинах потом от ран все стонут, - сухо заметил Радомир. - Так что глаза шире, рот - поуже.

Князь, услышав краем уха, усмехнулся, но виду не подал.

- Слушайте, - сказал он громко уже своим. - Не растягиваться. Первым делом - следы. Если волк умный - по дороге не пойдёт, будет брать с поля и из леса. Глаза - по сторонам, уши - вперёд.

Он бросил взгляд на Радомира:

- И да, кузнец. Хочу понять, как меч идёт в деле, а не только на площадке. Для этого надо не "под тыном ждать", а самому по грязи походить.

- Меч не против, - отозвался Радомир. - Как поведёте - так и пойдёт.

Мирослава шла рядом с его конём, пальцами иногда касаясь земли, кустов. С виду - просто женщина при отряде, на деле - лес держал её за рукав и шептал, где что шевельнулось.

Под утрамбованной дорогой земля была натянута, как струна. По краям, у леса, чувствовались "вспышки" - места, где недавно падали тяжёлые тела и проливалась кровь.

"Лесу это не нравится, - тянулось у неё в груди. - Так не охотятся. Так рвут".

Хутор они нашли к полудню.

Когда-то здесь было обычное место: телега у сарая, забитый сеном навес, низкая изба, речушка поодаль. Сейчас - будто по ней прошлись чёрной метлой.

Телега лежала на боку, колесо вывернуто, словно руку выломали. Сено было разворошено и перемешано с перьями и шерстью. Белые прежде бока лежащей на земле лошади были теперь красно-чёрными, как сгнившие доски.

Людей не было видно сразу. Только когда подошли ближе, кто-то из дружинников молча накрыл плащом то, что осталось лежать у порога.

Запах ударил как молотком: кровь, страх, волчья шерсть, человеческий пот, дым. Всё вперемешку.

Милаш инстинктивно потянулся было вперёд - посмотреть, "как это", - но Гроза перехватила его за плечо, сжала так, что он ойкнул.

- Не надо, - сказала коротко. - Ты это и так в голове увидишь.

Он уже и видел. В голове вдруг очень чётко встала картинка: не этот хутор, а Любавин двор. Та же перевёрнутая телега, только с знакомыми вёдрами; та же лошадь, только с его седлом; дверь, распахнутая настежь…

В горле стало сухо. Он вцепился в рукоять Юркого так, будто меч мог сейчас появиться между ним и этим "если бы".

"Если бы сюда пришли… они, - подумал он. - Если бы это был наш обоз. Наш дом".

Гроза, напротив, не отвела глаз. Она медленно обошла двор по кругу: нюхала воздух, смотрела на землю.

- Зашли отсюда, - тихо сказала она, носком указывая на тёмные пятна непримятой травы. - Ветер был в ту сторону, их не чуяли. Один - сюда, к сараю. Двое - отрезали лошадей. Потом гнали вон туда… - она кивнула на переломанную изгородь. - А там уже... - она не договорила.

По следам всё было как на ладони: заход, гон, бросок.

По сути - то, чему её саму учили, только до конца она тогда не смотрела. Осталась с волчатами у норы.

"Мы делали то же, - тупо стучало. - Я грела малышей и думала, что “это не я”. А “я” - вот в зубах у тех, кто вернулся сытый. Мы были одним".

Мысль "то, что ты никого лично не порвала, не делает тебя невиновной" была неприятной, как кость, вставшая поперёк горла.

Мирослава присела у широкого следа - лапа крупнее обычной, когти глубже врезались в землю.

- Не нравится мне это, - сказала она, прижимая ладонь к земле. - Здесь нет нужды. Здесь есть охота ради забавы. Лес так не делает. Так делает тот, кому мало своей доли.

Князь стоял, опершись ладонью о рукоять Листа, и смотрел долго. Не укорял, не клял - просто фиксировал.

- Это не "один зверь", - произнёс он наконец. - Это стая. И слишком смелая.

Степан скривился:

- Я бы сказал - наглая. Сюда, под княжий двор, так ходить…

- Наглый - живой, - отрезал князь. - Слишком долго живой. Надо, чтобы он хотя бы знал, что здесь его видеть не рады.

Дальше дорога шла вдоль леса, прижимаясь к пологому склону. Слева - кусты и стволы, справа - холм, с которого удобно наблюдать и нападать.

Идеальное место для засады. Для любой стаи.

Командир дружины, ехавший чуть впереди, поднял руку:

- Княже… может, повернём? Следы уже видели, место худое. Если нас тут срежут - толку…

- Если мы повернём, - спокойно ответил князь, - завтра здесь будет чей-нибудь ещё обоз. И чей-нибудь ещё хутор. Лучше пусть они на нас набросятся, чем на бабу с детьми.

Он кивнул:

- Не растягиваться. Щиты поближе. Глаза в лес.

Гроза молчала, но каждый волосок у неё под кожей встал дыбом.

"Так бы сделали и мы, - холодно рассуждала вторая, волчья половина. - Выбрать узкое место, где дорога зажата лесом и холмом. Ударить по лошадям. Отрезать вожака от стаи. Дальше - добивать поодиночке".

Князь уже всё понял без её подсказок. Она только уточняла в голове: "Вот здесь… здесь бы я послала двоих снизу, одного сверху…".

Мирослава чувствовала, как лес вокруг… замолк. Не вымер - именно замолк, прислушиваясь.

"Чужое, - шептали корни. - Чужое идёт. Не наше, не лесное. Как нож по коре".

Нападение началось почти по учебнику. Только учебник писали такие же волки.

Сначала - тишина. Только шаги коней, побрякивание железа, сопение людей и лошадей, скрип ремней.

Потом слева, из кустов, как из пращи, вылетело серое тело - крупное, раза в два больше обычного волка. Рыло - в пене, глаза - в матовом свете, клыки - к шее коня ближайшего дружинника. Конь взвился, заржал, рухнул на бок, придавив всадника ногой.

Справа от дороги почти одновременно выскочили ещё двое - один цепанул зубами ремни, второй прыгнул в грудь, пытаясь стащить человека с седла.

Впереди на тропу вышел третий - крупный, серый, с широкой грудью и тяжёлой головой. Вожак. Не отец Грозы - другой запах, другая походка, но тот же хищный прищур.

И все они были… неправильные.

Не просто волки. Крупнее, сухожилистее, с какой-то человеческой жёсткостью в движении. Оборотни.

Князь успел крикнуть ещё до того, как первый дружинник упал:

- Щиты! Полукруг вперёд! Коней в центр!

То, чему их учили на площадке, сработало: щиты захлопнулись полукругом, лошади зажались внутрь. Князь оказался ближе к переднему краю вместе со Степаном. Радомир - чуть левее, где людей было меньше.

Князь не стал играть в героя - работать мечом он умел по-честному.

Первый волк, рванувший к нему, получил щитом в морду, потом Листом - по шее. Удар был не "для красоты": короткий, с разворота, как рубят полено, если оно пытается упасть с колоды непослушно.

Меч пошёл легко, послушно, как на тренировке вчера: металл входил, выходил, не застревая, и звон в клинке был такой… живой, как будто железо было не мёртвым, а сердитым.

Степан прикрыл правый фланг, сдерживая парочку мелких, но злее: у этих в глазах был чистый азарт, без мысли о добыче.

Один из волков, раненный по лапе, откатился в сторону, прижал уши, пополз к кустам. Князь по инерции уже занёс меч - добить. Это было бы разумно: меньше зубов в следующем бою.

И в этот момент Лист… как будто "сел".

Замах не удался, не потому что князь устал - кисть вдруг свело тяжестью, клинок потянул вниз, удар вышел короче, чем должен был. Железо как будто сказало: "нет".

Этого хватило, чтобы волк, взвизгнув, нырнул в кусты и исчез.

Князь поморщился. Не от боли - от явного, нечеловеческого сопротивления.

Через миг другой волк прыгнул уже не на него, а сбоку, на молодого дружинника, целя прямо в горло. Тот не успевал поднять щит.

Князь повернул корпус против хода коня - неудобно, с риском. Удар из такого положения обычно выходит слабым, по руке идёт перекос.

Но Лист повёлся… иначе: рука вдруг легла по нужной траектории, как по борозде; меч сам поймал прыжок и срезал его, рубанув волку по груди так, что тот отлетел в сторону, не дотянувшись до горла.

Разница была слишком явной, чтобы списать на случайность.

"Когда я прикрываю - он поёт, - мелькнуло в голове князя. - Когда добиваю того, кто уже уходит - упирается. Кузнец, выходит, не шутил".

На левом фланге землю трясло от ударов молота.

Радомир стоял, как вкопанный, ногами буквально "врастая" в почву. Каждый раз, когда он на секунду замирал, было видно: он чувствует, где под ним корень, где камень, где рыхлый грунт.

Два волка, обойдя щиты, попытались зайти снизу по склону - ударить по ногам коней.

Радомир сделал шаг вперёд и рубанул молотом по земле - не сильно, но с той "каменной тяжестью", что он поднял в себе ещё когда глыбу с дороги крошил.

Почва под лапами волков в этот момент будто превратилась в горку мелкой гальки: корни разошлись, комья осыпались, и оба зверя одновременно поехали вниз, теряя устойчивость. Наверх они вылетали уже не идеальным прыжком, а криво, с рассыпанным ритмом.

Одному он встретил ударом в плечо - молот вписался туда, как в мягкую глину. Того развернуло, снесло в сторону, вывалив из боя. Второму пришлось хуже: замах по шее он всё-таки не довёл до конца - не было времени, - но по рёбрам прошло, как кузнечный молот по рыхлому металлу.

Если бы он нацелился в голову, это был бы конец.

Он не целился. Не потому что пожалел - просто всё происходило слишком быстро, и цель была "убрать от своих", а не "убить красиво".

Силы в этих ударах было столько, что любой нормальный человек бы после одного такого дня не поднял руки.

И это была только первая схватка.

Гроза, мельком оглядываясь, поймала себя на мысли, от которой ей стало и страшно, и… тепло.

"Если бы я его тогда не вывела с болота, - пронеслось, - он бы там… просто всех разнёс. Со всей своей “я не воин, я кузнец”".

Она вдруг увидела его глазами стаи: тяжёлый, коренастый, с руками, которые рвут камень и ломают хребты. Не вожак, но тот, кто сделает с твоей шкурой всё, что захочет, если тронешь его "щенков". Почти богатырь. Почти страшно.

"И он при этом хочет просто жить у горна, - удивилась другая половина. - Тихо. С молотом. С детьми в сенях. А не в крови по колено. Вот как надо жить. По правильному.".

Он не отходил от них далеко. Каждый раз, когда Милаш попадал в поле его зрения, плечи Радомира чуть опускались - не от усталости, а как у человека, который взял ещё один мешок на спину и не собирается его бросать.

Мирослава ушла к краю боя.

В центр мясорубки лезть смысла не было: там и без неё хватало железа. Её сила была там, где начиналась земля.

Она присела, ладонями легла в влажную, подмёрзшую почву. Дыхание стало ровным, неспешным.

- Не надо стен, - пробормотала она под нос. - Надо… тропы. Для нас - одни, для них - другие.

Корни под ногами отозвались. Трава, ещё вчера безвредная, шевельнулась.

Вокруг кольца щитов начали вылезать колючие кусты, ветви, сухие побеги. Не сплошной частокол - полосами. Там, где волк уже прыгнул, - под лапы, чтобы встретить в самый неудобный момент. Там, где должен пройти дружинник, - наоборот, оставалось чисто.

Один из оборотней сиганул через какой-то невидимый для него проём - и провалился в переплетённые ветви, сбившись с прыжка, получив щитом в морду вместо горла человека.

Другому в глаза ударил облачко невидимой пыли: Мирослава бросила в воздух пригоршню порошка, который в простые дни лечил простуду. Для волка в бою он стал дурманом - глаза заслезились, траектория поехала.

Людям этот запах только щипал нос и вызывал желание чихнуть.

Пара дружинников успели получить свои порции клыков и когтей - один по руке, другой по бедру. Мирослава почти на бегу припала к ним, прижала ладонь к ране, шепнула коротко:

- Кровь - стой. Боль - потом.

Земля под пальцами подогрелась, кровь на время утолилась, край раны стянулся. Не залечилось - но перестало хлестать, давая человеку ещё десяток ударов в бою.

"Вот для чего Ягинь на границе держат, - мелькнуло у неё. - Не сказки детям рассказываться. А чтобы вот таких… - она скользнула взглядом по очередному клыкастому прыжку - ...сдерживать".

И ещё раз, уже с новым уважением, посмотрела на то, как двигается рядом Радомир.

"Не удивительно, что он камни крошит, - подумала. - С такой силой… и с такой головой".

Гроза была там, где всегда - на стыке.

Её не поставили в центр, но она туда и не рвалась. В человеческом облике, но двигаясь как зверь, она работала по краю, там, где могли прорваться к людям.

Один волк выхватил момент, когда щит опустился на миг ниже, и прыгнул сбоку на дружинника, целя в плечо.

Гроза вклинилась с другой стороны: шаг, полуприсед, захват за загривок - и она использовала его вес, чтобы швырнуть через бедро. Волк пролетел по воздуху, шваркнулся о землю, получив локтем в основание шеи и коленом под рёбра. Треск был не приятный.

Другой оборотень, с более тёмной шерстью, обошёл корни Мирославы, как будто чувствовал, где тонко. Он вышел прямо к тому месту, где держали коней - а значит, и Милаша.

Прыгнул - пасть раскрыта, зубы направлены на мальчишечью шею.

Времени думать не было. Только "сделать".

Гроза влетела между: одной рукой - в пасть, упершись пальцами в верхнюю челюсть, другой - в нижнюю. Сухожилия под ладонями налились камнем. Волчьи клыки полоснули её по ладоням, кровь хлынула, но она только рыкнула и сжала сильнее, разжимая челюсти, чтобы увести их в сторону от мальчишечьего горла.

Ногой ударила в грудь зверю, отбрасывая.

Он, уже готовый сомкнуть зубы на лёгкой добыче, вдруг встретил не мягкую кожу, а железный, по звериным меркам, отпор. Досадно взвыл, откатился.

Внутри у неё подкатило к горлу. Не от боли - от странного узнавания.

"Это же… я, - прошептал кто-то внутри. - Не я-я, а “та я, которая могла бы быть”. Та же ярость, тот же азарт, тот же блеск. Только они не прикрывают никого. Просто рвут".

В какой-то момент один из оборотней, помоложе, вскочил напротив неё. В глазах у него мелькнуло что-то… узнающее. Запах, манера движения - он замер на долю секунды: "свой?"

Гроза не дала этой мысли укорениться. Своих она уже выбрала.

Она рванулась вперёд, ударила его плечом в грудь, смещая траекторию прыжка, и, пока он терял баланс, вбила кулак в шею, отталкивая от княжьего коня.

Князь потом ещё вспомнит именно этот момент: если бы не она - удар пришёлся бы туда, куда надо. А так - промах, царапина по бокам.

Милаш сидел ближе к центру, как ему велели.

Сначала, честно, просто таращился: дядя, который молотом отправляет волков в полёт; Гроза, которая с голыми руками разжимает пастьи волка, князь, который воюет не красивыми позами, а короткими, мрачными ударами…

"Вот это да, - думал он. - Вот это по-настоящему. И я… я тут стою. Не в сказке, не за печкой".

Когда первый волк прорвался сквозь корни и колючки прямо к нему, времени на раздумья не осталось.

Зверь шёл низко, по-звериному. Не прыгал - именно шёл, целя в ноги, потом - сверху.

"Рот выше, глаза ниже", - как-то там объяснял ему кто-то в детстве. Сейчас это всплыло как чужой голос.

Он успел вдохнуть. Почувствовать, как слева дует ветер - слабый, но есть. Не тянуть его за шкирку, как раньше, а просто… попросить.

"Сюда. Сейчас. Под лапы".

Порыв подхватил землю, поднял лёгкую пыль, на миг превратил твёрдый грунт под зверем в скользкий. Волк в прыжке едва-едва просел, потерял высоту.

Этого оказалось достаточно.

Меч рванулся сам - не по книжке, не по тренировке. Удар получился странный, рубаный, сбоку, скорее от отчаяния, чем от искусства.

Но сталь вошла в плечо зверя, разорвала кожу, сбила с курса. Волк завыл, прокатился по земле и резко ушёл в сторону, не желая продолжать. Для взрослых это был "очередной отогнанный", для него - первая, настоящая победа в схватке с врагом.

Он стоял, дрожа, и только когда к нему в бок ткнулась лошадиная морда, понял, что до сих пор задерживает дыхание.

"Это я, - гудело у него внутри. - Не дядя. Не тётя Мира. Не Гроза. Я".

Юркий под ладонью тихо звякнул - будто соглашается.

Бой закончился не победным кличем, а тяжёлым выдохом.

Чужая стая в какой-то момент поняла, что лёгкой добычи не будет.

Пара туш осталась на траве - и когда дыхание их совсем оборвалось, шерсть на них пошла пятнами, слазить, уступая место человеческой коже. На земле лежали люди: изломанные, в обрывках одежды.

Остальные оборотни ушли в лес, унося раненых. Лес закрылся за ними, как дверь.

Людей тоже доставалось, но не насмерть: один стонал, прижимая разодранную руку; другой выл сквозь зубы, когда Мирослава прижигала рану травяным отваром. Князь стоял, тяжело дыша, опершись на Лист.

Он провёл ладонью по плоскости клинка, вытирая кровь, и покачал головой:

- Как я и сказал вчера, кузнец, - меч у тебя с характером. Добивать лишнего не даёт. Зато там, где мои люди под ударом, - сам в руку идёт.

Радомир, тоже весь в царапинах и в крови - большей частью чужой, - только повёл плечом:

- Ну… значит, сошлись характерами. Я только металл сложил. Дальше - ваши с ним дела.

Он не стал вслух говорить, как сам боялся, что меч "не примет" князя. Боялся, а теперь видел: принял. С оговоркой, но принял.

Гроза стояла чуть в стороне. Смотрела на траву, на кровь, на человеческие стонущие тела и на тех, кто только что был волками.

"Эта стая чужая, - думала она ясно. - Но моя делала то же. Или сделала бы. И если их не остановить… будет только больше вот таких полей".

В памяти всплыли Мирославины слова:

"Иногда лес закрывают. Делают круг. Там можно жить, охотиться, растить щенков. Но наружу - нельзя. Не клетка, а граница".

"Если я этого не сделаю, - холодно сказала она себе, - я буду всю жизнь бежать. От них, от себя, от крови. И однажды чья-то деревня станет вот такой же. Может, Любавин дом. Может, чей-то ещё. И я не смогу сказать “это не я”. Потому что это мы".

Решение встало внутри тихо, но намертво. Как камень, который наконец перестал катиться.

Обратный путь до города никто особенно не запоминал. Всё смешалось в одно: стук копыт, стон раненых, короткие команды, запах крови, дыма, травы.

Князь ехал чуть впереди, молча. Иногда отдавал короткие распоряжения:

- У северной просеки - выставить сторожей.

- В дозоры - только тех, кто умеет вовремя вернуться.

- Про стаю - молчать, пока сам не скажу, что говорить.

Степан подъехал к Радомиру ближе к концу пути, когда дыхание более-менее выровнялось.

- Слушай, кузнец, - сказал он вполголоса. - Если я кому-нибудь скажу, что ты молотом волков размером с телят по склону катаешь, мне никто не поверит. В лучшем случае скажут: "Степан опять после кваса сказки травит".

- Вот и не говори, - буркнул Радомир. - Пусть думают, что я просто подковы кую. Спокойнее жить будем.

- Как скажешь, - пожал плечами Степан. - Но я-то видел. И князь видел. Не удивляйся потом, если за тобой ещё раз придут. Не только за мечами.

Радомир тихо выругался себе под нос, но спорить не стал.

Судьба, похоже, уже решила, что его место - не только у горна.

Вечером, уже когда городские стены проглотили выезд обратно, Гроза поймала Мирославу на коротком отрезке пути между конюшней и флигелем.

Мальчишку отправили мыть руки и считать новые синяки, Радомир пошёл договариваться о месте для раненых, князь - к своим советникам. На какое-то мгновение две женщины остались почти одни, только с запахом крови на одежде и лесом, который всё ещё шептал из-за стен.

- Ты говорила, - начала Гроза без предисловий, - про лес, который можно… закрыть. Куда стая войдёт. И не выйдет, пока сама не захочешь.

Мирослава остановилась.

Повернулась к ней. В глазах - никакого удивления. Только вопрос: "Ты точно понимаешь, о чём просишь?"

- Говорила, - кивнула она. - Есть такие круги. Старые. Их не просто так делают. Это тяжело. Это потом не развяжешь, как ремень. И решать должна не я. И не князь. Ты.

Гроза сжала кулаки, чувствуя, как на ладонях ещё саднят свежие царапины от челюстей.

- Я решила, - сказала она глухо, но твёрдо. - Я не хочу, чтобы моя стая когда-нибудь сделала с другим хутором то, что эти сделали сегодня. Или с Любавиным домом. Я… не буду их резать. Но и делать вид, что "это всё не я", тоже больше не хочу. И я хочу научить их, показать, что можно жить по другому. Понимаешь?

Мирослава молча кивала на каждое слово.

Где-то внутри у неё отдавалось своим: "Вот он, шаг. Тот самый, после которого уже нельзя вернуться в прежнюю клетку".

- Тогда, - ответила она наконец, - когда всё с князем уляжется… пойдём в лес. Ты - позвать. Я - закрыть. Леший… если захочет, поможет. Но помни: когда круг замкнётся, назад пути не будет. Для них и для тебя. Выйдут только те, кто сможет измениться.

Гроза усмехнулась коротко, безрадостно:

- Назад у меня всё равно нет. Там - стая, которая увидит во мне поводыря. Тут - те, кого я сама выбрала. Родомира, Милаша, тебя. Я уже выбрала направление. Осталось только… по нему следовать.

Мирослава посмотрела на неё долгим испытующим взглядом. Потом тихо сказала:

- Ладно, волчица. Будь по сему.

И пошла дальше, к огню, к травам, к своим тяжёлым думам.