Гроза, кузнец и ветер

Глава 15. Госпожа Сиафора

От дороги они свернули не сразу.

Сначала шли как все - по старому тракту, утрамбованному копытами и тележными колёсами, пока шум княжьих земель не остался позади. Только когда человеческие запахи стали редкими, а лес по обе стороны дороги - гуще, Мирослава тихо сказала:

- Здесь - налево. Дальше людей меньше.

- Как скажешь, ведунья, - кивнул Радомир.

Кобыла послушно сошла с тракта на узкую, еле заметную тропу. Через десяток шагов деревья сомкнули над ними ветви, свет стал пятнистым, влажным. Пахло мхом, корой и чем-то ещё - как будто старый мёд пролили в корни.

Гроза шла чуть впереди, носом ловя воздух. Здесь не было её стаи. Никаких болотных примет, никаких знакомых "меток": ни царапин на коре, ни привычного запаха лежек. Чужой лес. Спокойный. Живой.

"И хорошо, - упрямо подумала она. - Меньше будет соблазна сказать: “оставим всё как есть”."

Шли долго. Лес становился старше. Стволы толще, ветви выше, молчание вокруг - серьёзнее. Ручьи попадались чаще, местами вода выходила прямо из-под корней, холодная, как мысли перед тяжёлым разговором.

- Нам нужно место, где лес сам уже как дом, - тихо объясняла Мирослава. - Старые деревья, вода, зверьё ходит, но дороги нет. Чтобы и жить можно было, и лишний человек сюда сам не забрёл.

- То есть, - уточнил Милаш, - чтобы это был… как закоулок леса? Только хороший?

- Закоулок, - усмехнулась она. - Да можно и так сказать, да вот только не простой..

Наконец Мирослава остановилась. Перед ними открылась небольшая низина: по краям - старые ели и дубы, стволы в обхват не возьмёшь; по центру - чистый, глубокий ключ, из которого вытекал ручей; дальше - кусты, следы дичи, тропки звериные, но ни одной человеческой.

- Здесь. Место сильное, - тихо сказала она. - Лес тут и рад, и настороже.

- С чего ты взяла? - пробормотал Радомир, оглядываясь.

В ответ с ветки сорвался сухой лист и, кружа, упал прямо ему на плечо. С другого края поляны в один голос зашумели сразу несколько деревьев - без ветра. Милаш поёжился.

- А, - вздохнул Радомир. - Ну если уж сам лес…

Кобылу отвели к ручью, дали попить, отпустили чуть в сторону пастись. Телегу поставили так, чтобы не мешала - у толстого дуба.

- Ну что, - вздохнул Радомир, стягивая мешок с травами, солью и верёвками, - раз уж сами решили, давайте делать по уму. Ты, ведунья, - лес просить. Гроза - стаю на себя звать. Я… всё остальное тяжёлое.

- Я тоже "всё остальное", - торопливо вставил Милаш, спрыгивая с телеги. - Я могу… ну… хоть костёр сложить. Или соль держать.

- Костёр сложишь, - кивнул ему дядя. - Соль - не рассыпь. И язык прикуси.

Подумав, чем можно занять Милаша, кивнул на куст малины:

-Вон ягод набери, пока все готовим. Девушек наших сладким порадовать.

Милаш кивнул головой и бросился к малине. Одна ягодка в рот, две в туесок.

-С чего начинаем, Мирослава.- повернулся к женщине Радомир.

Он ещё не успел договорить как прямо с края кустов, не шурша, не ломая веток, вышла старушка.

Из тех, про которых сначала думаешь: "случайная бабка с корзинкой", пока не услышишь, как эта корзинка глухо шмякается на землю, трава под ней приминается, будто в неё камни набросали. А старушка до этого несла её легко, не перехватывая и не запыхавшись.

Платок набекрень, юбка в заплатах, но ровных, аккуратных, глаза - как два чёрных сучка, в которых спрятано ещё пол леса.

И с порога - без приветствий:

- Ох вы, разгулявшиеся, - загремела она, даже не приблизившись, - лодырями таких обычно кличут! Ходют тут, значит, туда-сюда, грибы топчут, ягоды жрут, всё подчистую! Нет чтоб помочь, всё по лесам шастают, пакостники.

- Не жрал я ваших ягод! Так, чуть-чуть попробовал! - возмутился Милаш, сообразив что это про него бабка говорит. Он ведь только пол куста ободрал.

- Что за слова, Милаш? - тут же одёрнул его Радомир.

- Вот, вот! - старуха всплеснула руками. - Ещё и невоспитанный! Старшим огрызается! В мои годы, коли б я так на деда рыкнула… ох, он с меня б шкур спустил!

Она подбоченилась, смерила всех подозрительным взглядом:

- Вместо того чтобы старушке помочь, стоят тут, рот раззявили. Лес им, видите ли, понадобился.

Мирослава в этот момент пригляделась к бабке внимательнее и сразу перестала видеть "бабку".

Сила вокруг той стояла плотным, вязким клубком: в морщинах, в платке, в самой корзинке. Как вокруг очень старого, очень большого дуба, который просто притворяется гнилой колодой.

- Не спорь, - едва слышно шепнула она и локтем ткнула Радомира в бок. А уже громче, примиряюще: - Матушка… не хотели мы тебя тревожить. Прости, если по тропкам твоим не так прошли. Скажи лучше, чем помочь можно?

Радомир слегка растерялся: одно дело - волков молотом отгонять, другое - с сердитой старушкой разбираться. Старость, как ни крути, уважать надо.

- Как тебя звать-то? - почесал он шею. - И тебе хворосту надо? Скажешь - пару деревьев завалим…

- Для тебя, детина, - старуха вдруг вытянулась, будто на пару вершков подросла, - госпожа Сиафора. Хранительница этого леса, между прочим. А по долгу службы - лешая.

При этом "госпожа" прозвучало так, что даже кобыла ухом дёрнула, а Гроза едва заметно покосилась на Милаша и подмигнула: мол, не абы кто тут.

Сиафора зло прищурилась, - Я тебя самого сейчас завалю, дуб стоеросовый! Лишь бы ломать да рубить! Не ты их сажал, не тебе по ним топором махать.

У Радомира на языке уже вертелось что-то "колкое", но он встретился взглядом с Мирославой - и решил, что молчание иногда лучшее решение.

Гроза, которая была готова к чему угодно - к волкам, к ритуалу, к слезам, но не к визгливой старухе посреди леса. Оборотень отступила на шаг. Внутренний зверь у неё аккуратно сказал: "странная ерунда происходит, давай-ка пока подождём".

- Хорошо, матушка, - мягко сказала Мирослава. - Не будем ничего ломать. Скажи, где у тебя сухие ветки валяются - там и соберём.

- Ветки… - Сиафора фыркнула. - Вон там, под овражком, да и по кромке… только гляди, корни не трогай, а то корень потом сам тронет.

- Ты не боишься, бабушка, одна в лесу жить? - осторожно спросил Милаш, которому было стыдно за свои слова.

- Сам ты всего боишься, - отрезала старуха.

- Я всё своё уже отбоялась, когда ее прабабка еще пешком под стол ходила. - она показала пальцем на Мирославу

- А ну! - раздался вдруг из-за спины совсем другой голос - глубокий, немного охрипший. - Чего ты на молодёжь гаркаешь, старая? Не успели ещё ни гриб твой слопать, ни пенёк ободрать, а ты их уже во враги леса записала.

Гроза обернулась - и тут же вдохнула, как перед прыжком.

Из тени между елями выходил старик. Высокий, широкий в плечах, с бородой, в которой спокойно могло бы поселиться три белки и одна семейная пара дятлов. Лицо - доброе, но суровое, глаза - зелёные, как мох на северной стороне.

Пах он так, что у неё внутри всё сразу потеплело, по-домашнему: влажная кора, болотная вода, дым от старого костра и чуть-чуть - грибами.

- Леший… - выдохнула она, и голос неожиданно сорвался на радостный визг. - Леший!

И, не раздумывая, кинулась ему на шею.

Тот только "ух!" сказал, но удержался.

- Ну-ну, девочка… - пробурчал он, хлопая её по плечу широкой лапищей. - Выросла-то как...

Радомир увидел, как Гроза с визгом бросается на какого-то незнакомого деда в чаще, и мозг честно выдал ему одну фразу: "родственники, видать". А следующей уже была другая: "родственники - родственниками, а родня у девочки из опасных". Он то лешего в этом обличии не видел, при их первой встречи тот выглядел совсем по другому.

Он, не особо вникая, дёрнулся к телеге, схватил меч и рванул к паре "старик - девчонка", явно собираясь как минимум встать между.

Не успел.

Сиафора, даже не глядя, чуть сместилась, поддела его носок пяткой лаптя - и здоровенный кузнец, который вчера ещё волков в сторону молотом отправлял, с грохотом распластался в траве.

- Да что ж тебе сразу всё рубить, - возмутилась она. - То деревья ему давай валить, то такого импозантного мужчину!

Леший, который ещё справлялся с объятьями Грозы, на слове "импозантного" так и замер.

- Меня? - недоверчиво уточнил он.

Он понятия не имел, что это слово значит, но звучало оно так приятно, что в бороде его, кажется, даже мох приободрился.

- Тебя, тебя, - отмахнулась Сиафора, но платочек поправила почему-то.

Леший ещё раз кашлянул в кулак, будто проглатывая лишние слова, и только потом спохватился, зачем вообще пришёл.

- Впрочем, - буркнул он, оглядывая компанию, - не только за тем, чтобы красоту местную разглядывать заявился. Вы, молодёжь, совсем пропали. Шли-шли, потом - хрясь, и нет вас.

- Как это - "нет"? - насторожился Радомир. - Мы вот, вроде, есть.

- Теперь-то есть, - проворчал Леший. - А до этого шагнули через границу - и всё, из моего леса выпали, в чужой ввалились. Я ж думал, вы в Навь скатились или в болото по пояс ушли. Пришлось самому перетаскиваться, - он кивнул куда-то вверх, - по корням да по тропкам.

Сиафора фыркнула:

- Нашли, понимаешь, границу. У меня тут свой порядок, у него - свой. Стоило им нос сунуть, так этот долговязый сразу примчался: "Где мои? Что с моими? Не топчут ли их кто без разрешения".

- Я, между прочим, ответственный, - обиделся Леший, но без злости. - Если уж взялся за девчонку и кузнеца, так надо смотреть, чтобы живыми остались. А то вошли в чужой лес, да ещё со стаей за хвостом… вот я и решил, что лучше сам приду, чем потом шишки снимать.

Гроза на это только сильнее прижалась к нему, уже без визга, но с тем самым "нашёлся", который обычно берегут для самых своих.

Отлепив от себя Грозу, Леший наконец посмотрел на старуху повнимательней, моргнул пару раз и честно сказал:

- Вах, какая красна девица.

- Поздно заметил, - фыркнула она, но щёки у неё под морщинами всё-таки чуть порозовели.

Хворост в итоге собирали всей стаей.

Сиафора шла впереди, как строгий прораб:

- Это - можно, оно сухое. Это не трогай, на нём гриб хороший растёт. Вон то - брось, там муравьи свой дом сделали, нечего им крышу воровать.

Радомир честно таскал вязанки, одна за другой, иногда аж спиной скрипя.

- Ещё пару… - начинал он.

- Ещё пару бочонков воды заодно притащишь, - тут же подхватывала бабка. - Раз богатыри нашлись - грех не использовать.

Милаш, не желая отставать, тащил веточки поменьше и украдкой косился на Лешего. Тот то ветку под правую руку подсунет, то камешек уберет, чтобы не споткнулся.

Гроза нарочно выбирала самые колючие, самые неудобные ветки - как будто хотела доказать что то сама себе. После того, как обнимала Лешего, девочка погрузилась в смои мысли и делала все больше машинально. В голове и душе просто рос Зов. Такой родной и такой опасный. Который должен будет заманить ее старую стаю в западню.

Мирослава оглядывалась на всё это и думала, что ритуалы бывают разные. Иногда - с солью и кругом. А иногда - с корзинками, хворостом и взаимной руганью, впрочем она уже поняла что Сиафора нарочно так ругается.

Вечер их застал у избушки.

Она, как и полагалось, стояла не просто "в лесу", а чуть на корнях: толстые, как змеи, корневища подпирали углы, так что изба будто приподнята была над землёй. Не на курьих ногах, но что то схожее читалось. На крыше - мох, из трубы - дымок, у порога - веник и два пня вместо лавки.

- Проходите, гости непутёвые, - вздохнула Сиафора. - Раз уж лес впустил, мне вас теперь кормить да укладывать. Иначе вы тут мне до осени заблудитесь, а потом все скажут, что это я виновата. Да и вы справно потрудились, грешно вас не почествовать.

Кормили сытно, похлёбкой с лесным квасом.

Леший рассказывал, где какую стаю видел, кого лес давно терпеть не может, а кого наоборот - укрывает.

- Твои, - кивнул он на Грозу, - шумные. Но пока ещё не самые дурные. Однако если дальше так пойдет - через пару лет будет то же что было в окрестностях княжьего города.

Гроза слушала, опустив глаза в миску.

- Вот мы и пришли… - тихо сказала она. - Чтобы их остановить. Лес кругом сделать. Чтобы охотились, но к людям не лезли.

Мирослава объяснила про ритуал: круг, соль, слова, её силы, зов Грозы. Как всё это тяжело, долго, и что назад потом уже не отыграешь.

Сиафора с Лешим переглянулись. У обоих в глазах плеснуло что-то вроде: "дети, дети…"

- Тоже мне, великая работа, - пробурчала лешая. - Лес кругом сделать.

- Мы круги сотнями лет держим, - хмыкнул Леший. - Только народ обычно об этом не думает, пока сам в кусты не врежется.

Он поставил миску, вытер бороду рукавом:

- Ладно. Раз уж ты, девка, сама пришла и просишь не "сделай так, чтобы им всем худо было", а "сделай так, чтобы живы да поодаль"… Лесу такое нравится.

- Ты сможешь? - осторожно спросила Мирослава.

- Мы сможем, - поправила Сиафора. - Старый - снаружи, я - изнутри.

- Утро - покажет, - хитро прищурилась бабка. - А теперь спать. Завтра у вас день тяжёлый. Ох, батюшки, проснулся! - вдруг охнула она и побежала на улицу.

Пока взрослые разбирались с серьезными вещами, Милаш и Гроза вышли на улицу. Мальчик сразу присоседился к кусту малины, объявив, что наберет ее для всех, в Гроза решила обойти дом вокруг. Там ее внимание привлек старый колодец. Он был дряхлым, но полным воды. Девочка принюхалась, вода пахла свежестью. Очень захотелось напиться. Под рукой ничего не было, девочка решила зачерпнуть воды ладошкой. Но едва она коснулась воды, как та слегка засветилась. Гроза одернула руку и чуть попятилась. Но на поверхности воды начало проявляться изображение. Гроза подошла обратно и присмотрелась. Женщина. Светлые волосы собраны в косу, которую обмотали вокруг головы. Голубые уставшие глаза то и дело отвлекались от котла, где она что-то варила, и смотрели в окно. Гроза смотрела на эту женщину и не понимала, кого она ей напоминает. Казалось вот чуть-чуть и поймет.

-Отойди от колодца! Не смей пить воду оттуда!- услышала девочка крик Сиафоры. Дернулась, задела воду рукой, изображение расплылось, а потом исчезло.

-Да что за неугомонная девчонка? Ты зачем туда полезла?- бушевала Лешичиха.

-Да, я просто… пахло вкусно… попить хотела...- пыталась оправдаться Гроза.

-Из этого колодца если попьешь, белкой вместо волка станешь!- напугала девочку Сиафора. Сработало, Гроза отпрыгнула от колоца моментально.

Лешичиха выдохнула, сама легко подняла польшую колоду и накрыла колодец.

-В этом колодце копиться магия леса.- уже спокойно пояснила она. -Только для особых случаев эту воду можно использовать. Вода в нем не живая, не мертвая, а приводящая все в порядок. Создающая новое, но разрушающая старое. Не дело детям в такое лезть. Но сама виновата, не доглядела. Иди девочка, тебе не место тут.

Но гроза не спешила уходить. Она стояла, уперев вгляд в траву. Ее все не отпускало видение той женщины в колодце.

-Бабушка, скажите, а что за женщина там живет?- наконец спросила она.

-Какая женщина?- прищурилась Сиофора.

-Там в колодце. Такая… Красивая. Добрая. Волосы, как у меня...- у Грозы не хватало слов, чтобы описать свои чувства, которые вызвал образ женщины.

-От проказник. Я от него не могу месяцами ничего дождаться, а тут пришлой девчонке картинки показывать значит вздумал. А теперь опять на месяц замолчишь.- погрозила пальцем колодцу Лешичиха, а потом повернулась к Грозе.

-Я не знаю, что за женщину он тебе показал. Внутри там точно никто не сидит. Но одно могу сказать точно, эта женщина в мире есть и она значит что-то очень важное для тебя.

-Но я ее даже не знаю...- Гроза нахмурилась.

-Не знаешь, значит узнаешь. А теперь быстро спать, пока ваш мальчишка всю малину в моем лесу не сожрал.- отрезала Сиофора и направилась обратно в избу. Гроза не решилась спорить с важной бабушкой, но уходя, украдкой оглянулась на колодец.

Проснулись они от странного шороха.

Не ветки, не зверь - как будто кто-то очень аккуратно ворочал корнями.

Когда вышли на свет - прямо посреди поляны, у избушки, стояла бочка. Большая, добротная, словно из княжьих погребов выкатили. Только вместо воды внутри рос… дубок.

Совсем маленький, в Рост Милашу, тонкий, ветвистый. Листья блестят, как у настоящего, а ствол… ствол иногда как будто дышит.

Вокруг бочки ходили Леший с Сиафорой, как двое молодых родителей, у которых ребёнок только что сам встал.

- Во! - гордо сказал старик, заметив гостей. - Познакомьтесь. Лишичонок наш.

- Лешичонок, - автоматически поправила бабка. - А то ещё скажут, что у нас тут какие-нибудь лишние детёныши.

Дубок чуть шевельнул веточками, будто кивнул.

- Быстро у вас, - только и смог выговорить Радомир.

- У кого лес в крови, у того быстро, - не без гордости сказала Сиафора. - Ты вон меч за пару лун выковал, а нам что - лишний корешок вырастить.

Леший присел рядом с бочкой, положил ладонь на край:

- С колодцем местным такое не сложно. Сам лес нам его дал. Этот мелкий как раз по границам ходить будет. Тропы путать, запахи в узел завязывать. Волки твои, - он посмотрел на Грозу, - внутри жить будут. Дичь там найдётся, и вода, и норы. А вот из леса наружу - не выйдут, пока мы с ним не решим.

- И люди туда нос не сунут, - добавила Сиафора. - Кто пойдёт - того дорожка аккуратно в сторону унесёт. Побродит, поворчит, да к дому вернётся. Целый.

Мирослава выдохнула так, будто с плеч у неё сняли мешок с камнями и заменили на корзинку с яблоками.

- Значит… круг вам самим доверяем, - тихо сказала она. - Тогда ритуал мой и не нужен.

- Нужен, не нужен - мы сами разберёмся, - буркнула бабка. - Ты своё сделала: привела куда нужно. А дальше - работа лесная. Да и прабабка твоя не будет рада если узнает что ее правнучка убилась о слишком сложный ритуал. Ты же волчице не сказала что жизнью рискуешь, дуреха.

Гроза дёрнулась, словно ее саданули чем то тяжелым.

- В смысле - жизнью? - выдохнула она и уставилась на Мирославу.

В глазах на миг вспыхнуло сразу всё: и злость - "почему молчала?", и холодный страх - "она правда была готова так за меня рискнуть?". Но под этим быстро проступило другое, тяжёлое и упрямое: "моя". Моя ведунья, мой лес, моя стая - и я до конца не представляла, во что их втянула.

Мирослава только развела руками, виновато, но спокойно: мол, так вышло, теперь уже поздно ругаться.

Внутри у Грозы что-то сухо щёлкнуло, как когтем по коре.

"Запомни, - отметило себя где-то в глубине. - Лес сделал за тебя больше, чем должен был. Мирослава - тоже. Это долг. Не цепь, но узел в котором слишком много всего переплелось".

Она не любила слово "должна", но сейчас оно легло ровно, как хорошо подогнанный нож в ножны.

Гроза стиснула зубы, отвела взгляд - сначала на землю, где ещё темнели следы их хождения, потом на маленький дубок у корней.

Теперь, стоя перед этим смешным, ещё слабым стволиком, она вдруг почувствовала, как в груди борется сразу всё: и облегчение, и боль, и странная гордость.

"Он будет их держать, - подумалось. - Мою стаю. Чтобы не лезли к людям. Чтобы не делали того, что делали раньше. И если ему станет тяжело, я приду. Хоть сто раз".

- Я всё равно хочу попрощаться, - вдруг сказала она вслух.

- И правильно, - кивнул Леший. - Иди на край опушки, где тропы твоих ближе. Только далеко не заходи.

Гроза вышла на знакомый просвет между ёлками, вдохнула поглубже и завыла.

Не боевым воем, не тревогой - тем самым, домашним, каким зовут волчат к миске или отвечают стае: "я здесь".

Ответ пришёл не сразу.

Сначала - шорохи, вздох ветра, скрип коры. Потом, из глубины, протянулся протяжный, чуть хриплый вой. В нём было всё: удивление, злость, обида и то самое "ты наша, вернись". Вой отца.

Она выла, пока не осипла. Потом просто сказала шёпотом, но лес её услышал:

- Я с вами. Но снаружи.

Вой в лесу ещё раз поднялся, но уже дальше. Не приближаясь. Как будто между ними вырос не только круг, но и новая жизнь - тонкий дубок в бочке.

Только один волчий голос раздался совсем рядом. Отец вылетел из леса, но дальше опушки пройти не смог. Он кидался раз за разом на невидимую стену, отлетал от нее, но снова пробовал.

-Отец, отец, не надо! - попросила Гроза, когда изумление прошло.

Видимо, почуяв неладное, к девочке уже с этой стороны со всех ног неслись Мирослава и Сиофора.

Волк, услышав голос дочери, остановился и уставился на нее, пристально рассматривая. Он не пытался больше пробиться, просто напряженно стоял и смотрел.

-Вот упертый баран же! Как смог из круга выйти?- возмутилась подбежавшая Лешая. Мирослава уже молча начала просить лес окутать оборотня корнями, утащить в глубину, в чащобу.

И тут над поляной раздался смех. Так похожий на тяжелый рык, но все таки это был смех. Смеялся матерый оборотень, который тут же перекинулся из волка в человека.

-Я смотрю, ты нашла себе надежных защитников, дочь. Тогда я могу быть за тебя спокоен. И не догонять больше, чтобы защитить от тех, кто тебя увел. - в голосе звучала, не насмешка, а какая-то новая, странная интонация, которых в речах отца девочка раньше не слышала.

Она не могла понять, что происходит, смотрела то на Мирославу, то на Лешую, то на отца.

-Все правильно ты делаешь.- неожиданно сказал вожак.- Ты так похожа на свою мать. Она тоже все твердила про любовь и добро. Но только не в нашей стае такому быть. Чтобы ее не растерзали другие, пришлось вернуть ее бабке. Да договориться со старухой, чтобы память ей подтерла. А то ведь без детей своих жить не смогла.

Тут уже опешили все, кто были на поляне.

-Моя мама… моя мама жива?- не веря в собственные слова спросила Гроза.

-Десять лет назад была жива здорова. Что дальше произошло, не знаю. Такой уговор с ее бабкой был. Я отдаю внучку, она устраивает ей нормальную жизнь. Но я не смею вообще даже близко появляться рядом с ней.

Мирослава, видя потрясение Грозы, мягко обняла девочку. Но Грозу трясло:

-Почему ты мне не рассказывал об этом? И был таким злым?

-А зачем? Ты была щенком. Маленьким и глупым. Я видел, что ты на нее больше похожа, поэтому не тащил на охоту, оставлял с щенятами. А уж воспитывал тебя так, как положено у нас в стае. Дал бы слабину, свои же порвали бы. Слабый вожак- мертвый вожак.

В душе Грозы творилась такая буря. Отец, оказывается не только злой. А она их заперла! Из-за нее заколдовали родную стаю! Что она натворила?

Мирослава, поняла смятение девочки, решила немного повернуть разговор:

-А как так получилось, что человеческая женщина сама выбрала жить в волчьей стае?

Какими бы не были эмоции, история родителей будет интересна детям всегда, Гроза прислушалась.

-Да я был молодым, горячим. Полез раз в деревню ночью. Хотел в одиночку увести быка их самого большого. А они меня встретили. С вилами и дубинами. Еле ноги унес. А в лесу в волчью яму провалился. Чудом жив остался. Да и то одной ногой уже на тот свет вступил. Тут меня и наша Милолика. Она помогла мне выбраться, скрыла от людей и выходила. Пока лечила, полюбились мы друг другу. Она бросила все и ушла со мной в стаю. Да вот только в стае законы веками складывались. Тяжело ей было. Я и вернул ее бабке родной. А сейчас ты, дочь, уходишь из стаи.

-Я вернусь! Я не ухожу навсегда! - воскликнула Гроза.- Найду способ стать сильнее, научусь как усмирять и как любить… и вернусь! Всех волчат этому научу. И мы будем жить по другому!

Отец стал очень серьезным. Его взгляд прожигал, казалось, насквозь, заглядывая Грозе в самую душу.

-Дочь, я буду ждать тебя. Не обещаю, что ты вернешься к милым волчатам, но что смогу, я сделаю. - твердо сказал он и метнулся в кусты, на лету обернувшись волком.

-Отец...- только и успела сказать Гроза.

Мирослава, понимая, что твориться на душе девочки, только молча обняла ее. У нее самой набежали слезы на глаза. Не каждый день такое происходит. Просто надрыв души, мир переворачивается от таких тайн.

-Ну вот, распустили слезы, сопли. Нет бы радоваться, а они тут ревут.- ворчливо сказала госпожа Сиафора. - У тебя дел то девочка прибавилось, а ты время на нытье тратишь.

Гроза подняла голову, на заплаканном личике появилась улыбка:

-Мама жива. И я ее найду.- твердо, но очень довольно сказала девочка.

-Найдешь, найдешь, куда она теперь от тебя теперь денется? Пошли уже, скоро мужчины с обхода вернуться, кормить их чем будем?- проволчала старуха и поковыляла назад, к своему дому.

Гроза еще раз обернулась к лесу. Она знала, что оттуда за ней следят янтарные глаза.

-Благодарю, отец.- шепнула она, а потом повернула лицо к солнцу,- Мама Милолика, я тебя найду.

После этого пошла вслед за старухой. Мирослава тоже задержалась на минуту, проверяя, что точно за ними никто не следует и пошла догонять Грозу.

К середине дня Леший, вернувшийся с обхода, ухмыльнулся:

- Всё. Вошли. Все до последней лапы. Наш мелкий их уже по тропкам водит. То к ручью, то к поляне, то к норе. Пока довольны, как дети в новом овраге.

- А выберутся? - спросил Радомир.

-Не выберутся.- сказала подошедшая Гроза и рассказала свою встречу с отцом. Удивлению не было предела. Но надежда, которой теперь сияла девочка, казалось зажигала жизнью весь мир вокруг и каждого человека.

-У меня только вопрос.- обратилась она к госпоже Сиафоре,- Мог колодец показать мне мою маму? Та женщина, она похожа на меня.

-Да кто его знает, может и ее показал. А может ты женщина просто суп варила, который тебе нравится.

Прощались с Мирославой у края опушки.

Лес у её ног мягко шевелился, как кошка, которой собираются сказать: "я скоро вернусь".

- Дальше вам - к родне, да и мне - тоже, - сказала она, поправляя ремешок с травами. - Лес ещё не раз позовёт. И вас, и меня.

Гроза крепко обняла её, неожиданно даже для самой себя.

- Спасибо, - выдавила. - За то, что помогала, за то что увидела во мне не только зверя и что не сказала "что проще уничтожить мою стаю".

- Я слишком люблю лес, чтобы радоваться чужой крови, - спокойно ответила Мирослава. - И тебя тоже, Грозушка.

Милаш тут же вцепился ей в пояс, как когда-то цеплялся за Любаву.

- Ты к нам ещё придёшь? - спросил он.

- Если лес пустит - приду, - улыбнулась она. - А ты к тому времени уже с именем будешь, так что даже звать тебя по-человечески смогу.

Радомир просто протянул ей руку.

- За всё, ведунья, - сказал он. - За травы, за дорогу, за разговоры.

- И тебе, за то, что не бросаешь своих, - ответила она. - Ты бы мог стать сильным воином работай ты молотом, а не с молотом. Но я рада что ты следуешь зову своего сердца.

Потом развернулась, ступила в лес - и через пару шагов её уже было не видно. Только ветви качнулись.

- Ну что, стая, - сказал Радомир, подтягивая ремни на телеге. - Один долг закрыли. Остался второй.

- Перед роднёй, - догадался Милаш.

- Перед роднёй, - подтвердил он. - Тебя, орёл, пора из "Милаша" в человека с именем перевести.

- А если я выберу глупое? - тревожно спросил мальчишка.

- Тогда будешь всю жизнь исправлять, - философски отозвалась Гроза, забираясь на телегу.

С опушки, будто в ответ, донёсся короткий, довольный лай. То ли волчий, то ли лесной.

Кобыла фыркнула, телега скрипнула, колёса подхватили дорогу.

Когда треск колёс и голос Милаша окончательно утонули между деревьев, на опушке стало тихо. Лишь молодой дубок шуршал редкими листочками, ловя каждый ветерок.

Сиафора постояла, прислушалась. Хмыкнула:

- Ну, выходи уж, внучка. Ноги отсидишь.

Лес, который для других шепчет, для своих не особенно маскируется. Из-под еловых лап, чуть в глубине, шевельнулась тень, и через пару мгновений из кустов вышла Мирослава. - Я думала, вы меня не почуете, - честно сказала она. - Или сделаете вид, что не заметили.

- Это кого ж я, по-твоему, не почую, - фыркнула Сиафора. - В родном лесу мимо носа пропустить? Да я за такое сама себя в крапиву поселю. Иди ближе, не кусаюсь… если не доводить.

Мирослава подошла, остановилась на расстоянии вытянутой руки. Не то чтобы боялась - просто слишком уж много силы чувствовалось от этой "бабки с корзинкой".

- Вы сказали… про прабабку, - тихо напомнила она. - Что она "не обрадуется". Значит… она ещё…

- Жива, жива, - отмахнулась Сиафора. - Упрямица такая, что ни Навь, ни Явь от неё отделаться не могут. Где надо - костёр раздует, где надо - ступой по лбу даст, а где надо - судьбу так перекроит, что жизнь в другую сторону пойдёт.

Она прищурилась, разглядывая Мирославу внимательней, словно товар на ярмарке, только без злобы:

- Ты думаешь, кто тебя с детства по снам таскал, травы показывал, пока наставники книжки листали? Это ж не я была. У меня своих дурней хватает. Это она смотрела: "что за веточка от моего корня выросла".

У Мирославы слой за слоем всплыли привычные сны детства: тёмная изба, подвешенные под потолком травы, огонёк, что светит не от лампы, а "из угла", сухой смешок, который и не страшный, и не добрый - просто очень-очень старый. И голос: "Не это бери, дурында, вот это. То - для живых, а то - чтобы живые долго такими не были".

- Я думала… - она запнулась, - что это просто… образы леса.

- Образы леса, - передразнила Сиафора. - Лес у нас, конечно, умный, но не до такой же степени.

Хмыкнула, но смягчилась:

- Не дёргайся, девка. Никто тебя за косу в ту избу тащить не собирается. Она сама сказала: "Пусть ходит, где хочет. Узнает, чего хочет сама. Надо будет - дорогу домой найдёт. Не надо будет - тоже её выбор".

Слово "домой" у Мирославы легло как-то криво - сразу в несколько мест. В родной круг, в лес… и туда, в ту тёмную избу из снов, которую она никогда не видела наяву.

- Значит, она знает про меня… всё? - спросила она после паузы. - И про круг, и про… стаю, и про то, что я сделала?

- Ты, главное, не думай, что если старуха далеко, то и глаз у неё нет, - усмехнулась Сиафора. - Про стаю твою она раньше тебя поняла. Только вмешиваться не стала. Говорит: "Если в моём роду хоть одна голова научится сама решать, кого уничтожить, а кого - в лес уводить, я буду довольна".

Мирослава опустила взгляд. Где-то под грудиной неприятно и одновременно тепло кольнуло: и стыд, и облегчение, и… гордость, что ли.

- Я не знаю, рада ли она будет… моим решениям, - тихо сказала она. - Я ведь не только лес берегу - я её-то работу по-своему делаю.

- Её дело - старое, твоё - новое, - отрезала Сиафора. - Она дорогу протоптала, ты по ней идёшь и тропинки в сторону пробуешь. Если что совсем уж не так сделаешь - не сомневайся, прилетит, шапку на место поправит. Но пока только смотрит да бурчит. Это у неё вместо молитвы.

Она хмыкнула ещё раз, уже с прищуром:

- Круг твой, кстати, тоже не сидит смирно. Всё шепчутся там: что жених нужен с силой к стихиям, что бы значится род не ослаб а наоборот усилился. Нашли уж одного такого… Думаю тебе он понравится.

Мирослава на миг растерялась. На ум тут же полезли лица из круга, рассказы о "подходящих союзах", какие-то далёкие "земельщики"… а вместе с этим, почему то в памяти всплыл совсем недавний образ Радомира. Вот уж кто бы ей подошел больше чем “жених с силой к стихиям”, в нем чувствовалась родстенная душа. Мирославе взгрустнулось.

Сиафора сделала вид, что ничего не заметила, и покопалась в своей корзинке. Вытащила небольшой, тёмный, блестящий, как засмолённый, кусочек коры на шнурке. С виду - просто деревяшка, а внутри тихо жило что-то ещё.

- На, держи, - протянула. - Не талисман, не игрушка. Памятка.

- О чём? - спросила Мирослава, принимая тёплый, чуть пульсирующий свёрток.

- О том, что у тебя не только лес за спиной, - буркнула Сиафора. - И не только круг с его "надо". Есть ещё одна древняя, вредная бабка, которой не всё равно, во что ты вляпаешься. Не носи на виду, не тряси перед каждым встречным поперечным. Когда совсем прижмёт - сядешь у огня, положишь рядом и спросишь вслух, как в детстве во снах.

Мирослава замерла на секунду. Хотелось, по-хорошему, переспросить: "А она… не…?" Но в горле встал ком.

- Спасибо, - только и сказала. - И ей… если увидите… передайте…

- Передам, - вздохнула Сиафора. - Но не сразу. Пусть пожуёт немного неизвестность. А то совсем обнаглела в последнее столетие.

Криво, по-своему ласково усмехнулась:

- Иди уже.

Мирослава кивнула. Спрятала свёрток за пазуху - туда, где у неё всегда лежали самые важные травы, те, что "на крайний случай". Поклонилась лесу, не людям: маленькому дубку, кособокой берёзе, самому этому странному месту, где только что решалось больше, чем на княжьем пиру.

Повернулась и пошла туда, где уже намечалась её дорога - не к родне Радомира, не к стае, а к своему кругу, к своим веткам и корням.

За спиной Сиафора усмехнулась:

- Вот и ещё одна пошла своей тропой. Не пропадёт, если не сглупит сильно...

Где-то совсем далеко, по ту сторону видимого леса, тонко затрещала старая, невидимая печь, и кто-то, очень древний, хмыкнул так, будто сказав:

- Ну-ну. Посмотрим.