Гроза, кузнец и ветер

Глава 18. Имя ветра

Утро в деревне начиналось обычно: куры, коровы, дым из труб, кто-то уже стучит топором, кто-то ругается у колодца. А у Милаша внутри всё гудело, как в перегретом горне.

Сегодня, по его внутренним ощущениям, был день "имени".

Вечером за столом прадед сказал многозначительное:

- Завтра, до того как роса сойдёт, покажем правнука дубу.

Для обычного человека это звучало как "пойдём прогуляемся". Для Милаша нет.

Он проснулся раньше всех. Полежал минуты две, уставившись в потолок, потом аккуратно, чтобы никого не разбудить, слез с лавки, поставил ноги на холодный пол и выскользнул во двор.

Воздух был свежий, с легкой сыростью - как будто ночь ещё не до конца ушла. На траве - серебристая роса. Ветер то шевельнёт края рубахи, то тронет волосы и тут же замолчит, будто присматривается.

Милаш усиленно думал о чем то своем.

"…Это хорошо или плохо?" - подозрительно подумал Милаш. То есть… Милый… то есть пока ещё именно Милаш.

Он уже успел привыкнуть к странной мысли: где-то там, в мозгах у деда и бабки, для него крутится какое-то особенное, взрослое имя. И если они его сегодня скажут, скорее всего назад дороги нет.

- Чего тут бродишь, как привидение? - раздался за спиной голос бабушки.

Он вздрогнул. Она стояла у порога, в платке, с заправлёнными рукавами, как будто она уже полдня работает, а не только что проснулась.

- Я… просто… - попытался оправдаться он.

- Правильно. Перед важным делом ноги сами на улицу несут, - кивнула она. - Иди умывайся. Прадед уже костяшки разминает, ему тоже не спится.

Священное место было не где-то далеко в лесу, а по-своему почти рядом: за огородами, за маленькой низинкой с ручьём, на холмике, где рос один-единственный дуб. Не такой огромный, как княжеские капищенские, но старый - корни местные, свои.

К нему и пришли четверо: прадед, прабабка, Радомир и Милаш. Отец с матерью остались в деревне - не потому что не хотели, а потому что так уж повелось: первый разговор об имени - на старших по отцовской линии. Обряд потом будет у его дома, у Любавы, со всеми.

- Ну вот, - буркнул прадед, опираясь на посох. - А ты переживал, что дуб убежит.

Дуб, понятное дело, никуда не убежал. Стоял себе, шуршал листьями - тихо, не по-осеннему, а как будто… слушал.

Прабка достала из-за пазухи маленький мешочек, вытряхнула на ладонь пару сухих зёрен, горсть соли и чуть хлебных крошек.

- На, старик, - сказала она, обращаясь к дубу так, будто это был ещё один член семьи. - Мы тут с тобой совет держать будем, не обессудь.

Крошки, понятно, в землю и укатились, но выглядело всё правильно: слово, соль, хлеб - как полагается.

- Садитесь, - велел прадед.

Они расселись на корнях, кто где. Радомир - чуть в стороне, будто сразу показывая: "я тут не главный, просто… присутствую". Милаш оказался напротив прадеда и прабабки - как на самом строгом семейном суде в мире.

Ветерок немного усилился. Не буря, не даже приличный порыв - так, шуршание, которое трогает листья и чуть щекочет уши.

- Ну, - сказал прадед, разглядывая внука. - Видим мы тебя, внук. Уже не тот, что за печкой сидел. Ноги выросли, голова тоже, слава богам. И, главное, глаза изменились.

- Как? - не выдержал Милаш.

- Раньше бегали, - отозвалась прабабка. - Искали, за кого спрятаться. А сейчас смотрят, как будто уже сам кого-то прикрывать собрался. Хорошо это.

Прадед кивнул:

- Мы вчера твоего дядю пытали, - напомнил он. - Про дорогу вашу, про князя, про волков… Помнишь?

Мальчишка кивнул. Разговор у светца всплыл, как свежий след: волчья засада, ветер под лапами зверя, его первый удар.

- Рассказывал он, - продолжал прадед, - что ты не бросился первым под волчьи зубы, не стал "геройствовать". Сначала выждал, посмотрел, откуда помощь придёт, откуда ветер поддует. Потом уж ударил.

Он почесал подбородок:

- Это, знаешь ли, редкая вещь. Большинство либо бегут сломя голову, либо стоят, как вкопанные. А ты… сперва услышал.

- Это не я, - тут же возразил Милаш. - Это… ветер помог. И… Мирослава учила.

- Ветер всем дует, - фыркнула бабка. - Не всем в голову попадает.

Она чуть наклонилась вперёд:

- Ты не из тех, кто хочет командовать. И это, к слову, хорошо.

Прадед добавил:

- Но уже учишься владеть собой. Со страхом, с руками, с мечом. А с этим, мой ненаглядный правнук, жить попроще получится, чем с чужими головами на совести.

Он замолчал, давая словам осесть. Ветер, будто подыгрывая, на миг стих.

Милаш сглотнул.

Внутри всё-таки жила старая, упорная картинка: вот сейчас прадед торжественно поднимет руку, скажет громким голосом "отныне ты…", и мир станет другим.

- Я… думал… - осторожно начал он, - что… ну… сегодня… меня… нарекут.

Сказал - и покраснел, как мак. Будто попросил лишнюю ложку мёда.

Прабабка с прадедом переглянулись. Взгляд у обоих был совсем не насмешливый - скорее чуть виноватый, как у взрослых, которые знают, что собираются сломать чужое ожидание, но по-другому нельзя.

- Как мы уже вчера говорили. Наречение, - мягко сказала прабабка, - делается там, где ты родился. При твоей матери, при твоём отце, при том дубе, который тебя в первый раз видел. Мы за них печать ставить не можем. Не по-нашему это.

- Мы можем только… - прадед поискал слово, - примерить имя. Как кузнец меч к руке примеряет: удобно ли сидит, сбалансирован ли. Скажем, что нам по сердцу, а уж там, дома твои, пусть решают, закреплять или нет.

- А имя… - осторожно спросил он, - вы… уже… придумали?

Прадед хмыкнул. Это был тот хмык, после которого в семье начиналось что-то важное.

- Мы не на пустом месте решаем, - сказал он. - Смотрим, какой ты есть. Слушаем, чего от тебя мир хочет. Думаем чего род от тебя ждёт.

Он чуть наклонился вперёд:

- Скажи сначала сам: ты каким быть хочешь? Не в сказках, а по-настоящему.

В голове мигом вспыхнули героические имена: гром, молнии, драконы, всякая чушь. Но вспоминались почему-то не янычары с мечами, а совершенно конкретные лица: Радомир, который стоит, как столб, и держит землю под ногами; Гроза, которая вцепилась в волка, хотя сама была в крови; Мирослава, которая говорила: "Сначала слушай, потом проси. Не тяни ветер за шкирку".

- Я… - Милаш сжал пальцы в кулаки, - не хочу, чтобы от моего имени ждали, что я буду… всех подряд рубить. Или ходить, как дурак, грудь вперёд выпячивая.

Он задумался, подбирая слова.

- Я хочу… чтобы не стыдно было рядом с дядей. И с Грозой. И… - "с Мирославой" застряло в горле, но смысл был понятен, - и чтобы… помогало… слышать. Себя. Ветер. Людей.

Сказал - и сам испугался: вдруг это слишком много для одного имени.

Прадед молчал. Прабабка тоже. Только листья над головой шелестели.

Потом прадед медленно кивнул:

- Ну вот и всё. Больше нам и не надо было.

Он перевёл взгляд на дуб.

- Дерево, как думаешь? - спросил в полшутки.

Ветер, словно ждал реплики, вдруг шевельнулся сильнее. Дымок от крохотного костерка, который прадед всё-таки развёл у корней "для разговору", потянуло прямо к Милашу. Где-то наверху оторвался один лист и, покружив, шлёпнулся ему к ногам.

- Думает, что не дурак, - удовлетворённо подвела итог прабабка. - Вот и хорошо.

Прадед вздохнул, потер ладони - как перед серьёзным ударом молота.

- Я бы, - произнёс он, - дал тебе имя Владислав.

Слово разрезало воздух чётко, как хороший клинок - ремень. Внутри у Милаша всё подпрыгнуло.

- Влад… - медленно повторил он. - Слав…

- Не за то, чтобы людьми владеть, - сразу, серьёзно пояснил прадед. - Это глупость и грех, и живут так недолго и плохо.

Он ткнул мальчишке пальцем в грудь.

- За то, чтобы собой владеть. Тем, что в тебе есть: страхом, силой, словом, мечом. И славу свою иметь не от пустых криков на пиру, а от дела.

Кивнул на дуб:

- Видишь, ветка как шевельнулась? Ему тоже нравится.

- Владеть славой, а не гнаться за ней, - подхватила прабабка. - Чтобы, когда про тебя будут говорить "слышал про Владислава", - это было не за то, что ты где-то людьми помыкал, а за то, что встал, когда нужно, и не убежал. Чтобы владел славой доброго и честного человека. К которому любой может придти за советом жизненным и подмогой. Чтобы слава о твоем трудолюбии и способностях росла вместе с тобой. Чтобы в твоем жизненном пути все было славно и правильно.

Слово "Владислав" вертелось на языке, как новый нож в руке: сначала непривычно, потом вдруг - удобно.

В голове, как назло, всплыло: "А если я… не дотяну? Если имя окажется… большим, а я - маленький?"

- Я… - осторожно сказал он, - мне… нравится. Только… страшно немного.

- И правильно, - кивнул прадед. - Если имя совсем не страшно - значит, оно либо пустое, либо чужое.

Прабабка улыбнулась уголком губ:

- Запоминай: мы, старики, тебе имя советуем. Владислав. Мы благословляем тебя на него.

- Как вернетесь к себе, - добавил прадед. - Расскажете, как тут было. Если сердце у всех ляжет так же, и волхв скажет "ладно", тогда уже при всех скажут: "отныне ты Владислав". И уж тогда назад не отыграешь.

Милаш молчал. В груди было странное ощущение: как будто ему вручили очень красивую, очень дорогую вещь и сказали: "Пользуйся аккуратно, это пока твоё… но не до конца".

"Значит, я пока ещё Милаш, - подумал он. - Но уже знаю, кем… могу быть".

- Хочешь - можешь это имя пока внутри носить, - добавила прабабка, будто прочитав. - Как тайный оберег. Мы при людях по-старому звать будем - чтоб обряды не путать. А между своими…

Она прищурилась лукаво:

- Кто соскочит и "Владислав" скажет - я язык не оторву. Главное - чтобы по делу.

Прадед фыркнул:

- Ну что, Владислав, - сказал он уже почти шёпотом, - давай-ка попробуем, как оно на слух.

От этих слов у мальчишки почему-то защипало глаза. Он быстро моргнул, чтобы никто не заметил.

"Ну вот и всё, - сказал он самому себе."

Обратная дорога до деревни заняла немного - но казалась длиннее. Каждый шаг как будто отмерял: "ещё один шаг, ещё один путь между “был” и “буду”".

Радомир шёл рядом, молчал. Только раз, когда его бабка с дедом чуть отстали, наклонился и тихо сказал:

- Нравится?

- Нравится… - честно ответил тот.

- Это нормально, - фыркнул Радомир. - У меня вот тоже, когда меня впервые мой дед, почитай твой прадед, Радомиром назвал, колени тряслись сильнее, чем перед князем.

Он стукнул его кулаком в плечо - аккуратно.

- Ну что, Владислав… - нарочно выделил новое имя, - готов теперь славу за дело держать?

- Постараюсь, - выдохнул мальчишка.

"Владислав", - повторил про себя ветер. Точнее, это ему так показалось: порыв тронул рубаху, залез за шиворот - не гадко, а как будто проверяя: "ну-ка, кто тут у нас".

В деревню они вернулись, когда солнце уже поднялось выше крыш, но ещё не вскипятило весь воздух.

- Ну? - первой, конечно, выскочила Доброслава. - Всё, обсудили? Дуб вас не отругал?

- Дуб сказал, что внук у нас не совсем дурной, - сообщил ее отец. - В остальном пока молчит.

- И… - не выдержал мальчишка, - они выбрали мне имя.

В избе сразу стало как будто тише. Даже те, кто ничего не слышал, насторожились: на уровне костей.

- Только пока… - поспешно добавил он, - это… советное. А настоящий обряд будет… дома. У мамы. И у нашего дуба.

Но глаза блестели так, что сомнений ни у кого не оставалось: имя ему понравилось.

- Ну и как же этот совет звучит? - мягко спросил отец, выходя из тени.

Мальчишка вдохнул:

- Владислав, - сказал. И внутри как будто что-то встало на место.

Папа Радомира кивнул, не слишком быстро, но и без колебаний:

- Тяжёлое имя, - спокойно оценил он. - Зато крепкое. Если потянешь - жить будет не стыдно.

Доброслава улыбнулась сквозь вздох:

- Владислав… сын моей Любавы, - попробовала она на вкус. - Красиво.

Потом погрозила ему пальцем:

- Но пока рано хвост трубой поднимать. До наречения ты всё равно мой Милаш. Учти, я имею полное право так говорить.

- И я, - добавил дед. - С тебя ещё котячьи замашки не выветрились.

- И я, - согласилась бабка. - А вот если кто чужой будет "котёнком" при всех называть - я ему язык в узел завяжу, честное слово.

Гроза, стоявшая у двери, молча наблюдала за всем этим спектаклем.

"Владислав, - повторила она про себя. - Тот, кто умеет держать то, что к нему приходит. И славу, и страх, и меч".

Она усмехнулась уголком рта:

- Ну что, Владислав, - сказала она вслух, - если начнёшь "владеть" над нами, я тебе уши на место поставлю. Для равновесия.

- Я не буду, - поспешно заверил он.

- Тем более, - кивнула она. - Видишь, имя уже работает.

Дом зашумел: кто-то пошёл ставить кашу, кто-то уносить ведра, дед с отцом что-то обсуждали про уголь и железо. Вроде всё как обычно.

Только внутри у одного конкретного мальчишки - уже не совсем мальчишки - всё было по-новому.

"Я пока ещё Милаш, - думал он, помогая Радомиру разбирать вещи. - Для деревни, для бумаг, для волхва, которого мы ещё увидим.

Но там, у дуба, дед с бабкой уже сказали: “мы видим в тебе Владислава”.

И ветер… не возражал".

Он выглянул в окно. Где-то далеко тянулись поля, за ними - другие леса, в одном из которых сейчас шла по своей тропе Мирослава. Ещё дальше - зачарованный круг стаи, лешиченок-дубок, княжий город, меч у князя.

Все эти места соединялись невидимыми нитями - как в большой, хитрой ковке, где каждую жилу металла надо уложить так, чтобы не треснула.

"Ну что, ветер, - сказал он про себя. - Если уж мне такое имя советуют… давай попробуем вместе его вытянуть".

Ветер не стал устраивать бурю, не загремел громом, не вышиб ставни. Просто тихо шевельнул занавеску и погладил по щеке - совсем как утром, только теперь уже по-другому.

После после того как прадед с прабабкой сводили Милаша к дубу день как будто сам собой сложился: кто-то ушёл по делам, бабка занялась печью, Доброслава- кухней, Милаш сбежал с Грозой смотреть, "как там кобыла переживает его новое имя".

А вот Радомиру так просто сбежать не дали.

- Сын, - сказал отец тем самым голосом, от которого в мастерской казалось даже пылинки застывали, - пойдём-ка в сарай. Надо молоты посмотреть.

"Молоты, - устало иронично подумал Радомир. - Да-да. Сейчас пойдём смотреть на молоты. А потом молот будет один, и направлен в мою голову".

В сарае, помимо молотов, обнаружились ещё дед с бабкой. Сидели на скамье, как два старых корня, и делали вид, что просто так тут оказались.

- О, - невинно сказал дед. - И вы тут? Как неожиданно.

- Очень неожиданно, - сухо отозвался Радомир. - Прямо чудо лесное.

- Не чеши языком, почем зря, - отмахнулась бабка. - Садись. Разговор есть.

Он сел. Отец встал у стены - как молчаливый столб. На всякий случай.

Бабка, не ходя вокруг, начала с главного:

- Род без продолжения - не род, а дым. Красиво вьётся - и скоро заканчивается. Понял мысль?

- Понял, - вздохнул Радомир. - Вы решили меня в дым не записывать.

- Верно мыслишь, - подтвердил дед. - Пока мы решили, что пора тебе своё дерево садить.

Отец кашлянул, будто разговор его слегка смущал, но отступать не стал:

- Ты у нас мастер хороший, - сказал он. - Дом свой держишь, кузницу и при деле нужном всегда. Всё хорошо. Кроме одного.

- Одного, - подхватила бабка. - В избе у тебя ночью с кем печку греть? Молотом?

- Молот, - мрачно заметил Радомир, - хотя бы не спорит.

- Но и наследников не даёт, - отрезала она. - Упрямый ты, как твой дед, но род надо продолжать.

Дед кашлянул, изображая, что его тут вообще случайно посадили.

- Это вы к чему клоните? - уже без иронии спросил Радомир.

- К тому, что мы, - бабка подсела ближе, понизив голос, будто стены могли пойти и всё пересказать, - уже присмотрели тебе пару.

Вот оно. Тот самый молот целящий в голову.

"Ну всё, - устало подумал он. - Сейчас окажется, что мне выбрали какую-нибудь очень порядочную, очень правильную, но совершенно чужую. И мир скажет: “радуйся, кузнец, тебе повезло”, а ты иди и попробуй объясни, что внутри все не на месте.

- Род знающий, - продолжала бабка. - Не бедный, не по головам ходят, но и не в лаптях последних. С лесом ладят, к богам правильно обращаются.

"Лес…" - отозвалось внутри болезненно.

Дед вставил своё:

- Мы же понимаем, ты не девку с ярмарки хочешь. Тебе надо такую, чтобы и слово твоё держала, и с твоей силой не в драку, а в лад.

Отец кивнул:

- Девка разумная, не визжащая. Не пьёт, по деревням языком не мельтешит. Работает, к слову старших прислушивается, но и своей головы не лишена.

Радомир слушал и чувствовал, как с каждой фразой внутри всё закипает и… обмякает одновременно.

"Да, конечно, - мрачно думал он. - Разумная, работящая, с лесом ладит. И обязательно - “по нашему выбору”. А то, что не гоже так спутницу заводить, никого не волнует".

- Имя не скажем пока, - вмешался дед. - Рано вслух - к сглазу.

"Вот и хорошо, - почти саркастически вздохнул про себя Радомир. - Хоть не буду представлять конкретное лицо. Буду мучиться обобщённо".

- Подумай, сын, - мягче добавил отец. - Мы не враги тебе. Мы не про то, чтобы заставить. Мы про то, чтобы предложить то, что видим хорошим.

"Да-да, - отозвалась в голове знакомая мысль. - “Мы не заставляем, мы предлагаем”.

Вслух он сказал другое:

- Подумать я могу. Но слово за мной остаётся.

Бабка прищурилась:

- Слово за тобой, - согласилась. - Только помни: если слишком долго думать будешь, мы успеем всё сами решить. Мы быстро.

Сказала почти шутя, но шутка была с таким стальным стержнем, что Радомир невольно усмехнулся:

- Вот поэтому-то я и боюсь.

"Только вот боюсь уже не того, что вы мне кого-то не того выберете, - подумал он, выходя из сарая. - Боюсь, что она - та, о которой я думаю, - уже получила своего такого же.