Гроза, кузнец и ветер

Глава 21. Суженая под знаком дуба

Радомир поднял взгляд - и мир на мгновение действительно остановился.

На пороге двора, рядом с какой-то женщиной и невысоким лесным мужиком, стояла Мирослава.

В дорожной одежде, с привычной косой, перевитой травинками, чуть уставшая - но живая-живая. Та самая, с которой он ходил к князю, к волкам, к лешему. Та, с которой он мысленно уже попрощался - "чтобы не мешать её жизни". И вдруг обнаружил: жизнь, похоже, решила сама прийти к нему во двор, встать ровно на пороге - и смотреть ему в глаза так, будто спорить с этим взглядом бесполезно.

Мирослава в это мгновение тоже подняла глаза и ахнула. Он….

В чистой рубахе, без фартука, но всё равно с этим ощущением огня вокруг - не жаром, а внутренним светом, который у него проявлялся даже тогда, когда он молчал.

Он смотрел так, будто земля у него под ногами на миг стала то ли слишком твёрдой, то ли наоборот - провалилась.

Не чужой "ремесленный", не абстрактный "приличный мужчина", а тот, которого она упорно выталкивала из мыслей, чтобы не мешал кругу строить мосты - и чтобы самой не пришлось признавать: мосты можно строить сколько угодно, но сердце всё равно выбирает тропу, по которой уже ходило.

Сначала они замерли - как звери в лесу, когда ветка хрустнула.

Радомир поймал себя на том, что держит дыхание, будто сейчас надо будет оправдываться: "я не… это не… мы не…"

Мирослава на секунду сжала пальцы на ремне дорожной сумки - не от страха, нет. Скорее от того, что мир вдруг стал смешным. Неожиданно смешным.

И первым дрогнул уголок её губ.

Только уголок. Почти незаметно.

Как искра, которую никто не видел - кроме него.

Радомир это заметил. И - как назло - ответил тем же.

Тоже уголком. Тоже осторожно.

Будто проверял: "ты правда сейчас…?"

Тётка ещё что-то говорила - про приданое, про сроки, про "чтобы по уму, не как у людей", - но слова будто проваливались в снег. Лесной мужик кивал, прикидывал что-то своё, и оба они не понимали одного простого факта: эти двое уже не слушали.

Они смотрели друг на друга - и в этом взгляде всплывали их ночные тропы, тёплый дым у костра, как Мирослава ругалась на упрямые узлы, а Радомир молчал и делал вид, что не улыбается. Как он однажды закрыл её плечи своим плащом, будто это ничего не значит. Как она однажды сказала "не лезь, обожжёшься", а сама смотрела так, будто уже горит.

И вот теперь выясняется, что родня… родня официально решила: "да, пусть горят".

Смешно.

До глупости смешно.

Сначала Мирослава тихо выдохнула - и это стало звуком, который Радомир узнал сразу: так она пыталась удержать смех, когда в лесу случалась какая-то нелепость.

Радомир не выдержал.

Улыбка у него развернулась шире, будто кто-то внутри отпустил клещи.

Мирослава увидела это - и улыбка у неё тоже распахнулась, уже без стеснения, без "надо держаться".

Молчание повисло густое. Такое, что хоть ложкой мешай.

Прорезал это молчание вопль Милаша:

-Гроза, смотри! Это же она! Наша Мирослава! Наша!

Этот вопль вывел из ступора всех окружающих. Радомир посмотрел вокруг. Много людей, все чего-то ждут, вон несколько часов разговоры разговаривали, как положено по традициям. А им с Мирославой нужно самим поговорить, без их выплясываний. Не долго думая, кузнец схватил девушку за руку, глянул ей в глаза, получил в ответ легкую улыбку и согласие. После этого быстро подхватил на руки и бросился прочь из дома и со двора.

Родня с обеих сторон переполошилась: Как? Традиции не соблюдены! Как посмел? Она у нас не гулящая! Но согласилась бы! Догнать, развести по сторонам.

Но, до того, как первый человек достиг порога дома, там оказалась Гроза. Она успела перекинуться в белоснежную волчицу и перекрыла всем путь. Она не рычала, не скалилась, а встала уверенно преграждая дорогу. Чтобы каждый понял, не пустит. Ни за что не пустит. Родичи Радомира знали, что девочка оборотень. Нескроешь такое живя под одной крышей, не все навыки обычного человека оборотень еще освоила. А родичи Мирославы в принципе относились к оборотням, как с злым, но живым существам, которых лес носит. Визгов страха не было ни с одной из сторон. К тому же, через несколько секунд между Грозой и людьми стоял Милаш… Нет, сейчас это был не Милаш, не маленький мальчик, который камнями в лягушек кидался. Сейчас между волчицей и людьми стоял Владислав. С неожиданно уверенным взглядом и серьезным лицом на полудетском еще лице:

-Не трогайте их. Они сами разберутся со всем. Уже много дорог вместе прошли. И дальше пойдут вместе.

Гроза провела когтями по полу, оставляя царапины, подтверждая серьезность сказанного. Потом она от Доброславы получит нагоняй за то, что пол испортила, будет сама скаблить доски до прежнего. Но сейчас девочке было не до подобных мелочей. Нельзя пустить никого. Свои должны сами все решить.

Их настрой оценили все, кто был в избе. Но не было никакой злости. Все приняли произошедшее, как факт и настроение изменилось.

- Вот те на… - честно выдохнула Авдотья. - А мы-то думали, что умные. А выходит, нас обошли.

- Кто? - автоматически спросил дед, как человек, привыкший, что у всего должно быть имя и причина.

- Да хоть боги, хоть лес, - буркнула бабка. - Мы по описанию выбирали, а нам, оказывается, уже всё давно под нос подложили.

Авдотья моргнула пару раз - и очень быстро спрятала эмоции под привычной прищуренной улыбкой.

- Значит, это и есть ваш кузнец, - спокойно сказала она, - Тот самый, что меч для князя сковал.

- А это, стало быть, ваша девка, - парировал ответил дед, - Та самая, что с лесом разговаривает, как с родным.

Отец Мирославы перевёл взгляд с одного на другую, потом на полоску света из двери за спиной у волчицы. Там, где другие видели "ведунью круга", он видел всё то же упрямое дитё, которое в детстве носилось по лесу с пучком трав и шептало корням свои секреты.

- Ну… - выдохнул он. - Если это совпадение, то оно слишком уж аккуратно все сраслось.

Доброслава, секунду стоявшая с открытым ртом, вдруг расхохоталась - нервно, но искренне.

- Ладно, давайте уже решать, где свадьбу делать будем и где жить молодым. - вытерла она уголок глаза, - потом посмотрела на Грозу и Владислава,- обрывки платья подберите, защитнички. Возьми Грозе другое платье и бегом в баню переодеваться. Никто не побежит за ними. Вот еще ноги по пусту ломать. И так ясно, что вернуться, довольные, как коты стащившие сметану.

Гроза только тут поняла, что очередное платье разлетелось в клочья. Поза волчицы изменилась, теперь она сидела у порога, виновато смотрела на Доброславу и ждала, пока Милаш достанет ей новую одежду из сундука.

Но двоим, которые сейчас разговаривали за околицей. Там где с одной стороны вот только кончилась деревня, а с другой, за полем, уже виднелся лес, было не до того, что происходит в избе.

А Радомир уже не мог остановиться. Он посмотрел на Мирославу - и вот это было то самое странное состояние: когда один смеётся, а второй ловит этот смех и подкидывает обратно, как мяч, который не дают уронить.

Мирослава закрыла рот ладонью - привычка, чтобы не "по-девчачьи", чтобы не "неприлично", - но глаза у неё смеялись громче.

И в какой-то момент исчезли: двор, забор, кобыла, бабка, родня, даже слова "сватовство" и "уговор". Осталось только их время, их общий кусок жизни, который вдруг оказался не "случайностью", а чем-то, что судьба аккуратно пододвинула к нужной полке и сказала: "берите, ваше".

Они шли по дороге, плечом к плечу, всё ещё с остатками смеха в дыхании, и этот смех превращался в шёпот воспоминаний: "помнишь?", "а тогда…", "а ты ещё…"

Куча воспоминаний, моментов переживалась сейчас ими заново, проговаривались, поднимали те эмоции, что были тогда.

-А ты, ты помнишь, как Гроза с Милашом пели "До скорой встречи, до скорой встречи, моя любовь в душе как вечность!" - говорил Радомир размахивая руками.

-Да, - радостно соглашалась Мирослава, - оказались их слова пророческими! Пришла наша встреча! А ты помнишь, как частью стаей вашей называли уже тогда меня?

Радомир остановился и взял в руки ладони Мирославы и очень тихо и нежно спросил:

-Так ты готова стать частью нашей стаи? - взгляд, выражающий бесконечную нежность и теплую надежду.

-А разве я не уже часть ее?- мягко улыбнулась Мирослава.

-Да!- гаркнул Радомир и нежно обнял Мирославу. Женщина прижалась щекой к сильной груди своего будущего мужа и закрыла глаза.

Вернулись они часа через два. Встретили их спокойно, без лишних ахов и упреков.

Старшие сначала переглянулись, а потом, почти синхронно, расслабились.

- Ладно, - сказала Авдотья. - Давайте считать, что это не мы придумали, а нам подсказали. Боги сами.

Радомир И Мирослава прошли за стол и подключились ко всеобщему разговору.

Милаш с Грозой сидели тут же. Около печи на лавке. И каждый по своему переживал произошедшее.

"Так вот чего ты боялся, - догадался наконец внутренний голос Милаша. - Не “чужую тётю”. А её. Ту, которая тебя к ветру подводила. Ту, которая травы в руки вкладывала и говорила: “слушай, а не кидайся”. Ту, которая рядом с дядей всегда была… как будто тоже “наша”".

Он вдруг понял, что не чувствует прежней паники. Страшно - да. Но это был другой страх: как перед большим, важным шагом, а не как перед тем, что у тебя отнимают дом.

- Ну, - протянула Гроза, прищурившись. - Вот и нашла его… ведунья.

- Ты… не злишься? - шёпотом спросил Владислав.

- На кого? - ухмыльнулась она. - На лес? На круг? На кузнеца? На бабок? Они друг друга сами не отпустили. Мы с тобой только хвосты догоняем.

Где-то глубоко, в самом низу живота, шевельнулось неприятное и тёплое одновременно.

"Сейчас у них будет свой “род”, свой “круг” ещё крепче, - грустно подумала Гроза. - А я опять между: стая в лесу, стая здесь, и я нигде не до конца".

Но тут Радомир, будто почувствовав её взгляд, на секунду обернулся - не к невесте, не к старшим, а именно туда, где у печки сидели два любопытных личика, и смотрели во все глаза.

И в этом коротком взгляде было очень ясное: "Я тебя никуда не дену".

Гроза фыркнула - для порядка вещей. Но внутри отпустило.

Официальный разговор прошёл, как и положено, при всех - но без лишних выкрутасов.

Сели в избе. С одной стороны - отец и мать Радомира, дед с бабкой. С другой - отец Мирославы и Авдотья. Молодых посадили тоже не к двери, но и не в дальний угол: рядом, но так, чтобы могли выдохнуть, не сталкиваясь лбами.

- Мы сразу скажем, - начала Авдотья, - ведунья круговая уходит не навсегда. У неё здесь будет дом, но и в лесу она не гостья. Круг её отпускать намертво не собирается.

- И мы сразу скажем, - подхватил дед, - кузнец наш к наковальне не прикован. Ему и к князю ездить, и в лес ходить, и племянника по всему свету таскать. Так что, если кто-то думал посадить его дома и не выпускать - не получится.

По лавкам прошёл лёгкий смешок. Напряжение чуть спало - как когда хорошо затянутый ремень наконец отпускаешь на дырку.

- Значит так, - спокойно сформулировал отец Радомира. - Дом родовой - здесь. Но дом самого Радомира в деревне, где живет Любава. Кузня - там. Но лес - не стена. Мирослава, - он впервые назвал её по имени, - ты сама скажешь, как тебе удобней делить дорогу.

Все взгляды повернулись к ней разом.

Она вдохнула. "Вот он, - отметила сама себе, - момент, когда можно снова спрятаться за “как скажете” или наконец сказать “как хочу я”".

- Я… - начала она, и голос дрогнул не от страха, от ответственности. - Могу жить с мужем. В деревне.

Она на секунду встретилась взглядом с Радомиром - и не отвела.

- Но без леса я… буду половиной себя. Я этого не хочу ни себе, ни вам. Я готова быть мостом. Но не доской, по которой ходят, пока не сломается. Мне надо хотя бы часть времени проводить в круге. Учить других, следить за тем, что мы уже начали.

Отец Мирославы осторожно вставил:

- Договоримся так: часть года - здесь, часть - в лесу. Не “убегаешь”, а по делу ходишь. Чтобы и там, и тут знали: ты не исчезла, а работаешь.

- И мы не станем делать вид, - добавила Авдотья, - что у неё нет своего дела. Такой союз и нужен: чтобы оба мира выигрывали, а не тянули её, как канат.

-Да и я могу с Мирославой в лес ходить, когда придет ее время. Найдется всегда кузнецу работа. Уж меха с наковальней там устроим.- Радомир взял невесту за руку, показывая, что отпускать от себя на долго ее не намерен. И если надо, сам за ней пойдет хоть на край света.

Бабка кивнула, подперев щёку кулаком:

- Главное, чтобы сами двое хотели. Мы-то, старые, можем сколько угодно плюсы считать. Если у вас внутри всё будет, как перевёрнутая корыта - пользы не будет.

Радомир почувствовал, как в груди распрямляется какая-то давняя, сжимающая железка.

Он посмотрел на Мирославу. Та сидела прямо, не пряча глаз и не бросая вызов - просто как человек, который знает цену своим корням и не собирается их рубить ради чужой красивой схемы.

Вечером, когда в доме поутих гул, а старшие занялись привычным - кто щи размешивать, кто косточки перебирать, кто звёзды считать через щёлку, а Гроза натирала пол после своих когтей- двое тихо исчезли.

Ни бабка, ни Авдотья их не окликнули. Это было настолько очевидно, что кричать "куда это вы?" казалось бы уже неприличным.

Они вышли за околицу.

Дорога была знакомой: той самой, по которой утром ходили к дубу - "советоваться" про имя для Милаша. Большой старый дуб стоял на пригорке, как седой страж. Под ним земля чувствовалась особенно - упругой, живой, будто сама помнила каждый разговор, сказанный на этой тропе.

- Ну здравствуй, - сказал Радомир дереву. - Кажется, на этой неделе у тебя смена без выходных.

Мирослава улыбнулась:

- Лес вообще редко отдыхает.

Они постояли молча. Ветви шуршали над головой. Ветер не бушевал - просто ходил кругами, принюхивался, как зверь, который решает: можно ли здесь не бояться.

Первой нарушила тишину Мирослава.

- Я… - начала она и поймала себя на том, что снова собирается говорить "по кругу". То есть: “лес решил”, “боги подсказали”.

Она вдохнула глубже.

- Я боялась, - честно сказала она. - Боялась, что, если соглашусь на смотрины, всё будет по их сценарию. Круга, старших, богов, кого угодно… только не по моему.

Радомир усмехнулся - немного криво, как всегда, когда говорил о важном.

- А я боялся, - ответил он, - что у тебя уже есть свой сценарий. Что круг тебе кого-то выбрал - такого же правильного, с травами, с лесом… а я тут со своим горном, как медведь на свадьбе.

Он пожал плечами, будто это было не сердце, а доска под локтем.

- Я себе в голове всё проготовил: “Она умная. Она сама знает. Ты, кузнец, не лезь”. И решил: лучше отойду и молча порадуюсь, если тебе будет хорошо. Даже если не со мной.

- Глупый, - сказала она тихо. Не злостью - теплом. - Я бы тебя за это всё равно догнала. И по макушке настучала.

Помолчала. Пальцы сами нашли шершавую кору дуба.

- Я не хочу жить так, как будто моя жизнь - мост для чужих союзов. Не хочу быть только “ведуньей круга”, “инструментом леса”, “частью большого узла”. Я хочу быть человеком. Женщиной. Рядом с кем-то… кто не будет меня за это считать меньшей.

Радомир опустил взгляд - на её ладонь, на кору, на то, как ветер тронул выбившуюся прядь у неё у виска - и вдруг понял, что говорит совсем без привычной защиты, без кузнечной грубоватости.

- А я не хочу жить с мыслью, что рядом со мной кто-то стоит только потому, что так удобнее роду и богам.

Он нахмурился, подбирая слова так, будто это не слова, а раскалённые заготовки - возьмёшь не так, обожжёшься.

- Если… ты согласишься быть со мной, я хочу, чтобы это было не из-за кругов и союзов. А потому что тебе со мной… хорошо.

Мирослава задумалась - не долго, но по-настоящему. Дуб над головой чуть шевельнул крону, как будто тоже прислушивался.

- Давай так, - сказала она наконец. - Если однажды мы поймём, что живём не своей жизнью, а по чужой воле… что наш союз - только чья-то удачная схема…

Она прижала ладонь к коре сильнее.

- Мы остановимся. Не разбежимся, как испуганные зайцы, а сядем и переделаем это под себя. Даже если придётся ругаться с половиной мира.

- Даже если с двумя половинами, - хмыкнул он. - Мне не привыкать: я и с князьями ругаться умудрялся.

Он тоже положил ладонь на ствол - рядом с её рукой, почти касаясь.

- Я обещаю не тащить тебя к наковальне, если ты сама туда не хочешь. А ты… не тащи меня в такие леса, из которых даже леший выход ищет по звёздам.

- Поздно, - улыбнулась она. - Ты уже там был.

- Я туда шёл за тобой, - спокойно ответил он. - И если придётся - ещё раз пойду. Но только если ты сама туда пойдёшь. Не кругом за шиворот затащенная.

Молчание на этот раз было другим. Не тяжёлым - плотным, как хорошо вымешанное тесто: ещё не хлеб, но уже не мука.

Ветер легонько шевельнул их волосы. Где-то высоко сорвался один лист, покрутился и лёг между их ладонями на кору - маленький знак для тех, кто умеет слушать.

А чуть в стороне, на крыше сарая, Гроза и Милаш болтали ногами в пустоту, наблюдая за дубом, как за сценой, где сейчас решается то, что взрослые почему-то всегда называют “судьбой”, хотя на самом деле это просто выбор, сделанный вслух.

- Они там что, ругаться пошли? - попытался пошутить Милаш.

- Если бы ругаться, - фыркнула Гроза, - ветки бы тряслись сильнее. Это они… договариваться учатся. Хуже любого боя.

Мальчишка всмотрелся внимательнее и вдруг понял, что у него внутри не пустеет - а наоборот, как будто расширяется место.

"У меня не отнимают дядю, - медленно пришло осознание. - Наоборот. Добавляется ещё один человек к нам".

- Я всё думал… - сказал он глухо. - Если у дяди будет своя семья, я буду лишний. А теперь… кажется, получилось наоборот.

- Конечно лишний, - лениво отозвалась Гроза. - Будешь лишний едок, лишний нос, лишний свидетель, как взрослые умеют делать вид, что они серьёзные, когда им страшно.

И, помолчав, добавила - уже тише:

- И это хорошо.

Ночь понемногу стягивалась над деревней. Где-то далеко в лесу ответил короткий, уверенный вой - не зов и не приказ, просто напоминание: "Я есть". И Гроза впервые услышала в нём не клетку, а фон - как ветер, который не владеет тобой, но рядом.

Позднее, когда совсем стемнело, у дуба снова собрались.

Не специально - просто так вышло, будто кто-то невидимый позвал.

Радомир и Мирослава стояли рядом - уже не как два человека “по договору”, а как двое, которые приняли решение и теперь привыкают к его весу.

Подошли старшие: мать с отцом Радомира - сдержанно; дед с бабкой - как два старых корня, проверяющих, не надломится ли новый побег; отец Мирославы и Авдотья - без прежней настороженности; Гроза с Милашом - с очень заинтересованными лицами.

И вот тут все взрослые, как по одному заговору, решили сделать то, что умеют лучше любой магии.

Отец Радомира - тот самый, который обычно говорит так, что в сарае молоты сами выстраиваются по росту, - посмотрел на сына долго, прищуренно. Потом перевёл взгляд на Мирославу. Потом снова на сына. И, не выдержав, выдохнул:

- Ну и какого… лешего вы столько времени молчали? Язык вам для красоты дан, что ли?

- Пап… - начал Радомир, но тут его добили.

Бабка упёрла руки в бока, как будто сейчас будет не разговор, а приговор с раздачей подзатыльников по расписанию.

- Правильно отец говорит.

Она ткнула пальцем в воздух, словно в каждого по очереди.

- Никто бы вас силком не сватал. Мы что, зверьё какое? Мы бы только посмотрели, поговорили, помогли, если б надо было. А вы тут устроили стенания, будто вас под дубом в цепь закуют.

Авдотья фыркнула, но по-доброму:

- Вы, молодые, иногда так мудро молчите, что потом сами себя пугаетесь.

Доброслава тоже не удержалась - вздохнула, но уже с улыбкой, которая обычно появляется у матерей в момент: "вот сейчас скажу мягко, но попадёт точно".

- Мы, между прочим, тоже переживаем. Сколько вам годов, а вы всё по одному, как два пня в разных концах леса.

Она покосилась на Мирославу:

- И ты тоже. Не думай, что если ты ведунья, то тебе можно жить одной "потому что так красиво". Одиночество - оно не подвиг, если оно от страха, а не от выбора.

Радомир стоял, слушал - и у него внутри то и дело вспыхивало: "ну да… ну да…" - и сразу же: "а чего вы раньше молчали?!"

Но сказать он успел только одно - из упрямства, конечно:

- Отец, так ты же сам говорил, что через три недели после знакомства с моей мамкой женился.

Отец, не моргнув, кивнул так, будто это самый железный аргумент в мире.

- Так посмотри на неё.

И на слове "посмотри" он повернулся к Доброславе - и сделал это с таким спокойным восхищением, будто говорил не про женщину, а про весенний рассвет, который удачно случился у них в избе.

- Ягодка. Красавица. Мог бы, быстрее женился - чтоб не увел кто ненароком.

Доброслава чуть покраснела - не девичьей робостью, а тем самым смешным "ну хватит при людях", которое всё равно выдаёт: приятно.

- Я женился потому что влюбился, - добавил отец, глядя на Радомира уже строже. - А не потому, что род велел. Род может совет дать. А сердце - оно уже само решает, куда ему.

Радомир хотел было ответить, но упрямство не отпустило - он повернулся к деду:

- Погоди, дед. А ты? Ты ведь тоже… ну… - он кашлянул, подбирая слова, - ты ведь тоже на бабке женился не потому, что романтика, а потому что род засватал?

Дед рассмеялся тихо, как будто его попросили вспомнить то, что он сам себе до сих пор хранит под ребром.

- Засватал, - охотно согласился. - Только есть одна беда в твоей красивой версии.

Он кивнул на бабку, и в глазах у него вспыхнул огонёк, молодой и дерзкий.

- Мы с твоей бабкой с детства знакомы. Она мне ещё на ярмарке квасом в лицо плеснула. Я тогда понял: если не возьму - пропаду.

- Это был не квас, - строго поправила бабка. - Это ты сам влез куда не надо.

- Вот! - дед поднял палец, как победитель. - Видишь? До сих пор меня воспитывает. Так что да. Род засватал. Но я бы и без рода её нашёл. Ползком, если б надо было.

Радомир открыл рот… и закрыл.

Потому что из всего выходило одно: он сам себе надумал проблему и сам же бегал от неё, как от волка, которого никто не выпускал.

Мирослава рядом тихо усмехнулась.

Она посмотрела на Радомира, как смотрят на человека, которого любишь именно за то, что он упрямый, что твой человек.

Отец Мирославы всё это время молчал.

Не потому что не было слов - потому что слова у него всегда выходили редко, но точно.

Он подошёл ближе, встал напротив дочери, посмотрел так, как смотрят не на ведунью круга и не на "часть союза", а на ту самую девчонку, которую когда-то учил не бояться ночного леса.

- Мирослава, - сказал он негромко, но так, что вокруг стало тише. - Скажи мне одну вещь. Только честно.

Она подняла на него глаза.

Сердце почему-то сжалось сильнее, чем перед старшими круга.

- Если тебе полюбился человек, - продолжил отец спокойно, - почему ты не сказала?

Она растерялась. Не потому что не знала ответа - потому что ответ был слишком простой.

- Мы бы… - он чуть развёл руками, - сели дома. Поговорили. Решили. Не на бегу, а по-людски.

- Ты ехала, как будто тебя на жертву везут. С прямой спиной, с камнем внутри и с мыслями: "потерплю - может, потом легче станет".

Мирослава сглотнула.

- Я… - она вздохнула. - Я боялась, что если скажу, меня не услышат. Что скажут: "все уже решено".

Отец покачал головой - не укоризненно, а с тихой усталой улыбкой.

- Глупая ты у меня, - сказал он ласково. - Умная, сильная… а всё равно глупая.

Он коснулся её плеча - коротко, уверенно.

- В нашей семье так не решают. Если сердце выбрало - мы не слепые. Мы могли бы и помочь, а не устраивать тебе поход, как на казнь.

Он посмотрел ей в глаза чуть строже:

- В следующий раз не тащи всё одна. Ты не обязана быть сильной всегда. Иногда достаточно просто сказать...

Мирослава кивнула. Медленно.

И вот когда все немного выговорились и напряжение, как узел, ослабло, наступила та тишина, которая уже не давит - а держит.

Никто не устраивал больших обрядов. Не было венков и особых клятв. Просто стояли и сидели под дубом - как под небом.

- Ну что, - сказала бабка, уперев руки в бока, - дуб вас принял. Лес, похоже, не возражает. Мы, старые, тоже в обморок не падаем. Для первого раза - неплохо.

- Не будем торопиться, - добавила Авдотья. - Обручения и клятвы - всему своё время. Сейчас достаточно того, что вы оба сказали “я не против” не из страха, а из…

Она поискала слово и махнула рукой:

- …из того, что внутри шевелится.

- Из жизни, - подсказала Доброслава. - А не из чужих планов.

Ветер мягко прошелестел в ветвях: тронул волосы Мирославы, мазнул по плечу Радомира, щёлкнул по уху Милаша, чуть дёрнул за край плаща Грозы. Не буря, не гром - тихое "слышу".

Где-то по ту сторону видимого леса маленький дубок-лешичёнок Сиафоры тоже, наверное, шевельнул листьями.

Старшие, словно по молчаливому знаку, начали расходиться - не убегая, просто оставляя место тому, чему всегда нужен воздух. Гроза подтолкнула Милаша плечом:

- Пошли. Не пялься так. Дай им хоть один миг на двоих.

Милаш покраснел, но послушался, и в темноте их шаги быстро растворились. Милаш просто радовался. Радовался тому, что все так замечательно сложилось. И Радомиру не пришлось жениться на чужой тетке, и имя хорошее выбрали ему. А Гроза шла и вспоминала короткий разговор с Мирославой, который они успели провести почти на бегу.

-Я поговорила с нашими дома. Ведь история, которую рассказал твой отец и видение в хижине Лешичихи, наводит на мысль, что мама твоя из нашего, лесного рода. Но у нас у всех волосы темные или рыжие. Кроме одной ветки. - Рассказывала Мирослава.

Гроза сначала насторожилась, а потом в ее глазах появилось столько надежды, что женщина чуть запнулась, но собралась и продолжила:

-Они живут немного отдельно от нас. У всех волосы, как снег, вот такие.- Мирослава коснулась пряди девочки,- И глаза голубые, небесные, как твои.- тихо закончила она.

Гроза даже чуть подпрыгнула:

-Мы пойдем к ним? Мы найдем мою маму?

-Тише, подожди. Никто не сказал мне, что там есть женщина по имени Милолика. Но и не сказали, что нет такой. Дочери той ветви годами живут в лесах, у старых ведуний. Годами, милая. И сейчас кидаться к их селению не имеет смысла. Надо еще тщательно подготовиться, путь не близкий. Я попросила свою маму поузнавать еще хоть что-то. Не рассказывала всю историю, конечно, но описала ту, что мы ищем.- Мирослава мягко положила ладонь на плечо девочки.- Она узнает, где живут там основные ведуньи, у кого есть дочки, внучки. Там очень большой род, понимаешь?

Гроза сначала прикусила губу, сдерживая рык.

Но, -женщина тепло улыбнулась,- Если все так и окажется, то я тебе теткой по роду окажусь.

Волчица резко успокоилась и посмотрела Мирославе в глаза:

-Ты и так мне уже родная. Из моей стаи.- в глазах девочки появилась мольба,- Но мы ведь найдем мою маму, да?

Женщина чуть улыбнулась:

-Мы уже ее ищем. И, если надо, то пройдем сто дорог, но вернем ее тебе..."

-Пройдем хоть сто дорог...- прошептала Гроза, оглянулась быстро на Радомира с Мирославой и взяла Милаша за руку:

-Знаешь, а я новую песню тут придумала, подхватывай!

Ярко-желтые зрачки

Пусть сияют в темноте.

Развеселые пути,

Мы совсем уже не те!

Всех драконов победим,

Выходи злодей, ты где?

Ты теперь нас сам боись,

Мы шагаем налегке.

И уже на второй раз они уже вместе пели припев:

Загоны, дубравы, поля из крапивы,

Мы обойдем, обойдем красиво!

А под дубом остались двое. Но как одни во всем мире.

Мирослава прислонилась спиной к стволу, чувствуя, как под лопатками тёпло дышит дерево. Радомир стоял рядом - близко, но не наваливаясь, как будто всё ещё проверял: не сон ли это, не шутка ли леса.

"Я не знаю, - честно подумала Мирослава, - как всё выйдет. Будут ли у нас дети, ссоры, дороги, князья, ещё стаи, ещё круги… Но впервые за долгое время мне кажется, что я стою не на чужом мосту, а на своём корне".

Радомир думал почти то же самое - только своими словами, кузнечными:

"Жить по чужому уставу я уже пытался. В кузнице это называется “кривую заготовку выпрямить чужим молотом” - обычно ломается. Если уж ковать вместе - то своим ударом".

Он повернулся к ней - и не стал искать умных фраз. В конце концов, умные фразы часто нужны тем, кто боится сделать простое.

- Мирослава… - сказал он тихо, как будто произносил не имя, а обещание.

Она подняла на него взгляд - и в нём не было ни “надо”, ни “положено”, ни “так решено”. Только “я здесь”.

Радомир сделал шаг ближе. Осторожно, будто подходил к огню.

И поднял руки.

Ладони у него были шершавые, как кора, в шрамах - рабочие, честные. Такие, которыми держат раскалённое железо и не отводят взгляд, когда больно. И этими ладонями он взял её лицо - бережно, непривычно мягко для своих рук, будто боялся спугнуть.

Мирослава сама потянулась навстречу - и накрыла его запястья пальцами, не останавливая, а соглашаясь.

И в тишине, под шорох осенних дубовых листьев, они поцеловались…