Гроза, кузнец и ветер

Глава 9. Ведунья и оборотень

К полудню лес стал плотнее и тише. Птицы здесь не орали, как возле деревни, а переговаривались коротко, делом. Между стволами пробивались полоски света, пахло сырым мхом, прелой листвой и чем-то терпким.

Дорога выбралась из самого злого переплёта корней, только иногда ещё спотыкалась о их остатки. У родничка, вытекавшего из-под камня, Мирослава подняла руку.

- Стоит сделать привал, - сказала она. - Лесу тоже нужно передохнуть от вас.

- От нас? - возмутился Милаш. - Мы же тихо идём!

- Это ты так думаешь, - усмехнулась она. - Для леса вы - как телега с кастрюлями. Но он терпит.

Радомир только фыркнул и потянул кобылу к воде. Кобыла фыркнула в ответ - солидарно.

Гроза опустилась на корень, вытянула ноги. Новые сапоги ещё скрипели непривычно, но уже не жали. Она посмотрела на свои ладони - поцарапанные, с тонкими белыми шрамами - и машинально стала стирать с них дорожную пыль, будто это могло стереть всё остальное.

Мирослава набрала воды в ладони, ополоснула лицо, потом поставила флягу под струю. Плечи её чуть расслабились, взгляд стал мягче.

- Ты волком пахнешь, - вдруг сказала она, не поворачиваясь.

Гроза дёрнулась, как от удара.

- Я… - она резко подняла голову. - Я человек. Сейчас.

- Сейчас - да, - спокойно согласилась Мирослава. - Но запах остаётся. И шаг. И то, как смотришь, проверяя, откуда может прийти удар.

Она повернулась. В её глазах не было ни страха, ни брезгливости - только осторожная, тёплая внимательность.

- Я не скажу никому, - добавила она. - Да и некому. Лес и так знает, кто ты.

Гроза шумно выдохнула, словно всё это время держала воздух в груди.

- Ты не боишься? - вырвалось.

- Чего? - искренне удивилась Мирослава. - Девчонки, которая устала? Или зверя, который умеет думать?

Гроза хмыкнула.

- Обычно боятся. Или делают вид, что не боятся, но пахнут железом и страхом.

Она покосилась в сторону телеги, где Радомир с Милашем возились с ремнями.

- Он не боится, - тихо добавила она. - Он просто… считает меня своей.

Радомир как раз в этот момент пытался объяснить Милашу, почему ремень не надо затягивать до последней дырки, если не хочешь потом искать сапог в канаве.

- Вот что будет, если перетянуть, - ворчал он. - Видишь? Нога не ходит, а сапог сам слезть хочет.

- Это потому, что нога ещё растёт, - парировал Милаш. - А если вырастет до ушей?

- Тогда будешь руками ходить, - отрезал кузнец.

Слова девчонок до него долетали обрывками, но достаточно, чтобы внутри что-то неприятно скрипнуло.

"Запах волка, шаг, взгляд…" - повторил он про себя. - "И какая-то стая решила, что имеет право распоряжаться, как ей быть и кем. Если б кто-то у нас так попробовал с Любавой или с Милашем… я б ему молотом по лбу зарядил. Для выправления мыслей".

Он крепче сжал рукоять молотка, но вмешиваться не стал. Девчонки говорили по делу.

- Расскажешь? - тихо спросила Мирослава, присаживаясь рядом с Грозой на корень. - Не потому что я должна знать. Просто… чтобы поделиться и не тащить всё это одной.

Гроза какое-то время молчала. Вода журчала, кобыла пила, в ветвях трещали невидимые птицы.

- Я… - она поджала ноги, обхватила колени руками. - Я не ушла бы, если бы всё было только из-за отца.

Она проговорила это медленно, удивляясь, как слова сами выстраиваются в очередь.

- Он… всегда был вожаком. Всегда рычал, командовал, решал. Это нормально. Так стая живёт. Но… - она усмехнулась уголком губ. - Когда тебе всё детство говорят: "Ты сильная, ты быстрая, ты наша", - это одно. А когда потом выходит, что "ты наша" значит "ты наша посудомойка и нянька"…

Мирослава не перебивала.

- Когда они уходили на охоту, - продолжала Гроза, - я оставалась с малыми. Всегда. Первые годы думала: "Ну, мне доверяют. Я нужна".

Она посмотрела на ладони, словно на них всё ещё лежали маленькие головы.

- Я их грела. Я их грела, когда они болели, я ловила блох, я вылизывала им глаза, когда они открывались впервые. Маленькие такие, слепые, смешные. Они ко мне лезли, когда страшно, а не к отцу.

Она улыбнулась - по-настоящему, светло. Потом улыбка исчезла.

- А братья… - плечи её напряглись. - Братья ходили на "настоящие" вылазки. Они приносили шрамы, раны, рассказы. Их слушали у костра. А я слышала только: "Останешься с малыми, ты же справишься".

- Знакомое слово, - тихо сказала Мирослава. - "Справишься".

- Да, - Гроза кивнула. - Сначала гордишься. А потом понимаешь, что это значит: "Мы уйдём, а ты надорвись, но всё держи".

Она сжала пальцы.

- Я тянула. Я привыкла тянуть. Если кто-то отставал - подталкивала. Если кто-то падал - поднимала. Если малыши ныли - уговаривала. А кто меня тянул? Никто.

Она заговорила быстрее, будто боялась, что если остановится, то уже не продолжит.

- Я и ушла-то не потому, что мне до смерти надоело подчиняться. А потому что поняла: если остаться - я никогда не буду жить своей жизнью. Я всегда буду между щенками и клыками. Между теми, кого нельзя бросить, и теми, кто бросает.

Она подняла глаза на Мирославу, в них было и упрямство, и боль.

- Уйти от них - значит бросить волчат. Оставаться - значит бросить саму себя. Но волчата вырастают и из любимой нянки ты становишься такой же… принеси, подай, не мешай.

Мирослава вдохнула, чувствуя, как в груди откликается своя, другая боль.

"Сейчас много решают старшие. Иногда - слишком много", - всплыло в голове.

У неё тоже был свой круг, свои ожидания: через пару месяцев - обряд. Старшие соберутся дома, скажут: "Вот тебе подходящая пара."

Она уже знала, как это выглядит: обмен травами, клятвы, общий дом. Всё правильно, всё разумно. Всё… заранее решено.

"А если я захочу иначе?" - мелькало иногда. - "Если я захочу того, с кем земля под ногами не ходит ходуном? С кем огонь не жжет, а согревает?"

И тут же - внутренний щелчок:

"Стоп. У тебя уже есть план от старших. Не дергай ветки, пока дерево держится".

Она посмотрела на Радомира: он в этот момент поднимал бочку, чтобы подложить под колесо камень. Делал это спокойно, без позы. В нём земля и огонь стояли ровно, без перекоса - ни лишней мягкости, ни лишней жесткости.

"Вот с таким, - мелькнуло, - было бы не страшно делить и лес, и дом…"

- Ты имеешь право выбирать и себя тоже, - сказала она вслух уже Грозе.

Та стиснула зубы.

- А что делать с теми, кого я растила? - хрипло спросила. - Они же… они же не виноваты, что взрослые такие. И сами такими становятся по примеру, а не от души.

- Не виноваты, - согласилась Мирослава. - Но и ты не виновата, что тебя поставили между ними.

Она задумчиво повела пальцами по траве у корня. Тонкие стебли чуть повели головами, будто прислушались.

- Иногда, - медленно проговорила она, - если с кем-то нельзя договориться, лесу помогают закрыться.

- Закрыться? - насторожилась Гроза.

- Делают круг, - пояснила Мирослава. - Такой, куда стая может войти, жить, охотиться, но не рвать людей. Нечто вроде… застава наоборот. Людей лес не пускает, а стаю не выпускает.

Она посмотрела на Грозу серьёзно.

- Это тяжёлое дело. Не игрушка. И решать должна не я.

- Ты так можешь? - выдохнула Гроза.

- Одна - нет, - честно ответила Мирослава. - Нужен лес, нужна воля тех, кто просит, нужна… - она чуть усмехнулась, - помощь тех, у кого корни толще моих.

- Я не могу их запереть, - резко сказала Гроза. - Они же мои.

- Я и не предлагаю, - спокойно ответила Мирослава. - Я просто говорю, что мир иногда так делал. Когда иначе было никак.

Она наклонила голову.

- Подумай не о том, как их наказать. Подумай, что ты сама хочешь… чтобы было с тобой. Если бы у тебя была стая, которую выбрала ты.

Гроза опустила взгляд.

Стая, которую выбрала она.

Кузнец, который прикрывает плечо, не спрашивая. Мальчишка, который гордо называет её "первым другом". Женщина у печи, ругающаяся, но дающая платье. Ведьма, ворчащая, но заботливо сунувшая отвар в руки. Леший, который молча помогает из-под земли.

И даже вот эта странная но мудрая девушка с глазами цвета леса, которая смотрит на неё не как на опасность и не как на инструмент, а как на человека, который имеет право быть уставшим.

- У меня уже есть стая, - хрипло сказала Гроза, не поднимая головы.

Мирослава улыбнулась уголком губ.

- Вот и держись за неё, - мягко ответила. - И за себя.

- Вы там не поссорились? - донёсся голос Радомира. Он подошёл ближе, вытирая руки о штаны. - А то вы так тихо говорите, что мне аж страшно.

- Мы вообще-то важные вещи обсуждаем, - буркнула Гроза, но в голосе её уже не было той жесткости.

- Если важные - хорошо, - кивнул он. - Главное, чтоб не решили меня куда-нибудь запереть. Я в круги не очень хочу.

- Тебя в круг не возьмут, - отозвалась Мирослава. - Ты слишком много железа с собой носишь.

- Вот и отлично, - хмыкнул он. - Я без железа как без рук.

Он скользнул взглядом по Грозе.

В глазах у неё всё ещё ходила боль, но поверх неё уже было что-то новое - жёсткая, упрямая решимость. Как у человека, который впервые вслух сказал то, что давно грызёт изнутри.

"Если её стая попробует снова распоряжаться ею как вещью…" - подумал он. - "Ну что ж. Посмотрим, кто кого…".

- Пора двигаться, - сказал он вслух. - А то до ночлега доплетёмся, когда даже совы зевать начнут.

- Совы - ладно, - усмехнулась Мирослава. - Хуже, когда просыпаются те, кто по лесу как по ярмарке шляется, всё ломает и жечь норовит.

Она поднялась, подхватила сумку.

- Пошли, стая, - тихо сказала она, почти ласково.

Гроза при этих словах вскинула голову, но не возразила. Только шагнула ближе к телеге, к Радомиру и Милашу.

Старая стая осталась за спиной - пока ещё не решённая, не закрытая. Новая шла рядом, готовая держать друг друга, хотя каждый ещё не до конца понимал, во что впутался.

К тому времени, как солнце перевалило через середину неба и стало потихоньку клониться к лесным верхушкам, дорога вылезла из густой чащи на широкую прогалину. Трава здесь была по колено, мягкая, пахла солнцем и прошлогодним сеном; по краям стояли редкие берёзы, а дальше снова начинался лес.

Солнце припекало спину, кобыла всё чаще мотала головой, намекая: "Хорош бы уже". Радомир посмотрел на небо, прикинул по привычке, сколько осталось до вечера, и решительно потянул вожжи.

- Привал, - объявил он. - Иначе лошадь нас всех в болото завезет из вредности.

Кобыла выразительно фыркнула: наконец-то кто-то её понял.

Мешки сползли на траву, телега облегчённо вздохнула досками. Милаш, едва колесо перестало крутиться, выскочил наружу так, будто его пружиной выстрелили.

- Дядь Радомир, а можно…? - начал он с тоном, после которого обычно надо было хвататься либо за голову, либо за молот.

- Нет, - машинально сказал Радомир.

- Ты же даже не знаешь, о чём я!

- Зато я знаю тебя, - хмыкнул кузнец. - Ну ладно. Сначала скажи, а потом я запрещу.

- Я хочу показать, как Юркий летает! - выдал Милаш, уже вытаскивая меч из ножен.

Клинок звякнул - лёгкий, звонкий, с тонкой линией метеоритного узора вдоль обуха. Он словно сам радовался, что его наконец-то вытащили "погулять".

Мальчишка сделал пару размашистых взмахов - неумелых, но восторженных. Воздух вокруг меча чуть дрогнул, как от лёгкого порыва.

- Видел? - он повернулся к Мирославе, глаза светились. - Я когда сильнее машу, он прямо… за ним воздух идёт!

"Ну всё, понеслось", - устало, но с теплотой подумал Радомир.

- Вижу, - Мирослава улыбнулась, присматриваясь не столько к мечу, сколько к самому Милашу. - Ты не просто машешь. Ты зовёшь.

- Кого? - искренне удивился он.

- Ветер, кого же ещё, - ответила она, будто говорила о соседе по двору. - Только зовёшь как… ну, как маленького брата за шиворот тащишь. Он и приходит неуклюже.

- А можно… нормально? - осторожно спросил мальчишка. - Ну, чтоб не за шкирку, а… как друзья?

Она кивнула.

- Можно. Хочешь - покажу?

- Хочу! - Милаш аж подпрыгнул, потом спохватился. - Только, дядь Радомир, можно?

Радомир почесал затылок.

- Если без разбитых носов, сломанных ног и полётов в ближайшую яму - попробуйте, - буркнул он. - Я пока кобылу проверю.

"Двое чудиков со стихиями, - подумал он, отходя к телеге. - Один с ветром, вторая вообще волк. Интересно, сколько седых волос мне ещё за это полагается? И какая жена согласится жить в таком зверинце…"

- Сначала без меча, - сказала Мирослава и мягко, но настойчиво выдернула Юркого из рук Милаша. - Меч - он как лошадь: если сам на ногах стоять не умеешь, верхом далеко не уедешь.

- Я умею стоять, - обиделся тот.

- Это ты так думаешь, - улыбнулась она. - Встань вот сюда.

Она вывела его на более ровный участок травы, поставила лицом к лесу.

- Закрой глаза.

- А если я упаду?

- Упадёшь - подниму. У меня двоюродных мелких племянников пол-рощи, - усмехнулась она. - Твоего размера уже таскала.

Милаш помедлил, но всё-таки зажмурился.

- А теперь… дыши. Не как перед дракой, а как будто засыпаешь.

- Я, когда засыпаю, храплю, - честно сообщил он.

- Тогда не до конца засыпай, - парировала она.

Он кивнул со всей возможной серьезностью.

Воздух вокруг был тёплый, мягкий. Где-то в стороне стрекотал кузнечик, над головой лениво звенела муха, в ветках берёзы шепталось что-то своё.

- Что чувствуешь? - тихо спросила Мирослава.

- Солнце в лицо светит, - сразу ответил Милаш. - И… трава щекочет ноги через штаны.

- А дальше?

Он замолчал, прислушиваясь.

- Ветер… - медленно сказал он. - Слева. Сначала я думал, что справа, но там просто рукав шевелится. А настоящий - слева.

- Чем он отличается?

- Он… - он сжал пальцы. - Он как… как будто кто-то идёт рядом. Медленно. Не дует, а именно идёт.

Мирослава улыбнулась.

- Вот. Вот это и есть он.

Она подняла его ладони, развёрнув вверх.

- Не хватай. Просто… дай ему пройти сквозь. Как воду.

Ветер будто и правда стал плотнее. Милашу казалось, что он ощущает, как воздух скользит по коже, цепляется за каждую линию.

- Теперь - чуть-чуть позови, - сказала Мирослава. - Не криком. Как зовёшь друга по имени, но шёпотом.

Он не понял, как это делать "по-настоящему", поэтому сделал как умел: мысленно представил тот самый порыв, который только что проходил, и подумал: "Эй, вернись!"

Воздух отозвался. Лёгким вихрем, который тронул его волосы, провёл холодным пальцем по шее.

- Получилось! - он распахнул глаза. - Ты видела?!

- Видела, - кивнула Мирослава. - А теперь сделаем так, чтобы ты не падал носом вниз, когда он отвечает.

Гроза сидела на поваленном стволе, болтая ногой, и наблюдала. Вроде бы лениво, но если приглядеться - глаза у неё следили за каждым движением мальчишки.

- Иди-иди, летай, - пробормотала она под нос. - Надо же кому-то следить, чтобы ты себе голову не разбил.

- Ты что-то сказала? - обернулся Милаш.

- Сказала, что если навернешься - я первая смеяться буду, - тут же огрызнулась она.

Но внутри подталкивала: давай, давай, покажи всем, какой ты…

Он сейчас хвастался всем сразу: дяде, Мирославе, лесу, самому воздуху. И никто не шикал, не говорил "не выделывайся".

Вспомнился подросток из стаи: тот тоже когда-то решил "потренироваться" - раз за разом разгонялся, пытался брать брёвна с разбега, перепрыгивал через кострище, радовался, что получается. Старший просто вышел ему навстречу, плечом сбил в грязь:

- Дурак. Хватит скакать. Тушу бери, тащи. Потом побегаешь.

Здесь всё было иначе. Здесь мальчишка с мечом и ветром в руках был не помехой, а поводом для гордости.

И когда он, зазевался, чуть не споткнулся, она автоматически привстала - так, что если бы он всё-таки полетел, поймала бы. Потом села обратно и сделала вид, что чесала колено.

- Ладно, - сказала Мирослава. - Теперь можно меч. Только запомни: сначала - корни, потом ветви.

- У меня нет корней, - возразил Милаш. - Я же не дерево.

- Есть, - вмешался Радомир, подойдя ближе. - Я тебе, если надо, весь род перечислю, пока уши не завянут.

- Дядь…

- Встань шире, - не дала спорить Мирослава. - Ноги - вот так. Да. Чувствуешь землю?

- Чувствую.

- Ты не должен просто стоять на ней как на табуретке. Ты должен в неё упираться. Как будто тебе кто-то спину держит.

Мальчишка переставил ноги, чуть присел в коленях.

- Теперь позови ветер… не руками, а мечом.

Юркий лёг в ладони привычно, как будто ждал именно этого.

Милаш сделал вдох, представил, как только что чувствовал воздух, и двинул клинком по дуге.

На этот раз порыв был не случайным. Ветер, словно схваченный за край, рванулся следом за сталью, облизнул траву, прижал к телу рубаху. Милаша чуть качнуло, но он удержался.

- Видела?! - выдохнул он, а потом осёкся: - Ой.

Он сделал ещё один взмах - слишком резкий. Ветер послушался, но перетянул: шаг - и мальчишка пошёл вперёд слишком далеко, нога зацепилась за кочку, тело накренилось.

- Летим! - успел он только выкрикнуть.

Не упал. Под спину мягко, но уверенно толкнуло - словно воздух сам подставил плечо. Тело выровнялось. Он сделал лишний шаг и остановился.

- Это не я делала, - задумчиво сказала Мирослава.

- Это я, - гордо выдал Милаш. - Ну… может, и он сам тоже.

Внутри у него сейчас кипело всё: кровь, мысли, сам воздух.

Она и лес понимает, и ветер, и нас… И, наверное, не отнимет дядю, а наоборот - добавится. Будем как стая, а не "взрослые отдельно, дети отдельно".

Он посмотрел на Радомира - тот стоял, скрестив руки, и улыбка у него была та самая, редкая...

"Да, - подумал Милаш, - если уж ему всё равно не сбежать от невесты, было бы честно, чтобы эта невеста была вот такой. Не строгая, как учительница, не чужая. С мечом и с травами. Чтоб и мне место было".

Мирослава тем временем смотрела на них обоих - дядю и племянника. Как они тянутся друг к другу, как это всё естественно: подсказка, смех, короткое ворчание вместо нотаций.

"Если меня привяжут к кому-то, кому до детей нет дела, - тихо подумалось ей, - вот этого тепла у меня не будет".

В друидском кругу дети были - как часть леса. За ними смотрели, их обучали, им давали дары. Всё правильно. Правильно… и немного холодно. Как вода в ключе: чистая, но руки сводит.

А здесь мальчишка падал - и его подхватывали не потому, что "так надо", а потому что иначе сердце вывалится.

- У тебя хорошо получается, - сказала она вслух, возвращаясь к делу. - Только не забывай: воздух - не верёвка. Он не обязан делать, как ты хочешь.

- А как надо?

- Как с другом, - ответила она. - Сначала слушать, потом просить.

Она показала ему пару простых приёмов: как разворачивать запястье, чтобы порыв не сносил ноги, как шагать навстречу, а не назад, когда воздух толкает.

Где-то между объяснениями поймала себя на том, что говорит не только с мальчишкой, но как бы со всем этим маленьким, странным караваном.

- Главный секрет, - сказала она, - не в том, чтобы управлять. А в том, чтобы вовремя подстраиваться.

Радомир хмыкнул, перекосив рот:

- Это ты сейчас про воздух, про детей или про жизнь говоришь?

- А разница есть? - парировала она.

Он уже привычно мог бы отмахнуться шуткой, но не сделал этого. Вместо этого посмотрел сначала на Милаша, который с мечом в руках пытался повторить движение, потом - на Грозу, что сидела на бревне и делала вид, будто ей всё равно, куда там этот воздух дует. Плечи у него чуть опустились - не от усталости, а как у человека, который принял лишний мешок, но решил не жаловаться.

- Похоже, про всё сразу, - пробормотал он. - Со всеми этими стихиями иначе и не выживешь.

Он сказал буднично, без пафоса, так, словно взял на себя ещё одну обязанность - не героическую, а обычную, деревенскую: "колодец починить", "мост подправить", "детей и волков по дороге не растерять".

Мирослава поймала этот взгляд - короткий, в сторону ребятишек, - и как он после этого чуть крепче перехватил вожжи, будто и вправду собирался держать не только кобылу, но и всю их странную компанию.

Вот с таким, - мелькнуло у неё, уже не как внезапный каприз, а как тихий вывод, - и лес, и дом делить не страшно.

И сразу же - тот самый внутренний щелчок:

"Стоп. За тебя уже всё решили. У тебя свои смотрины. Свой круг. Своя… правильная судьба".

Она опустила взгляд на траву под ногами, провела ладонью по стеблям, будто проверяла, всё ли на месте, но лёгкая, тёплая тоска уже успела вцепиться в грудь, как репейник в подол.

- Смотри! - Милаш сделал ещё один проход, на этот раз уже почти не спотыкаясь. - Видели? Он меня слушается!

- Насколько я понимаю, вы слушаетесь друг друга, - поправила Мирослава.

- Ага, - вмешалась Гроза. - Только ты ему скажи, чтобы он тебя не слушался, когда ты решишь с крыши прыгнуть.

- Я не дурак, - возмутился Милаш. - Я же… ну…

Он оглянулся на неё, и Гроза вдруг поняла, что действительно болеет за него, как за младшего. Не по волчьи - где слабого можно и пнуть, если не успевает, - а по-человечески, до неприятного комка в горле.

"У меня теперь тоже есть… щенок, - подумала она. - Только двуногий и с мечом".

И тут же всплыла другая мысль, колкая:

Там, на болоте, было совсем не так…

Она сжала пальцы.

"Нет, - упрямо сказала себе. - Я не вернусь жить туда. Никогда. Пусть живут, как выбрали. А я хочу жить по другому. Может когда и смогу к ним вернуться, но уже сильная, такая, что сможет показать щенкам, что жизнь это не только сила, кровь и охота".

Радомир наблюдал со стороны.

Мальчишка - с мечом и ветром, девчонка-волк - с глазами настороже, ведунья - между ними, как нитка, связывающая, но не душащая.

"Хорошая… связка, - отметил он. - Я, конечно, всё ещё кузнец, а не предводитель, но уж если судьба мне стаю подсунула - так я её держаться и буду".

Мысль о смотринах снова толкнулась в голову.

"Вот какова должна быть невеста, - невольно подумал он. - Чтобы принять не только меня с моим молотом, но и этих двоих. Не делить: “вот наши дети, а это - твои странные”, а сразу - все свои. Чтобы на Грозу не коситься, если та в полнолуние под окном воем откликнется, а просто сказать: ну, своя, переживём. Чтобы, глядя на мальчишку с ветром в ладонях, не только за посуду переживать, а радоваться, что сила у него в руках есть".

- Хватит на сегодня, - наконец сказала Мирослава, когда у Милаша уже плечи начали подрагивать от усталости, а Юркий стал звякать чуть глуше. - Если дальше будем гонять, ты не полетишь, а рухнешь.

- Ещё чуть-чуть… - взмолился он.

- Вечером ещё будет, - вмешался Радомир. - Сейчас руки отвалятся - и кто мне кобылу поить будет?

- Ты сам…

- Ага, щас. Я за тебя ещё и жениться должен буду, или как? - поддел его кузнец.

Милаш покраснел.

- Я просто думаю… - пробормотал он, глядя куда-то в сторону, - что если у тебя всё равно невеста будет, то… хорошо бы, чтобы она была как Мирослава.

Все трое, к кому это относилось, на секунду застопорились: кто-то от неожиданности, кто-то от того, что услышал вслух слишком прямую мысль.

Гроза первая пришла в себя и прыснула:

- О, началось. Женитьба номер один, женитьба номер два…

- Молчать, волчонок, - отозвался Радомир, чувствуя, как уши предательски теплеют. - У тебя самой ещё хвост не отрос до взрослого, уже советы раздаёшь.

- Я, между прочим, в стае видела столько пар, что могу целый урок прочитать, - важно сказала она. - Только не уверена, что ты его выдержишь.

- Вот и не читай, - буркнул он, но улыбка всё-таки прорезалась.

Мирослава, чтобы скрыть своё смущение, занялась мечом: протёрла лезвие краем своей накидки, проверила кромку, вернула Юркого Милашу рукоятью вперёд.

- Береги, - сказала она. - Он у тебя… правильный.

- Как это - правильный? - удивился он.

- Не тянет сразу рубить всё подряд, - ответила она. - Он тебе рад. Это редкость.

Мальчишка расплылся в улыбке.

Вот бы она осталась с нами навсегда, - подумал он. - Не только как учительница. А как… ну… своя. Тогда точно никто никого ни у кого не отнимет.

Привал подошёл к концу. Кобыла отдохнула, телега была снова нагружена.

Когда они снова двинулись в путь, ветер вокруг гудел иначе - как будто признал, что в их маленькой стае появился ещё один голос, который умеет его слышать.

Гроза, устроившись на краю телеги, глядела на Милаша почти так же внимательно, как он - на небо.

Мирослава шла рядом, чуть впереди, касаясь пальцами верхушек травы.

А Радомир сидел на передке и думал, что, похоже, Перун с лесом решили развлечься и свалили на одного кузнеца сразу и меч для князя, и мальчишку с ветром, и волчицу, и ведунью…

И, странное дело, от этой мысли было не страшно.

Тяжело - да. Ответственно - тоже.

Но ещё - правильно. Как если бы росток в стали потихоньку прорастал не только в клинке, но и во всей этой громкой, странной, но уже своей своре.

К вечеру лес словно стал плотнее. Дорога, ещё утром довольно приличная, теперь как-то незаметно превратилась в "ну тут телеги иногда ездят, правда-честно". Колея то исчезала в корнях, то утыкалась в лужу такого вида, будто сама дорога легла отдохнуть и передумала идти дальше.

Кобыла шла аккуратно, уши туда-сюда, как у доброй, но подозрительной тётки на ярмарке. Радомир держал вожжи одной рукой, второй иногда поглаживал по боку мешок с мечом - и не княжий его сейчас больше занимал.

"Интересно, что за невесту старики выбрали. Наверное, глаза строгие, руки в муке, как у Любавы. Или, наоборот, тихая-тихая, чтоб потом меня воспитывать. Сядет у печи, сложит руки и начнёт: “Радомир, ты неправильно живёшь”. Как будто я сам не знаю…"

От этой мысли даже княжий меч в свёртке будто вздохнул. Или это, конечно, телега скрипнула - но ощущение было именно такое.

Милаш на заднем борту полулежал, полусидел, размахивая ногами в новых сапогах и в сотый раз проверяя, как Юркий выходит из ножен и заходит обратно. Гроза шла рядом, периодически то обгоняя телегу, то возвращаясь, как настоящая волчья разведчица, только в человеческом обличии и в платье.

Мирослава шагала чуть впереди, ближе к обочине, пальцами иногда касаясь стволов. Лес к ней прислушивался - это было видно. Ветви чуть склонялись, трава мягче шуршала под ногами. Если Гроза была привычна к лесу, как зверь, то Мирослава - как тот, кто с этим лесом всю жизнь разговаривает.

- Нравится мне это всё всё меньше, - пробормотал Радомир себе под нос, когда дорога начала медленно брать вправо, а деревья - нависать всё ниже. - В такие места лес просто так никого не водит.

- Это он нас от худшего уводит, - отозвалась Мирослава, даже не оборачиваясь. - Там, левее, овражек просел. Не поедем туда.

Кобыла, словно поняла, фыркнула одобрительно и сама чуть сместилась вправо.

- Вот, - буркнул Радомир. - Ещё одна... Велес, скажи честно: за какие такие заслуги мне все это?

Лес ничего вслух не ответил. Зато через пару поворотов решил показать характер.

Впереди послышался подозрительный шорох, как будто кто-то долго-долго чесал спину о ствол, а потом резко передумал. Мирослава подняла руку - "стойте".

- Что там? - тут же шёпотом, но с явным "интересом" просипел Милаш, уже вытягиваясь посмотреть.

- Камень, - так же тихо ответила она. - И тот, кто его не очень удачно трогал.

Дорога как раз делала поворот вокруг невысокого, но крутого склона. В этом месте земля сверху сползла, обнажив серый, треснувший каменный бок. А прямо поперёк колеи лежала глыба размером с Любавину печь. Чуть дальше - ещё мелкие обломки. По краю сыпалась мелкая крошка.

И, конечно, кобыла решила, что жить ей хочется, и упёрлась.

- Ну, - вздохнул Радомир. - На руках толкать? Или кого просить - воздух, корни, милость богов?

- Сначала - корни, потом уже всё остальное, - спокойно сказала Мирослава и медленно подошла ближе.

Гроза уже хотела шагнуть следом - привычка, всё-таки разведчица - но в этот момент с вершины склона послышался недовольный, сиплый хрюк. Затем ещё. Пошёл перекат камешков, и из-за края показалась тварь.

Не совсем вепрь, не совсем олень - что-то между. Тело приземистое, грудь широкая, как у быка, а ноги - длиннее, чем должно быть, жилистые, будто вытянутые болотной тиной. Вместо нормальной шерсти - клочья мха и бурой щетины. Морда заросла тем же мхом, словно он давно уже не сушился на солнце, а рога обвивали живые корни, как если бы дерево решило продолжить расти прямо из его головы.

Глаза были мутные, болотные - смотришь в них и кажется, что тонешь, хотя стоишь на твёрдой земле.

"Красавец, - мрачно подумал Радомир. - Прямо сборник всех лесных кошмаров в одном теле".

- Вот это… - выдохнул вторя мыслям дяди Милаш. - Красотища.

- Это беда, - сказала Мирослава. - Лесной зверь, которого корни нави потянули не туда. Теперь он не видит, кто враг, а кто нет..

Зверь увидел их, точнее, движение, фыркнул, рванул вниз по склону. Камни полетели следом, и глыба в дороге зловеще дрогнула.

- Назад! - рявкнул Радомир. - С телеги! Быстро!

Гроза - наоборот, вперёд. Она соскочила с обочины, уже на бегу будто плотнее собралась, спина напряглась, плечи пошли вперёд - каждый жест говорил: "Сейчас встану между и встречу".

- Стоять! - голос Радомира полоснул по воздуху так, что даже зверь на миг запнулся. - Тебе назад. Я тебя из болота вытаскивал не для того, чтобы ты первой к опасности лезла.

Она обернулась, губы скривились, глаза вспыхнули - волчье "я сама". Но в этот момент рядом с ней оказалась Мирослава и почти незаметно коснулась локтя.

- Не лезь под рога, - Мирослава перехватила её за плечо. - Когда я дам знак - тогда завоешь, и лес подхватит. Твоя задача - сбоку, а не грудью вперёд. Нам ты нужна не как таран, а как нож. Поняла?

Грозу трясло от желания рвануться в гущу, но в голосе Мирославы звучало не "сидеть", а чёткое: "я даю тебе другую, важную работу".

- А я?! - уже ползком, но с мечом наперевес подбирался ближе Милаш. - Я могу…

- Можешь думать головой, - отрезал дядя. - Ветер - хорошо, но если он подхватит тебя прямо под рога, толку чуть. Будешь слушать меня. Сказал - выше прыгать, значит, прыгаешь. Сказал - сидеть - сидишь. Понял?

Мальчишка раздул щеки от обиды, но кивнул. Юркий в руке по-хитрому блеснул - тоже, значит, готов, но хозяин его сегодня был не генерал, а рекрут.

- Побудь пока на безопасном расстоянии и тоже не лезь под рога. - Быстро проговорил Радомир увидев что Милаш внял.

Зверь, тем временем, добрался до середины склона и поскользнулся - камни с грохотом посыпались вниз, глыба в дороге дрогнула ещё раз, завертелась и пошла прямо на телегу.

- Я зверя на время прижму, - коротко бросила Мирослава, уже опуская ладони к земле. - Но камень - не удержу.

- А я как раз разнесу этот бесов камень, - буркнул Радомир и шагнул вперёд, между глыбой и кобылой.

Земля под ногами будто сама подалась ему навстречу - привычно, как настил кузницы, когда становишься к наковальне. Под сводом груди шевельнулось не пламя, не жар, а тяжесть - спокойная, каменная, как если бы внутри поставили ещё один валун и сказали: "Держи".

Рука сжала рукоять молота, и железо в ладони отозвалось глухим, довольным звоном - не высоким, как у клинка, а низким, земляным.

- Держись, родимая, - бросил он уже и кобыле, и дороге. - Сейчас разойдёмся.

Он вдохнул, упёрся подошвами в землю так, словно пустил в неё корни, и на миг просто "послушал" камень перед собой - как кузнец слушает заготовку перед ударом. В глыбе отзывались тонкие, едва слышные трещинки, как волоски в старой доске. Линия нашлась сама - там, где камень был готов сдаться.

Радомир рубанул молотом по боку валуна - не в лоб, а точно по этой скрытой жилке.

Удар вышел короткий, тяжёлый, без красоты, зато с таким весом, что воздух вокруг глухо бухнул вместе с железом. Вибрация пошла в кисть, в локоть, в плечо и дальше - обратно в землю, будто он не бил по камню, а стыковал две части одного целого.

Глыба дернулась, осела, и по ней побежали трещины, расползаясь, как паутина по стеклу. Кусок, что шёл прямо на телегу, отломился с хриплым, каменным рыком, перекатился и ушёл в сторону, в канаву. Остатки осели ребром, уже не катясь, а просто торча из грязи, как тупой зуб.

Мелкая крошка посыпала колёса и ноги, но телегу не задело.

Кобыла дёрнулась, хрипло фыркнула, но устояла - под копытами земля держала ровно, не гуляя.

- Есть, - выдохнул Радомир, чувствуя, как каменная тяжесть внутри рассасывается до обычной усталости в мышцах.

Тут же, будто обидевшись, зверь наверху рванул вперёд. Рога - вниз, рыло - в землю, скорость - такая, что даже у волка шерсть бы назад легла.

Мирослава уже была готова. Пока Радомир занимался камнем, она присела ниже по склону, ладонями легла в тёплую, влажную землю. Лицо стало сосредоточенным, но без надрыва - будто она не чудо творила, а просто делала то, что делала сотни раз: проверяла, где у леса корни болят.

- Я обездвижу его на время, - коротко бросила она. - Дальше - по-своему.

Земля под зверем дрогнула лёгко, как человек, который перенёс вес с пятки на носок. Между кочек и старых корней пробились новые - тонкие, жилистые, шевельнулись, вытянулись вперёд, будто сеть, подстерегающая шаг.

Зверь наверху, не зная, что его уже вписали в чей-то план, рванул вниз со склона. Рога - вперёд, рыло - в землю, скорость такая, что у нормального волка лапы сами бы развернулись в другую сторону.

- Сейчас! - крикнула Мирослава.

Гроза сделала ровно одно, но очень правильное движение: вышла чуть вбок, так, чтобы не закрывать никого из своих, вдохнула поглубже и завыла. Не тем, боевым воем, который рвёт ночь, а низко, тянуще - с подтекстом: "Сюда смотри. На меня".

Звук вышел странный - наполовину человеческий, наполовину волчий. В нём было и "подойди", и "не смей".

Зверь дёрнулся, сбился на полшага, перевёл мутный взгляд на неё. В этот миг земля под его копытами вздыбилась - Мирослава дёрнула руками, и приготовленные корни резко пошли вверх, как закинутая сеть. Жилистые отростки обвились вокруг нижних ног, подрезали шаг, заставили его споткнуться.

- Стоять! - одновременно рявкнул Радомир, но это уже было скорее себе и своим.

Милаш вцепился в борт телеги так, что костяшки пальцев побелели. В голове зудело: "Я тоже могу! Я тоже…" - но где-то под этим зудом жило другое: "Дядя сказал - не лезь под рога".

Он сглотнул, успокоил хотя бы то, что мог успокоить, - кобылу. Тянулся к её шее, шептал впопыхах:

- Спокойно, родная… тихо… тихо…

Кобыла дрожала, но под его ладонью дёргалась меньше. Тоже работа - не геройская, зато нужная.

Зверя качнуло. Передние копыта поехали, задние запутались в корнях. Он завалился на бок, скатившись последние пару саженей уже не тараном, а тяжёлым, мохнатым мешком.

Корни Мирославы вздулись, как живые верёвки, обвились вокруг туловища, зафиксировали рога, притянули голову к земле.

- Держу, - выдавила она, лоб в поту. - Но долго не смогу. Он с лесом связан, не сухой пень.

Зверь бился, тяжело, по-настоящему. Вязкая, слепая ярость смешивалась с паникой: глаза бегали, мох на шкуре дрожал, дыхание рвалось хрипами.

Гроза кружила по дуге, спиной к лесу, лицом к своим. Любой шорох - в уши, каждый запах - под зуб. Взялась за это так же, как когда-то вставала между шумящими волчатами и теми, кто мог их задеть.

Милаш у телеги стоял, вцепившись в борт и в ножны меча так, будто сам стал ещё одной подпоркой для всего происходящего. Внутри зудело: "Я тоже хочу! Я же умею хоть чуть-чуть!" Но под этим зудом глухо сидело другое - тяжёлое, взрослое: дядя сказал - не под рога.

- Он не остановится, пока всё не переломает, - сквозь зубы бросил Радомир, глядя, как корни под рывками зверя уже по шву трещат. - Нужен не только поводок, нужен намордник.

- Если бы сил побольше было, - выдохнула Мирослава, - я бы его уложила спать. Лес умеет усыплять… да только одна я долго не вытяну. Держу, как могу.

Слово "спать" у Радомира в голове щёлкнуло, как кремень по огниву.

Усыпить… спать… трава…

Перед внутренним взором прямо-таки всплыло лицо Агафьи и её ворчание: "От головы, от живота и от дурных решений. Не перепутай, дубина".

- Стой, держи его ещё, - коротко бросил он. - Сейчас… посмотрим, что ведьма мне нашептала.

Он рванул к телеге.

Мешки, верёвки, хлеб, рубаха, ещё одна… Пальцы шарили почти вслепую, пока не нащупали жёсткий, плотно набитый узелок с Агафьиной меткой. Развязал, вывернул прямо на ладонь: несколько скрученных пучков, корень с узлами, пригоршня сухих листьев.

- Нашёл? - хрипло спросила Мирослава, не поднимая головы. Корни под зверем дрожали, но всё ещё держали.

- Нашёл… много всего, - проворчал он. - А вот что из этого не убьёт нас всех разом - не знаю.

- Иди сюда, - уже спокойнее сказала она. - Я глупостей делать не буду, покажи.

Он подскочил обратно, поднёс раскрытую ладонь с травами. Мирослава скользнула по ним взглядом - быстро, без суеты, как хозяйка по полке с крупами.

- Это - не то… это - потом… вот, - она выудила тонкий, сероватый пучок с мелкими цветочками. - Сон-трава. Если дымом - уложит его в глубокий сон. Главное - самому не надышаться.

- А чем я её разожгу посреди дороги? - буркнул он уже почти по привычке.

- Ты кузнец или кто? - в голосе Мирославы мелькнула даже не усмешка, а уверенность. - Ты же огнём живёшь.

Тут уж и правда не поспоришь.

Радомир перехватил пучок поудобнее, прикрыл глаза на миг. Тепло, которое он обычно гнал в железо и уголь, послушно шевельнулось в груди, поднялось к плечу, к локтю, к ладони. Кожа на руке чуть зазудела, будто её долго держали у горна; под мозолями проступило еле заметное покалывание.

Он выдохнул, собирая это тепло, как угольки в кучку, и позволил ему выйти - совсем чуть-чуть.

В центре ладони сначала появилось небольшое марево воздуха, какое бывает над камнями в сильный солнцепек, потом показался крошечный, упрямый язычок огня - не больше ногтя, но горячий, правильный. Не огненный шар конечно, просто честный кузнечный жар, сжатый в одну точку точку.

Радомир поднёс к нему сон-траву. Сухие стебельки сперва только потемнели, потом вспухли, и тонкий сизый дым потянулся вверх, обвивая пучок.

Огонёк он тут же "загнал" обратно - тепло ушло под кожу, оставив лёгкую усталость в пальцах, как после тяжёлого молота.

- Отошли, - скомандовал он. - И не дышим.

Гроза послушно сделала пару шагов в сторону, закрыла лицо рукавом. Милаш, не споря, спрятался за телегу, только глаза торчали.

Радомир, задержав дыхание, опустился к самой морде зверя и подвёл тлеющий пучок под ноздри.

Запах пошёл тяжёлый, терпкий - как если бы в одну кучу сложили мяту, полынь и печной уголь. Зверь сначала дёрнулся, попытался отвернуть голову, но корни держали.

- Дыши, брат, дыши, - пробормотал Радомир уже без слов, мысленно, - я ж тебе как лучше хочу.

Пара судорожных вдохов, третий, четвёртый… Рёв стал хриплее, потом оборвался на полуслогe. Мышцы под корнями дрогнули и начали потихоньку отпускать. Веки зверя отяжелели, голова повисла.

- Всё. Засыпает, - прошептала Мирослава. - Убирай дым.

Он откинул остатки пучка в сторону, на сырую землю, где они быстро догорели до тёмного пятна. Глубоко вдохнул уже чистый воздух - в груди сразу стало легче.

Корни под зверем всё ещё держали, но теперь уже не на пределе.

- Дальше - моя очередь, - сказала Мирослава и, впервые за всё время немного разогнув спину, подошла ближе.

Она опустилась на колени у головы зверя, мягко положила ладони ему на лоб, между рогами, где мох был темнее всего.

Близко было видно, насколько он странный: не просто мох, а какие-то перепутанные, почерневшие нити, словно кто-то намеренно вплетал туда чужую, холодную жизнь.

Мирослава прикрыла глаза. На мгновение её лицо стало совсем другим - взрослым, тяжёлым, с той самой спокойной тенью, о которой она сама шутила.

- Не его это, - тихо сказала она. - Навья штука, чужая. Будто крюк в душе: ухватили - и тянут, а зверь сам уже не решает, куда идти.

Пальцы её слегка впились в мох. Не ногтями - будто корнями. Гроза даже поёжилась: движение было знакомое, волчье - когда вытаскивают занозу из лапы щенку, только сейчас щенок был размерами с телегу.

Земля вокруг еле слышно шевельнулась, как бы подыгрывая. Ветер стих, прислушиваясь.

- Нашла… - выдохнула Мирослава.

Она словно за что-то ухватилась в глубине рога и медленно потянула. Мох вокруг почернел ещё сильнее, вытягиваясь в тонкую, чёрную, почти дымчатую нитку. Та сопротивлялась, билась, извивалась, но её тянули не силой, а упорством - как старую, прикипевшую кость из снега.

Наконец что-то с противным, едва слышным "чмок" оторвалось. На ладони у Мирославы лежал маленький, но очень неприятный клубок: будто корень, который долго держали в болотной яме - чёрный, склизкий, с еле заметным холодным паром.

- Вот ты какой, - сказала она уже не зверю, а этому комку. - Чужой.

Сделала шаг в сторону, вырыла каблуком маленькую лунку у кромки дороги, бросила туда корень и тут же прижала землёй.

- Здесь твой дом, - тихо сказала она. - В землю, в Навь, а не в живое.

Только после этого вернулась к зверю, снова положила ладони ему на лоб, теперь уже чистый от чёрной плесени.

Под пальцами у неё стало меняться нечто едва заметное, но очень важное. Мох, ещё минуту назад тусклый и мокрый, начал светлеть, подсушиваться, становиться таким, как бывает на старых пнях, на которых любят сидеть белки. Рога перестали походить на связку мёртвых корней - оказались просто рогами, пусть и странно разветвлёнными, как ветви дерева.

Шея перестала быть такой вздутой, как у быка, тело словно чуть вытянулось - в сторону лосиной грации. Из-под клочьев старой, свалявшейся щетины проступила нормальная, густая шерсть.

Даже дыхание изменилось: из рваного, со свистом - стало ровным, глубоким. Спящим.

- Вот так, - устало, но с облегчением сказала Мирослава и наконец позволила корням ослабнуть. Те послушно отступили в землю, оставив зверя лежать без пут.

- Мы его вылечили? - выдохнул из-за телеги Милаш, наконец осмелившись выйти. - Прямо по-настоящему?

- Мы ему вернули самого себя, - поправила Мирослава. - Вылечить его может только лес. И время.

Зверь ещё пару мгновений просто лежал, тяжело дыша, потом дрогнул, повёл ухом, шевельнул ногами. Медленно, по-стариковски, поднялся. Пошатнулся, постоял, оглядел людей.

Теперь это было уже не чудовище из болотного сна, а огромный лось - всё ещё странный, с мхом по шее и рогами, похожими на ветви молодого дуба, но живой. Свой. Лесной.

Он посмотрел на них долгим, тяжёлым взглядом, фыркнул, словно признал что-то своё, и, припадая на одну ногу, ушёл в чащу. Лес разошёлся перед ним, как вода.

Только когда ветви за ним сомкнулись, все трое - и кузнец, и ведунья, и волчица - одновременно выдохнули.

- Ну вот, - хрипло сказал наконец Милаш, ещё не до конца веря, что всё закончилось. - Получается, мы… ну… как настоящая дружина.

- Как странная артель, - поправил его Радомир, вытирая ладонью пот со лба. - Один корнями вяжет, у другого трава сама в дым идёт, третья воет, а я камни крошкой делаю. Велес, поди, бороду чешет: "Гляди-ка, какую смешнявку по моим дорогам везут".

- Зато живы, - философски заметила Гроза.

- Это да, - кивнул он. - И, между прочим, - перевёл на неё взгляд, - ещё раз: если я говорю "назад" - это значит "назад". Не потому, что ты слабая. А потому, что я не собираюсь объяснять твоей новой тётке, зачем я вместо волчицы привёз ей только меч и ребёнка.

Гроза фыркнула, но в глазах мелькнуло тёплое.

- Новая тётка… - переспросила она уже тише. - Значит, я тебе теперь как племянница, да?

- А ты думала, кто? - буркнул Радомир. - С тех пор, как с сеновала тебя не выгнал, так и числишься нашей.

Она опустила взгляд, уголок губ дёрнулся в чуть смущённой улыбке.

- Ладно, - пробормотала. - Тогда смотри, кузнец… своих назад в болото не бросают.

Радомир только махнул рукой, но где-то под рёбрами неприятно потяжелело: мысль о том, что могло пойти не так, дёрнула сильнее, чем вся эта глыба с горы.

"Меч я князю донесу, - мелькнуло, - как-нибудь. А вот если с мелкими что случится… что я Любаве скажу? “Зато, сестра, у князя клинок хороший”?"

- Дядь Радомир, а эту сон-траву можно… ну, немножко оставить? - осторожно протянул Милаш. - Вдруг пригодится, когда ты опять решишь меня до рассвета будить. Я тебе тогда под подушку подложу - будешь до обеда спать

- Попробуешь - сам будешь корнями к подушке привязан, - отрезал Радомир улыбаясь. - И без всякой магии.

Лес вокруг потихоньку возвращался к своему обычному шуму. Каменная крошка осела, дорога снова стала похожа на дорогу, а не на чье-то плохо обдуманное проклятье, кобыла перестала коситься на склон и только иногда фыркала - для порядка.

В трещине, ближе к сердцу валуна, что-то тускло блеснуло.

Он подошёл ближе, присел, провёл пальцами по камню. В сером теле валуна шла жила - тонкая, но упрямая, серебристая, не осыпающаяся крошкой. Блеск был не игривый, как у слюды, а глухой, плотный. Такой кузнец узнаёт без всяких проб: серебро.

- Ого… - он провёл пальцем по сероватой прожилке. - А вот это уже интересно.

- Там что, ещё одна беда? - насторожилась Гроза, шагнув ближе.

- Если это беда, то очень полезная, - хмыкнул он. - Серебро, похоже.

В голове тут же сложилось: "Князю меч я всё равно не продам, он заказной. А вот пару хороших кусков руды в городе охотно возьмут. И мне легче, и детям".

- Прямо в камне? - Милаш уже был тут как тут. - Я думал, серебро сразу серебром растёт. Ну… как монеты.

- Монеты у нас точно не на ветках висят, - улыбнулся Радомир. - Всё, что железное, медное, серебряное - сначала вот так в камне сидит. Земля в себе это складывает. Сверху - земля, корни, грязь, а внутри - жилки. Наше дело - найти, да добыть.

Он постучал костяшками по валуну.

- Бывает, жилка тонкая - чуть блеснёт и нет. А бывает, как здесь: камень треснул - и видно, что металл в нём сразу полосой. Лес нам, получается, не только зверя отправил, но и кошелёк чуть-чуть наполнил.

- Это что ж, земля… копит? - осторожно уточнил Милаш. - Как мама моя в сундук?

- Ну, почти, - кивнул Радомир. - Только кладовщик из земли терпеливее. - Лежит себе глубоко-глубоко, никому дела нет, пока кто-то вроде меня не начнёт камни ломать.

Вот тут и обнаруживается, что у мира не только дрова да картошка, но и руда в закромах.

Мирослава присела рядом, провела ладонью по трещине - не по металлу, а по камню вокруг.

- Хороший знак, - тихо сказала Мирослава, глядя на блестящую жилку. - Значит, идёшь ты по верному пути. Земля с огнём вместе работают.

- Была у меня просто кузница да племянник, - пробормотал Радомир. - А теперь и волчица, и ведунья, и руда с неба свалившаяся. Осталось только дракона завести.

Милаш сразу оживился, сел ровнее:

- Дракона? Прямо сейчас?

- Ага, как же, - фыркнул Радомир. - И дракона приручу, и княжну из его лап спасу, и сразу сам князем стану. На пенсию выйду в тридцать лет, буду только сидеть да бороду чесать.

Мальчишка пару секунд смотрел на него с тем самым серьёзным видом, с каким обычно смотрят на жреца у дуба: вдруг правда. Потом до него медленно дошло, что дядя шутит. Плечи опустились, губы обиженно скривились.

- То есть дракона не будет?

- Если очень захочешь, - вздохнул Радомир, - могу нарисовать тебе на дощечке. Настоящего в эту телегу всё равно не запихнуть.

Поняв, что дракона всё-таки не предвидится, Милаш переключился на вещь гораздо более реальную - на блестящую прожилку в камне.

- А ты это, серебро вытащишь? - глаза у него загорелись. - Мы разбогатеем?

- До богатеев нам ещё далеко, - хмыкнул Радомир. - Тут серебра - на пару хороших сделок, не больше. Целую гору не вывезем, телега одна, да и руки не из железа. Но немного взять можно. В городе за чистую серебряную руду цену хорошую дадут. В дороге лишним не будет.

- А откуда оно вообще тут взялось? - не унимался мальчишка. - Его кто-то спрятал? Или… оно растёт?

- Тоже мне, огород, - фыркнул Радомир. - Серебряная грядка.

Он присел рядом, стукнул костяшками по камню.

- Металл вообще любит жить глубоко. Там, где жар, тесно, давило веками. Камень давит камень, вода сочится, огонь снизу подпирает - вот и выжимаются из породы всякие… соки. Чуть ближе к поверхности добирается - и застревает в трещинах. Так и живут: камень снаружи, металл внутри.

- То есть это… как кровь у земли? - уточнил Милаш, старательно представляя.

- Ну… почти, - нехотя согласился кузнец. - Только кровь обратно течёт, а это, если застряло, само уже не выберется. Пока кто-нибудь вроде меня не придёт и не даст по голове молотом. Тогда и узнаём, где у земли "жилы".

Гроза внимательно слушала, сидя на корточках чуть в стороне. Блеск в камне жёг глаза почти так же, как запах жареного мяса - нос.

- А если его вытащить… - осторожно сказала она. - Из него можно… браслет, как у девушек в деревне, сделать?

Радомир бросил на неё взгляд - быстрый, прикидывающий.

- Можно, - кивнул. - Если руды набрать, в горне прокалить, шлак отбить, потом переплавить аккуратно… Тогда хоть браслет, хоть кольцо, хоть монету. Просто сейчас это ещё камень с вкрапиной, а не готовое серебро.

Кивнул, будто самому себе что-то пометил: браслет, значит.

- А руду ты сам достанешь? - не отставал Милаш. - Или это только в сказках - стукнул разок и всё высыпалось?

- В сказках тоже спина потом ноет, - буркнул Радомир. - Сначала трещину найти надо, потом по ней клин загнать…

- Дай, я попробую, - вдруг сказала Гроза.

Не дожидаясь разрешения, она шагнула к расколотому валуну, выбрала обломок поменьше, где серебряная нитка проходила ближе к краю. Покрутила в руках, оценила вес, потом взяла другой, потяжелее, как молот.

- Осторожно, - сказал он. - Руки пожалей, это тебе не дрова рубить.

- Я и с дровами справлюсь, - хмыкнула она.

Замах у неё вышел короткий, без особой размашистости - но в ударе чувствовалось то самое, некрасивое, звериное "сделать". Камни встретились с глухим, неприятным звуком. Трещина по обломку прошла сразу, серебряная прожилка будто сама выскочила ближе к поверхности.

- Ещё, - пробормотал Радомир, уже не вмешиваясь.

Второй удар, третий - и из каменного ребра выкололся кусок размером с крупный орех: тёмный снаружи, внутри поблёскивал густой, матовый блеск руды.

Гроза подкинула его в ладони, довольно прищурилась:

- А что, выходит.

- Выходит, - признал кузнец. - Только если ты так ещё пару раз сделаешь, я тебе вместо браслета повязку на запястье надевать буду.

Он всё-таки подошёл ближе, забрал "молоток" и показал настоящий железный клин. - Дальше я сам. У меня руки к этому привычные.

Он показал детям, как вставлять клин в уже намеченную трещину, под каким углом бить, чтобы отвалился нужный кусок, а не то, что ближе к ноге. Если ударить сбоку - камень крошится, если чуть сверху - пласт отходит ровнее. Пара ровных ударов - и валун сам раскололся там, где его уже надломил молот. Собрали небольшую кучку кусочков с хорошими прожилками и отдельно сложили их в мешочек.

- Вот столько нам хватит, - решил Радомир, завязывая узел. - Не разбогатеем, но в городе слово лишний раз веса добавит. "Кузнец, который не только мечи кует, но и руду хорошую привёз" - это им нравится.

- А браслет? - тихо напомнила Гроза, будто между делом.

- Браслет… - он чуть усмехнулся. - Браслет - это если будешь слушаться и не будешь безрассудно подставляться. Тогда сделаю.

Она фыркнула, но в глазах мелькнуло довольство: условие она приняла как обещание.

Где-то сбоку Милаш ещё раз провёл пальцами по блестящей жилке в валуне, что остался.

- Ну и мир, - пробормотал он. - В корнях - звери, в камнях - серебро… ещё скажете, что в облаках тоже что-нибудь спрятано.

- Гром, - отозвался Радомир, поднимаясь. - И иногда - шаль на голову тем, кто не хочет вставать. Но за ним мы сегодня точно не полезем.

Он поднял мешочек с рудой, примерился к весу, перекинул на плечо и кивнул на дорогу:

- Ладно, кладоискатели. Серебро у нас есть, теперь бы ещё до костра дойти, пока оно из нас не последние силы вытянуло.