Гроза, кузнец и ветер

Глава 17. Дом где ждут

Деревня встретила их звуками, а не изгородью: сначала лай собак, потом - звон ведра о журавль колодца, детский смех, стук топора по чурке. Запахи - дым, хлеб, навоз и чуть-чуть кузнечной гари - накрыли сверху, как старый, но любимый кафтан.

- Ну вот, - пробормотал Радомир, поправляя поводья. - Дорога кончилась, началось самое страшное.

- Волки были страшнее, - уверенно заметил Милаш, хотя ладони у него вспотели так, что рукоять Юркого под пальцами чуть скользнула.

- Ты дедушку ещё в деле не видел, - хмыкнул Радомир. - Он без клыков, но эффект тот же.

Гроза сидела на телеге, перекинув ногу, и молча разглядывала деревню. Дома - сруб к срубу, крыши - подщёлкнутые ветром, люди - как люди, дети - как щенки: толпятся, принюхиваются, шушукаются.

"Дом, - подумалось ей. - Чужой, но дом. Стая - только все ходят на двух ногах".

Она немного ближе придвинулась к Милашу, неосознанно: чтобы, если что, первым из-под телеги вытаскивать именно его.

У двора родители Радомира их уже ждали. Как-то всегда так получалось: стоит кобыле только нос высунуть на знакомую улицу - мать выныривает из-за угла, будто её туда специально ставили.

- Ой ты ж… - только и успела выдохнуть она, вылетая на крыльцо.

Сначала она обняла телегу целиком, потом прицельно - сына. Прижала к себе, как в детстве, даже если мужик уже выше неё ростом.

- Живой, целый, руки-ноги на месте… - бормотала, ощупывая плечи, рёбра, щёку. - Щёки ввалились… Ох, Радомирушка, ну что ж ты такой… худой.

- Мам, - попытался вставить он, - это не я худой, это ты излишне волнуешься.

- Молчи, - отмахнулась Доброслава, уже перехватывая следующую “жертву”. - А это у нас кто?.. Ох ты ж, Милаш!

Она отстранилась, чтоб разглядеть внука. Тот вытянулся, оброс руками и ногами, как нормальный подросток, и сейчас смущённо переминался, не зная, то ли обняться, то ли поклониться.

- Как ты вытянулся-то! - торжественно констатировала мать Радомира и решительно его обняла. - Был котёнок, стал… ну… котище.

Только после этого её взгляд наконец дорос до Грозы.

Девчонка уже успела соскочить с телеги и стояла чуть сбоку, не прячась, но и не лезя вперёд. Плечи - расслаблены, глаза - внимательные, одна рука - на борту телеги, другая - ближе к поясу. На предплечье поблёскивал княжий наруч.

Мать посмотрела на неё - не как на врага и не как на подружку сына, а как на ещё одну потенциальную "объект заботы".

- А эта девушка чья? - спокойно спросила она.

- Моя, - сказал Радомир, не успев подумать, и тут же сам внутренне споткнулся о это слово. - То есть… со мной. Гроза. Княжий человек её знает. В волчьей засаде…

Он запнулся, подбирая выражение поприличней.

- …без неё я бы домой сейчас, может, и не приехал.

Доброслава перевела взгляд с браслета на лицо Грозы и обратно. Вздохнула - не тяжело, но так, как вздыхают женщины, которые уже заранее мысленно распушили крылья над очередным найденным "птенцом".

- Ну раз с моим придурком ездила и обратно его привезла, - сказала она, - значит, заходи. Дом у нас не тесный. Разберёмся, кто где спать будет.

Из-за угла, вытирая руки о холщовый передник, вышел отец. Высокий, сухой, с такими плечами, что дверной косяк казался для него специально расширенным. Лицо - как у хорошего молота: простое, надёжное, без лишних завитушек.

Он не кинулся обнимать - просто остановился перед сыном, всмотрелся, будто проверял работу: ровно ли, без трещин.

- Ну, кузнец, - сказал он наконец. - Вернулся.

- Вернулся, - кивнул Радомир. - И не один, как видишь.

Они крепко, на пол-руки, пожали друг другу руки. Не до хруста костей, но твердо и уверенно. Отец коротко хлопнул сына по плечу - не нежно, по-мужски.

- Лошадь потом посмотрю, - добавил он. - Сначала - в избу. А то мать сейчас тут всех на дворе осмотром замучает.

- Я уже, - буркнула Доброслава, но лицо у неё светилось.

Тут в проёме за ними, как две тени от печной трубы, появились ещё двое.

Дед и бабка.

Дед - сухонький, но с глазами, в которых ещё огонь шевелился, как в старом горне: может вспыхнуть, если поддать воздуха. Бабка - широкая в кости, с платком, завязанным так, что ни одна мысль у внуков не ускользнёт.

- Ну, - произнёс дед, скрестив руки на груди. - И где тут наш "едва ли живой после князя"?

- Я - живой, - поспешно уточнил Милаш, путая, про кого речь.

- Это мы ещё посмотрим, - прищурилась бабка. - Поди сюда, покажись.

Она, как и мать Радомира минутой раньше, потрогала правнука за плечи, покрутила, как курицу перед печкой, и удовлетворённо кивнула:

- На кости похож. Не развалился - и хорошо.

Потом её взгляд упёрся в Грозу.

- Такая худенькая, а на ней железо княжье висит, - заметила бабка. - Это что ж, Радомир, ты девку в огонь потащил, а сам прикрылся?

- Баа… - простонал Радомир.

- Я сама влезла, - спокойно сказала Гроза. - В огонь. И рядом с ним постояла.

Она чуть подняла руку с наручем:

- Это за то, что я не убежала.

Дед хмыкнул:

- Ну хоть одна честно говорит, а не "случайно так вышло". Ладно. На бабкину лавку её не посадим, сломает - жалко лавку. Посадим ближе к двери, пусть проверит, не разучилась ли вовремя вставать.

В голосе у него не было настоящей злобы - скорее испытание: "посмотрим, как ответишь". Гроза только коротко кивнула. В её мире "проверяют на зуб" куда более болезненными способами.

Хату наполнили топот, шорох, запахи. Кобыла ушла во двор, телегу поставили под навес. В избе зашуршали лавки - освобождали место, стаскивали лишнее, чтобы гостям было где сидеть и спать.

- Сапоги снимай, - велела Доброслава сыну. - В доме кровью не капать.

Он с удивлением посмотрел на ноги: следы недавней стычки с оборотнями всё ещё просматривались на обуви.

- А я и не заметил… - начал он.

- Конечно, не заметил, - шмыгнула носом мать. - Ты мечи замечаешь, а дырку в собственной ноге - нет.

Милаша отправили умываться, Грозе показали угол - тот самый "почётный", не у печи и не у двери, а сбоку, где и свет, и не дует.

- Здесь и переночуешь, - сказала бабка. - Утро вечера мудренее.

"Утро вечера мудренее" в бабкиной речи значило: "я тебя ещё рассмотрю, не радуйся раньше времени".

К вечеру стол уже ломился по деревенским меркам: борщ с фасолью, тушёная капуста, запеченная рыба, хлеб - свой, плотный, с трещинками. Милаш сидел прямо, как палка, боясь случайно что-нибудь уронить или сказать.

Гроза поначалу тоже сидела как на боевом совете: спиной к стене, глаза по лицам, уши ловят шёпот за спиною. Но постепенно запахи домашней еды и тихий гул разговоров начали расплетать её плечи.

- Ну, рассказывай, - сказал дед, отдувая борщ. - Как там у князя-то. Не сожрал?

- Не успел, - ухмыльнулся Радомир. - Меч ему в зубы сунул - теперь пусть сам дожёвывает.

Он вкратце, без лишних подробностей, пересказал дорогу, события в княжьем дворе, испытание меча, засаду оборотней. Про меч Лист упомянул только то, что "меч с характером".

Где-то на этих словах бабка тихо хмыкнула:

- Удивительно. Меч у него с характером, племянник с характером, девка с характером, мальчишка вон тоже. Один только делает вид, что он простой кузнец, а не центр всех приключений.

- Баа… - снова обречённо протянул Радомир.

- Молчи и ешь, - отрубила она, но в голосе слышалась явная нежность. - Вернулся - уже победа.

Когда дошло до Грозы, мать спросила:

- Это ты, значит, под волка к князю прыгала?

- Не под волка, а между, и не князю а его коню - уточнила Гроза. - Мог бы через него добраться. А так - не добрался.

Отец кивнул, коротко и одобрительно. Это "кивок кузнеца" многого стоил: признание факта без лишних слов.

Милаш, не удержавшись, вставил:

- Она ещё и меня от волка спасла! И вообще… - он запнулся, потому что взгляд деда стал очень внимательным.

- И вообще - про это потом поговорим, - мягко, но с железом в голосе сказал Радомир. - Сегодня мы все живы и за одним столом. Этого достаточно.

Когда миски ополовинились, разговор плавно перетёк в "вечные" темы. Отец спросил про деревню, где осталась Любавa, как там кузница, хватает ли угля, не хулиганит ли соседский жеребец.

А потом, как бы между прочим, дед кашлянул - тот самый кашель, после которого в этом доме обычно произносились важные вещи.

- Мы тут с бабкой… - начал он, глядя не на Радомира, а поверх него, в сторону печи. - Пока ты по князьям-волкам гулял, думали одну думу.

- Опять? - не выдержала Доброслава. - Ты как начинаешь "думу думать", у нас потом то амбар, то соседский сарай, то ещё что сгорит.

- А вот и нет, - обиделся дед. - Тут всё без огня. Почитай, даже святое дело.

Он перевёл взгляд на сына:

- Внук, мечи ковать - хорошо. Князю служить - тоже неплохо. Но дом сам себя не построит, род сам себя не продолжит. Мы думали… пора тебе не только железо заготавливать, но и семейное хозяйство уже всерьёз заводить.

Радомир внутренне собрался, как перед ударом по очень капризной заготовке.

- Дед… - осторожно начал он.

- Ты не перебивай старших, - тут же пресекла бабка. - Мы ж не просто так. Мы тут прикинули, с кем род наш не в убыток связать. Есть хорошая семья… не бедная, ремесленная, руки к делу, головы тоже. Девка там… - она многозначительно покосилась на Доброславу, - не дурочка, не пьяница.

Доброслава вздохнула, но спорить не стала: видно было, что разговор этот уже не первый день в доме ходит.

- Имя вслух пока не скажем, - добавил дед. - Рано. Раньше времени произнесешь - сглазишь. Да и ты с дороги. Сначала отоспись, в себя приди, с племянником потолкуй. Потом будем думать дальше. Мы своё слово сказали.

Радомир кивнул, стараясь, чтобы на лице это выглядело как "принял к сведению", а не как "сейчас пойду зов лешему посылать, чтобы меня обратно утащил".

Где-то сбоку Гроза слегка насторожилась: такие слова - "хорошая семья", "девка подходящая" - она уже наслушалась по дороге: там всегда рядом звучало "так надо", "для рода выгодно". Девку при этом обсуждали, как лошадь на ярмарке.

Здесь, правда, никто не поминал ни лес, ни стаю, ни "выгоду", говорили тихо и по-простому. Может, именно поэтому внутри было ещё тревожнее: когда спокойно решают чужую судьбу, это страшнее любого рыка.

Милаш же при этих словах вдруг почувствовал, как у него внутри холодком по спине пробежало. "Если у дяди будет своя семья… а я тогда… кто? Где?" - тихо, но очень отчётливо шевельнулось внутри.

Когда горячее со стола убрали и остались только кувшин с квасом да хлеб на крайний случай, бабка хлопнула по столу ладонью:

- Ладно. Женитьбу оставим до утра, там голова свежее будет. А теперь - другое дело.

Она посмотрела на двух мужчин одним глазом:

- Мужики - по лавкам. А вы, - кивок на Радомира и Милаша, - ко мне, к светцу. Надо внука разглядеть как следует, пока не разбежались.

У светца, возле стены, где слабый огонёк вытягивал из темноты лица и тени, они уселись втроём: дед, бабка напротив, Радомир с краю, Милаш между ними - как на маленьком суде.

Старики молчали с минуту, просто смотрели. Не так, как смотрят на ребёнка, которого давно не видели, а как на человека, которого прикидывают: "чего из него можно выковать, если правильно держать молот".

- Ну что, - первым хмыкнул дед. - Внук у нас не только ноги отрастил.

- Глаза держит, - одобрительно заметила бабка. - Не бегает. Дышит ровно, не мышь. Когда слушает - чуть вперёд подаётся. Значит, слышать хочет, а не только ждать..

Радомир хотел было пошутить, но дед отмахнулся:

- Тихо. Ты нам уже своё рассказал. Теперь пусть твой рассказ за него скажет.

По просьбе стариков Радомир всё-таки кратко пересказал дорогу ещё раз, но уже с другим акцентом: не на князе и мече, а на том, как вёл себя Милаш. Как не лез вперёд, когда страшно; как держал строй в засаде; как сначала "слушал воздух", а потом только резанул, когда волк прорвался.

- Парень у тебя не просто горячий, - подвёл итог дед. - Он слушает, а потом делает. Не каждый взрослый так умеет.

- И ветер его любит, - добавила бабка. - Всё время возле него шебуршится. Я прямо отсюда чувствую, как от него сквозняком тянет.

Она чуть улыбнулась внуку:

- Это хорошо. Значит, имя ему нужно не глухое, не тупое, а такое, чтоб и ветер не обижался, и сам не спотыкался.

Милаш сидел, затаив дыхание. В голове сразу вспыхнуло: "Вот сейчас скажут. Прямо сейчас. Дед подвинет светец, бабка глянет - и скажет: “Вот ты у нас теперь…”".

Но дед покачал головой:

- Мы приглядимся, подумаем, какое имя тебе в пору. Не игрушка это. Но запомни, внучек: обряд наречения должен быть там, где твой дом и твои родители. Мы можем только совет дать, а не печать поставить.

- То есть… - не понял Милаш. - Не вы будете… нарекать?

Ему всю дорогу казалось, что всё просто: приедут к деду с бабкой, те посмотрят - и всё решат. А тут вдруг - "совет дать".

- Мы можем имя подсказать, - мягче сказала бабка. - Если родителей устроит - дадут. Но говорить его вслух и закреплять надо там, где ты родился. При твоей матери, при отце, при том дубе, что тебя в первый раз видел.

- Род - он как дерево, - поддержал дед. - Если ветку далеко-далеко пересаживать, а корень тут оставлять - плохо растёт. Так что нарекут тебя по-настоящему у тебя, в деревне. А мы… мы своё слово подготовим. Чтоб не стыдно было.

Сказано это было вроде бы просто, но у Милаша внутри всё равно что-то дёрнулось. Немного обидно - он уже почти смирился с мыслью, что именно эти двое скажут его новое имя. Но одновременно - и приятно: выходит, его родную деревню и мать с отцом никто "сверху" не отменяет. Значит, придётся туда вернуться.

"Ну и хорошо, - решил он через пару ударов сердца. - Они подумают, подберут. А там… у нашего дуба… мама, папа, всё… скажут".

Дед, будто почувствовав, что мальчишка снова начал думать слишком много, хлопнул ладонью по колену:

- Всё. На сегодня хватит. Иди спать, воин. Завтра будем дальше из тебя человека делать.

Когда всех наконец разогнали по лавкам, дом стал тише. Радомиру выделили его старую лавку под стеной, Милашу - рядом, "чтоб не забывал, откуда родом", Грозе - тот самый угол, где днём она присматривалась к дому. Отец ещё раз проверил засов на двери - не от врагов, от привычки. Мать поправила подушки всем троим разом, как будто они снова были мелкими.

- А Мирославы не будет? - вдруг выдохнул Милаш, уже лёжа. Слово сорвалось само.

В избе на миг стало тише. Доброслава посмотрела на сына:

- Это та самая ведунья, с которой вы к князю ездили? - уточнила она. - Про неё уже половина деревни шепчется: мол, лесная, с травами, с князем в одном дворе ходит.

- Она… - Радомир сжал и разжал пальцы. - Вернулась к своему кругу. У неё там свои ветки и корни. Мы… договорились, что каждый идёт своей тропой.

Дед хмыкнул:

- Правильно. Если у человека своя тропа есть - туда и идти надо. Но… - он прищурился, - мы запомним. Неглупо, когда рядом с родом не только кузнецы, но и те, кто с лесом ладят.

Это "запомним" прозвучало так, что Радомиру захотелось одновременно и улыбнуться, и завыть в подушку: уж очень ясно было, что дедовские планы только начали разворачиваться.

- Спи, - шепнула Доброслава, наклоняясь к сыну. - Завтра будем дальше мир править, а сегодня пусть хоть сны тебя не ругают.

Он закрыл глаза, прислушиваясь к звукам дома: к потрескиванию печи, к дыханию Милаша, к тихому, почти неслышному шороху - это Гроза, привыкшая спать настороже, устраивалась так, чтобы видеть и дверь, и окно.

"Дом, - подумала она."

Снаружи по крыше тихо прошелестел ветер, принёс запах далёкого леса - того самого, где сейчас где-то там ходит Мирослава. Лес будто напоминал: "Я не забыл. У каждого - своя тропа. Но пока вы живы - тропы ещё не раз могут сойтись".

Дом, где ждали, наконец притих. Только старый дед и бабка на своих лавках переглянулись: мол, "ну, началось". И, кажется, были этим совершенно довольны.

А на своей лавке Милаш ещё несколько моментов лежал с открытыми глазами и думал:

"Значит, имя мне всё равно дадут. Просто позже. Там. Дома.

И дед с бабкой своё скажут… А там уж посмотрим, кто кого переспорит: они, мама или… ветер".

От этой мысли стало не так страшно. Почти даже интересно.