Гроза, кузнец и ветер

Глава 6. Материнский гром

Первый солнечный луч только пробрался сквозь щель в крыше, когда дверь сеновала со скрипом открылась. На пороге возникла Любава, с руками в боки и таким взглядом, что даже самые бывалые кузнечные клещи, попади они под этот взгляд, застонали бы от страха.

А сама-то она с рассвета была без сна: ночь провела за работой. Пока деревня спала, Любава в своей комнате кроила и шила - строчила по старым запасам ткани новую одежду для Грозы. Девчонка приехала с пустыми руками, чумазая, растрепанная, и у матери четверых детей сердце не выдержало: как это так, чтоб молодая почти девушка осталась без платья? Вот и шила всю ночь, иглу из рук не выпуская, пока за окном петухи хрипеть не начали.

А теперь - вот оно! Вместо благодарных глазниц видит картину: на сене мирно сидят Гроза и Милаш. Она чесала за ухом уже в человеческом облике, а мальчишка восторженно что-то показывал на пальцах, как они кому-то подсунут змеиную шкуру вместо ленты. Нормальные такие тут разговоры ведуться. Не ей ли решил сынок родной подсуропить? Брови Любавы сдвинулись:

- Милаш! - грянула Любава так, что даже петух за двором захлебнулся кукареканьем. - Ты что тут делаешь?!

Мальчишка подпрыгнул, запутавшись в сене, и едва не навернулся вниз с жерди.

- Я… э-э… проверял, чтоб племяннице спалось спокойно! - выпалил он, широко распахнув глаза.

- Да-да, - невозмутимо поддакнула Гроза, прищурившись и едва сдерживая улыбку. - Он как страж у порога сидел. Даже с ветром дрался, чтобы меня не разбудил.

- Ветер виноват, - серьёзно кивнул Милаш. - Подул не туда.

Любава прижала ладонь ко лбу:

- Господи, два шельмеца нашли друг друга. Один врёт без стыда, вторая поддакивает!

- Тётя Любава, - Гроза сложила руки и сделала такие щенячьи глаза, что даже волки бы растаяли. - Мы просто болтали. Честно.

- Угу, болтали, - пробурчала женщина, вспомнив, как сама за шитьём всю ночь глаза ломала. - Радомир, слышал бы ты! Понимали же: поселить на волка сеновале - значит поселить приключения.

Милаш не удержался и гордо выпалил:

- А она в волчицу превращается! Белую! Я щупал!

Тишина повисла такая, что даже куры за окном перестали кудахтать. Любава уже открыла рот, чтобы отчитать сына, но вдруг заметила у самого края сена странные лоскутки ткани. Она наклонилась, подняла один - явно кусок женского платья.

- А это что за тряпки? - её голос стал опасно тихим. - Откуда они здесь взялись?

Гроза густо покраснела и уставилась в пол. Новое платье, то самое, что Любава дала ночью, явно прослеживалось в этих обрывках, на одном из них были слишком уж знакомо вышиты василечки.

- Мама… - начал было Милаш, но осёкся под её взглядом.

- Значит так, - отрезала Любава, пряча лоскут в карман. - Молодой человек: чтоб ноги твоей на сеновале больше не было!

- Но ма-а-ам… - жалобно протянул Милаш. Любава оглянулась вокруг, она прекрасно понимала, что если волчонок разыграется то разнесет весь этот сарай по щепкам. А Милаш по своей натуре был неплохим провокатором, чтобы разыграться. Значит, нужно их растащить.

- Никаких "но"! - отрезала Любава. - А ты, девчонка, - обратилась она к Грозе, - хороша! Только приехала, а уже моего мальца в свои волчьи игры втянула.

Гроза, вместо оправданий, хитро подмигнула.

- Зато теперь он мой первый друг. А это не так уж и плохо, да?

Любава хотела что-то сказать, но махнула рукой:

- Всё. Завтракать! А после завтрака чтоб каждый занялся делом: один - кузнецу помогать, вторая - хоть сено перебери. Ясно?

- Так точно! - хором выпалили оба, а потом прыснули от смеха.

Любава вышла, бурча что-то про "детей и оборотней", а Гроза с Милашем переглянулись и прыснули ещё громче.

- Ну что, - шепнула Гроза, - секреты хранить умеешь?

- Умею, - кивнул мальчишка. - Но только если мне шерсть ещё раз дадут погладить.

Гроза фыркнула и толкнула его в бок:

- Договорились. Но только по секрету!

А на кухне в это время Любава, доставая из корзинки нитки и обрезки ткани, устало присела на лавку. Провела пальцами по нити, посмотрела на аккуратно сложенный кусочек новой материи и вздохнула:

- Не зря ночь за шитьём просидела… хоть не в тряпках будет бегать девчонка. Нужно только ей это платье отдать, но не сейчас. Видать, судьба у неё непростая, бедная девочка… но ничего… прорвёмся. Не бросим же теперь малышку.

И добавила уже тише, себе под нос, с привычной материнской строгостью:

- Только бы Милаш не увяз по уши в этих волчьих чудесах.

Гроза, уже спускаясь с сеновала, невольно уловила каждое слово. Уши у неё были острые, как и подобает волчице. Она замерла на полуслове и вдруг улыбнулась - не хитро, не задорно, а по-настоящему тепло.

"Она меня не прогоняет… она за меня переживает", - мелькнуло у Грозы в голове.

И в ту минуту Любава впервые стала для неё почти как тётка.

За завтраком Гроза вела себя тише обычного. А когда все уже собирались расходиться, она неожиданно сама предложила:

- Тётя Любава, можно я помогу вам с бельём? Или с мукой на завтра.

Любава удивлённо приподняла бровь.

- А ты умеешь?

- Научу́сь, - просто ответила Гроза.

И, не дожидаясь разрешения, взяла с лавки корзину и понесла к колодцу. Милаш глянул ей вслед и присвистнул. Любава же тихо усмехнулась, но в глазах её мелькнула мягкая, почти материнская искорка. Неплохая девочка то. Только не приучена в нормальной жизни. Ничего, главное, что душа светлая, а остальному научим. Время пока есть. Женщина взяла вторую корзину с бельем и отправилась за девочкой.

День прошел суетливо, все устали. Вечером улеглись быстро, без долгих разговоров и обсуждений. В деревне спали все. Даже петухи на насестах притихли, только иногда во сне раскрывали клювы, будто вспоминали, что надо бы кукарекать, но потом передумывали.

Гроза лежала на сеновале, свернувшись клубком под Любавиным одеялом. Сено мягко покалывало спину, где-то рядом тихонько сопел Милаш - ему всё-таки удалось один раз "случайно" забраться наверх, а Любава решила, что ругать уже поздно, лишь ворчливо буркнула: "Только не вздумайте с сеновала падать - потом костей по всему двору не соберём".

Она уже почти провалилась в ту редкую для неё дрему, когда сон не похож на засаду, когда можно расслабить мышцы, не ждать удара, - как вдруг уши сами поднялись. Не физически - сейчас они были обычными, человеческими, - но внутри что-то чётко щёлкнуло.

Зов.

Не громкий. Не тот, от которого стая срывается с места. Тянущий, протяжный, как дальний вой на границе слуха.

Она затаила дыхание. Лес, болото, трясина - всё сразу словно шевельнулось внутри. Где-то там, в темноте, по краю деревни, кто-то из "её" выл. Звал.

"Разведка", - подумала она. - "Сначала нюх, потом зубы".

Человеческому уху, может, и не слышно было бы, но она различала: один голос - низкий, хриплый, знакомый; другой - моложе, резче, с той самой заносчивой нотой, от которой у неё всегда с детства чесались кулаки. Братья. Конечно.

Она осторожно приподнялась на локтях. Милаш, свернувшийся рядом, продолжал спать - рот приоткрыт, волосы на лбу торчат, один кулак сжался, другой лежит раскрытой ладонью, будто он и во сне готов что-то кому-то показывать.

"Спи", - невольно мягко подумала она. - "Этот вой не для тебя".

У колодца первый волк подошёл почти бесшумно. Тёмная тень, низкий силуэт, блеск глаз в просвете между двумя хатами. Он шёл уверенно - не в первый раз раздвигал чужие заборы плечом. Нос часто дрожал: здесь пахло людьми, хлебом, молоком, детским потом… и ещё чем-то знакомым, но странно размазанным.

Запахом сбежавшей волчицы. Сбитым, притёртым ведьминым отваром, но всё равно - не до конца.

Волк сунул морду ближе к колодцу, втянул воздух, потянулся лапой вперёд.

И в этот момент мир для него… провернулся.

Не больно. Не словно в него ударили. Скорее, как будто кто-то резко развернул тропу на девяносто градусов, а он даже не заметил, как перешагнул. Земля под лапой сменилась - вместо утоптанной глины подушечки мягко провалились в влажный мох, запах дерева поменялся на сырой туман.

Волк резко отпрянул, оскалился. Перед глазами мелькнула не деревенская улица, а заросший осокой берег. Колодца не было. Вместо него - кочка, да уж очень похожий на колодезный журавль сухой сучковатый ствол.

Он зарычал, потряс головой, как будто пытаясь вытрясти иллюзию из глаз, сделал пару кругов - и сам не понял, как оказался метрах в двадцати от колодца, спиной к деревне.

- Пахнет… - выдохнул он себе под нос по-волчьи, - …но не там.

Второй разведчик у кузницы был осторожнее. Он уже чуял, что тянет болото, а не село, и потому крался, словно тень внутри тени. Подкрался к дверям, где ещё держался запах железа, горячего металла и… чего-то ещё. Гриба. Лешего.

- Она здесь, - шепнул он сам себе, вслушиваясь в каждую щель, - и он. Тот кого они поймали и собирались съесть..

Он потянулся лапой к порогу, чтобы обозначить - "ходил", - и тут лапа сама собой дёрнулась, будто попала в крапиву. По коже прошёл холодок, как от ледяной воды, по спине - горячий шлепок.

Оберег у кузницы не любил, когда чужие дотрагиваются до порога.

Волка качнуло, носом он уткнулся в землю. На миг ему показалось, что перед ним не изба и не кузница, а просто серый камень посреди болота. Без запаха, без смысла. Ни тебе дерева, ни железа - пусто.

- Что за… - он даже забыл выть, только зашипел.

Он сделал круг, второй, третий - и с каждым шагом всё больше вяз в каких-то внутренних, невидимых хитросплетениях. Следы его сами перекрещивались, путались, как нитки у неумелой пряхи. Пахло кузней - но запах стоял не там, где видна была дверь, а будто бы чуть в стороне, под углом, в другом месте, куда лапы не доходят.

"Пряччет", - понял он. - "Деревня прячет от нас часть себя".

Он поднял голову и тихо заскулил, давая знак: здесь не всё так просто. Здесь - чья-то магия. Чьё-то "не лезь".

У перекрёстка третий разведчик вообще сел. Просто сел. Вышел на середину дороги, вдохнул - и не смог сделать ни шагу ни вправо, ни влево. Оберег у перекрёстка держал землю так, что любые тропы снаружи казались тупиками.

- Да чтоб вы все… - хотел завыть волк, но только кашлянул.

Стайный опыт у него был большой: если дорожки начинают сами себя есть, а запахи уводят в круг, - где-то рядом ведьма. Или леший. Или оба.

На сеновале Гроза сидела уже, прижавшись спиной к деревянной стойке, колени к подбородку. Внутри у неё тянуло так, что зубы сводило.

"Иди", - шептал один голос. - "Свои. Семья. Они ищут. Тебя хотят веснуть. Это же твоя семья.".

"Ты не им нужна, там ты лишь послушная кукла", - отвечал другой. Уже не голос стаи, не голос леса, а что-то человеческое, приобретённое здесь, у Любавы, у Радомир, даже у Милаша. - "Они ищут, чтобы притащить обратно. Там, где были клыки и приказ. Здесь - хлеб и сено, тепло. И главное, люди, которые о тебе заботятся искренне, приняв тебя за свою практически сразу. Выбирай".

Она сжала руками голову. Запах ночи проникал даже сюда, сквозь щели между досками: дым, немного навоза, влажная трава… и где-то далеко - родной, с детства знакомый запах волчьей шерсти. Сильный. Острый. С примесью крови.

Рядом во сне шевельнулся Милаш. Что-то пробормотал про "я летю", дёрнул рукой - и тихо-ровно задышал дальше. Доверчиво. Как те щенки в стае, что ещё не поняли, что мир не всегда кладёт под живот мягкую подстилку.

Гроза посмотрела на него и тихо выругалась - по-волчьи, беззвучно, только губами.

"Я не могу к ним выйти", - ясно поняла она. - "Если выйду - уведут. Если уведут - здесь всё разорвут. И его, и Любаву, и кузнеца. Они не умеют забирать мягко. Зато умеют мстить и наказывать за непослушание."

От мысли, что стая может вломиться сюда, в этот сеновал, где пахнет хлебом и сухой травой, внутри что-то сжалось в тугой узел.

- Нет, - прошептала она в темноту. - Нет.

Зов не стих. Но как будто отступил на шаг - обиженный, разъярённый.

Снаружи по двору прошёл лёгкий порыв ветра. Запах немного сменился. Вместо волчьей шерсти в нос пробился сырой, тяжёлый дух болотного тумана.

Гроза вздрогнула. Этот запах она знала тоже.

- Леший… - выдохнула она.

Сначала туман подполз снизу - как вода в трещины. Он незаметно стёк с дальнего края леса, протиснулся между камышами у ручья, поднялся вдоль овражка. Не тот туман, что обычным утром, мягкий, разлетающийся от первого луча, - этот был плотнее, тяжелее, с внутренней жизнью.

Разведчики почуяли неладное почти сразу.

- Туман? - первый волк у колодца прищурился. - Тут не должно быть тумана. Сухо же.

- Это не наш, - рявкнул тот, что у кузницы, наконец выбравшийся из обрывков своих же следов. - Это Лес.

Слово прозвучало как имя.

Туман тем временем набирал высоту, как человек, который встаёт с корточек. Сначала он просто стелился по траве, обволакивая ноги заборов и колеса телег. Потом начал подниматься выше, размывая линии хат. Между деревней и лесом возникла серая, чуть светящаяся полоса - будто кто-то поставил невидимый забор, но построенный не из досок, а из сырого воздуха.

Волки замерли у границы.

Запахи стали странными: человеческий дух, дым, хлеб - всё смешалось, стало отдалённым, будто его спрятали за мокрой тряпкой. А вот запах трясины вдруг, наоборот, стал явственным - с кислинкой, с прелыми листьями, с тем самым грибным холодком, который Гроза ещё днём ощущала на ладонях.

- Он не хочет, чтобы мы сюда шли, - негромко сказал один из разведчиков.

- А он пусть для начала вспомнит, кто в этих лесах гость, а кто - хозяин, - огрызнулся другой, но в голосе его уверенность уже таяла.

Туман чуть шевельнулся - не ветером, нет. Как будто кто-то невидимый перекинул через него корень или руку. И волк, который сделал шаг вперёд, вдруг исчез из поля зрения остальных - не в том смысле, что растворился, а просто… оказался по другую сторону. Там, где лес, болото и знакомые кочки.

- Что за игры… - прошипел второй, попятившись.

С дальнего края серой стены донёсся тихий, но отчётливый звук: потрескивание коры, шорох листьев. Будто кто-то стоял там, опираясь спиной на ствол, и наблюдал.

- Хватит, - сказал этот кто-то. Не громко, но так, что даже воздух дрогнул.

Слова были не для человеческого уха, но Гроза, сидящая на сеновале, услышала не ушами - костями. Как в болоте, когда Леший говорил через воду.

- Она выбрала дорогу, - продолжил голос. - Ваш путь - там. Её путь - здесь.

Разведчики переглянулись. В стае спорить с Лесом было дурным тоном. Не потому, что боялись - просто знали: бесполезно. Леший мог кормить, мог закапывать, мог вести. Но никто ещё не выигрывал спор у него без последствий.

Первый волк опустил голову, признавая: дальше - не их территория.

- Мы расскажем вожаку, - сказал он. - Что ты вмешался… ты пожалеешь.

- Передайте, - отозвался шорох. - И передайте, что болото не любит тех, кто ломает его границы.

Туман ещё немного погладил заборы, как вода, обтекающая камни, и начал медленно оседать. Не весь - тонкий слой всё равно остался между деревней и лесом, будто напоминание: "Я здесь".

Разведчики растворились в темноте, уводя с собой вой и запах.

В деревне куры чуть шевельнулись на насестах, один петух проснулся, высунул голову из-под крыла, хрипло каркнул: "Ку…" - и тут же снова спрятался.

На сеновале стало тише. Зов стаи стих, разбившись о серую стену тумана, как вода о причал. В груди у Грозы всё ещё тянуло, но уже не так отчаянно. С обеих сторон - лес и дом - разом отпустили верёвку.

Она вытянула ноги, легла на спину, уставившись в тёмные балки.

- Ну и ночка, - прошептала себе под нос. - Ещё пару таких - и я забуду, как спать.

Рядом Милаш во сне зевнул, перевернулся на другой бок и потянул носом. Совсем по-человечески.

Гроза накрыла его краем одеяла, чтобы не мёрз - привычным, до боли знакомым движением, как когда-то накрывала младшего брата в стае, пока тот ещё был щенком, а не зубастым оборотнем.

- Спи, мелкий, - сказала она уже вслух, шёпотом. - Волки пока что с другой стороны.

Где-то далеко, в тени деревьев, Лес шевельнул ветвями, как человек плечами. Леший не улыбался - у него морщины сами по себе были как улыбка, только старая. Но если бы кто-то мог заглянуть ему в глаза, увидел бы там лёгкое удовлетворение: обереги сработали, туман встал где надо, Росток в стали сидит.

А кузнец… кузнец ещё выспаться успеет. Ну или хотя бы попробует.

Земля под деревней лежала спокойно. На эту ночь - достаточно.