Группа Грифон. Дебют

Глава 13: Границы

границы

Облако закрыло луну, стало темнее. Посмотрел вверх, но не понял, надолго ли не будет луны. Ветра вроде не было. Решил воспользоваться этим и сделать еще один привал — ну как привал, просто что-то перекусить и дать телу минутный отдых от ноши за спиной. Прислонил рюкзак к дереву, сел рядом сам. Фонарь не выключал — просто положил на землю рядом. Глотнул воды. Есть совсем не хотелось, спать тоже — странно, что я волновался по поводу еды. Какая тут еда, когда надо просто идти вперед.

Через несколько минут встал и пошел дальше. В целом состояние стало немного стабильнее, уже не волновался, но и шел медленнее. Минут через тридцать пришла боль — позже, чем я ждал, но зато сильнее и не в плечах, как я боялся, а в ногах. Тоже резко. Я аж ахнул — икроножные мышцы начало сводить так, что я чуть не свалился. Сбросил рюкзак, начал растирать ладонями ноги — у меня не было совершенно никаких знаний на эту тему, и я понятия не имел, помогает это или нет, но почему-то это казалось правильным. Не помогло, разумеется. Вытащил из рюкзака какую-то кофту, которая лежала наверху, постелил, сел на нее. Вытянул ноги.

Просидел так минуты три, встал с надеждой, что станет получше — нет, не стало. Убрал кофту, взял рюкзак — делать нечего, надо идти через боль.

Была и другая причина, по которой я не стал рассиживаться дольше — меня начало клонить ко сну.

Упрямо вышагивая на уже с трудом гнущихся ногах — пришла еще непривычная, тянущая боль под коленками — я подсчитывал, сколько прошел. На часах — едва перевалило за полночь. Двадцать километров? По три-четыре за час? Наверное, это в лучшем случае.

И в этот момент я понял, что переоценил свои силы. То есть как переоценил — я знал, что будет тяжело, но думал, что мне нужно будет просто прорываться, и все будет в порядке. Так сказать, на мотивации. Что я буду уставшим, и просто придется время от времени делать привалы, чтобы восстановить силы. И что утром, наверное, будет сложно.

На деле же оказалось, что уже в полночь у меня начали отказывать ноги. Хорошо, не отказывать, но болеть так, что я сомневался, что протяну еще хотя бы час. Хуже — я не знал, что с этим делать, это не лечилось привалами и пятиминутными разминками. Я брел дальше, в полной уверенности, что сейчас — вот-вот — станет еще хуже, и тогда я уже больше никуда не уйду. Привалы делать становилось страшно — клонило в сон, и я начал бояться, что если устроюсь слишком удобно, то мне начнет казаться, что поспать минуток пятнадцать было бы отличной идеей. Спального мешка у меня, разумеется, не было, а разводить тут огонь было вряд ли хорошей затеей — по моим расчетом я был уже в приграничной зоне, и моей главной задачей было не привлекать внимания.

Делать было нечего, шел дальше. Вопреки логике старался, наоборот, ускорить шаг — местность позволяла, лес снова поредел, а снега не стало больше. Луна вернулась, потом снова пропала. Пару раз показалось, что где-то далеко послышался то ли лай, то ли вой, но мне было сейчас настолько плевать на волков, кабанов, лосей, или какие там еще могут быть страшные дикие звери, что я даже не придал этому никакого значения.

Просто шел вперед. Сверился с компасом. Продолжил идти.

Пришла мысль, что хорошо, что плюсовая температура. Я бы замерз, у меня бы замерзли пальцы. Выронил бы фонарь. Поднимать бы не стал.

Достал воды, допил, бутылку просто бросил рядом — чтобы убрать в рюкзак и застегнуть его, нужны были силы. Сил не было. О неправомерности и неэтичности столь дерзкого поступка — загрязнение природы, как-никак — не думалось. Был уверен, что еще чуть-чуть — и сдохну прямо тут. Какая уж там природа.

Шел дальше.

Фонарь замигал и потух. Батарейки в рюкзаке — где-то. Мне даже в голову не пришло, что их можно найти и заменить.

Убрал фонарь в карман. Достал компас, удивился тому, что различил стрелку.

Пошел дальше.

Вспомнил, что со сном помогает бороться еда. Пообещал себе, что не буду садиться на землю, и поем стоя. Достал из рюкзака сухпаек с грозной надписью «Армия России» и звездой на темно-зеленом фоне, разорвал упаковку, вытащил галеты, упаковку какой-то тушенки и еще чего-то, по вкусу — как кабачковая икра. Съел — было очень вкусно. Почему я раньше этого не сделал? Запил водой, остатки убрал в рюкзак.

Пошел дальше. Снова посмотрел на компас. Продолжил идти.

В какой-то момент понял, что вокруг все было белым. Идти было легко, я как-будто и забыл, что у меня болели ноги. Но почему все белое?

Белое безмолвие — вспомнились слова… Как ее звали? Ту девушку, с красивым низким голосом? Зря я с ней не остался. Зря. Такие редко встречаются.

Белое. Все белое. Север.

Я остановился. В голове как-будто чуть-чуть прояснилось. Посмотрел вокруг — было светло. Пошел снег.

Светло.

Было утро.

Где я был?

Быстрее, быстрее. Достал карту. Прикинул, сколько я был в пути. Прикинул расстояние.

Убрал карту.

Почему-то стало легче: боль теперь была не в ногах, она была везде, равномерно распределенная по всему телу, и поэтому мне не приходилось больше о ней думать.

Странно.

Я захотел кричать. Так было больно. Кричать, кричать, а потом просто лечь на снег. Потому что вокруг все было белым, снег, продолжал идти, и даже воздух стал белым. Лечь на снег, просто уткнуться в него лицом. Станет легче.

Вспомнил Виктора. Спайка тоже. Пообещал ведь, что мы еще встретимся, Улыбнулся. Да, хотел бы я с ними встретиться! Очень. Настоящий Человек. Побольше бы таких. Начал представлять, как сядем с ним пить чай — горячий чай, с чем-нибудь сладким, а Спайк рядом будет сидеть, хвостом вилять. И Виктор мне расскажет тогда про отца — как они познакомились, где работали вместе. Какие-нибудь байки про старые-добрые времена.

Их не хватает сейчас очень. Времен.

Времени.

Неожиданно мне в лицо — прямо в лицо! — ударило ветром. Я не понял сначала, не разобрал, в чем дело, и откуда этот страшный гул? Я посмотрел на небо — в небе был вертолет. Подумал было, что это меня искали — но нет, он вообще никого не искал, он — падал, и падал быстро. Я встал на колени, закрыл лицо руками — и сквозь пальцы наблюдал, как он ударился о землю, и как он загорелся, и как все пять лопастей несущего винта продолжали крутиться, пока их тоже не объяло пламя. И мне показалось, что там, внутри кабины, я видел, как в мою сторону протягивали руки до боли знакомые мне люди.

Я замотал головой, ударил себя ладонью по щеке. По правой, по левой. Зачерпнул руками снега, погрузил лицо в ладони.

Наваждение прошло. Я встал. Продолжил идти.

В какой-то момент я понял, что просто не готов останавливаться. Мне было безразлично, что у меня что-то болело и что мне было очень тяжело. Мозг перестал сопротивляться и намекать на то, что мне нужно отдохнуть. Мозг принял новые правила игры, и встал на мою сторону. Вперед.

Я сделал еще один короткий привал и доел все, что было в открытом сухпайки. Вода закончилась. Я пошел дальше.

К полудню я вышел к дороге.

Сверился с картой.

Я был по ту сторону.

Я улыбался. Я прошел. Мне показалось, что я готов идти дальше, идти, сколько потребуется, да хоть и дальше, до границы с Швецией. Сколько потребуется.

И когда я уже, незаметно для себя, начал забываться в этом экстазе ликования, ноги мои подкосились, и я рухнул оземь, лицом в придорожный снег.

Очнулся я от того, что кто-то лил воду мне на лицо и бил по щекам. Я лежал на спине, рюкзак рядом, а надо мной склонилась фигура в сером полушубке и пыталась спросить у меня, кто я и что со мной случилось.

Выяснилось, что пролежал на дороге я не больше получала — и да, меня просто вырубило. Мужчина же оказался дальнобойщиком и возвращался пустым из России на своем тягаче Вольво ЭфЭйч и едва ли не проехал мимо, но в последний момент увидел лежавшего на обочине человека в бежевой куртке, выглядывавшей из-под черного рюкзака.

Когда мы уже погрузились, и я немного пришел в себя и стал способен поддержать простой разговор, он на английском с сильным финским акцентом удивился, что меня, путешественника из Латвии, так далеко занесло.

— Не, ну ты даешь, конечно! — он все продолжал удивляться, цокая языком прямо как заправский таксист, который подвозит вас от Курского. — Вот это смело! Так а ты их видел-то, в итоге?

Я то отрубался — буквально на пару секунд — то снова приходил в себя, причем спать как-будто уже не хотелось, просто накопленная усталость не давала нормально сосредоточиться на мире живых и бодрствующих, и я пропускал половину всего, что он говорил на своем английском, мимо ушей, то и дело отвечая невпопад, чтобы не выглядеть совсем уж бездарем.

— Погоди, кого видел? — переспросил я, пытаясь вспомнить, о чем у нас шел разговор.

— Дык кого, оленей!

— Кого?

— Ну, оленей этих, за которыми ты в лес поперся-то!

Ради всего святого, какие олени??

Но то ли у меня хватило ума промолчать, то ли просто дело было в том, что я медленно соображал, а слова выговаривал еще медленнее, до меня все же начало доходить, что последние двадцать минут я с переменным успехом действительно объяснял своему спасителю, что я студент-биолог и искал оленьи следы.

Я потом сам себе эту чушь, которую тогда в полусвязном бреду выдумывал на ходу, припоминал не раз. Олень там в этот момент только один был.

— Аа, да-да, конечно… — пробормотал я тогда кое-как, — так я же тропы искал, олени мне зачем… и вообще их не видно же.

— Да ладно? — удивился водитель, совершенно игнорируя мое не самое подходящее для диалога двух юных натуралистов состояние. — А почему? Они же большие, нет?

— Большие. Но разбегаются.

— Что?

— Разбегаются, — я пожал плечами.

Он тоже пожал плечами. А что тут скажешь еще.

Вечером мы были в Оулу. Конечно, я уже тогда понимал, что опять мне повезло — дальнобойщик оказался веселым мужичком, которого жизнь научила ничего не удивляться, да и не быть излишне подозрительным к незнакомцам. Всякое бывает. В благодарность за то, что он меня подвез, я сказал ему “большое спасибо”. Дал бы сотню евро — он бы сразу понял, что никакой я не латыш

Я плохо помнил, что происходило вокруг. Я попросил высадить меня недалёко от аэропорта, потому что увидел там гостиницу, и направился туда с одной только мыслью: спать. Меня вписали (боялся, что начнут проверять, есть ли штамп о пересечении границы, но нет, отели таким не занимаются), выдали карточку. Улыбнувшись и что-то рассказав девушке на ресепшене про путешествия, рыбалку, и хайкинг, чтобы оправдать свой походный вид, поднялся к себе. Закрыл дверь, стащил с себя одежду и добрел до кровати. Лег, и мгновенно отключился.

Когда проснулся, за окном уже было светло. В голове все еще туман, но я все же начинал немного соображать. Вытащил из рюкзака еще одну бутылку воды и залпом выпил ее. Пошел в ванную. Номер у меня был скромный, но в ванной при виде хромированных ручек, большого зеркала, чистенького кафеля и белоснежной раковины мне показалось, что я угодил в совершенно другой, сказочный мир. И еще — это смешно, но все же, — что я был наконец-то в безопасности.

Разделся, залез в душевую кабинку, включил теплую воду. Любых слов будет недостаточно, чтобы описать, насколько блаженным было мое состояние в тот момент. Все мышцы ныли, и я знал, что это только начало — к вечеру станет намного хуже, но вот что странно — я будто все равно чувствовал себя лучше, чем, скажем, несколько месяцев назад, когда днями напролет работал из уютного кресла и спал в теплой кроватке. Бодрости добавлял тот факт, что я действительно чуть ли не умер: мог бы остаться лежать у дороги, а мог бы окончить свой путь еще в лесу — вырубиться на пол-пути, а потом, уже днем, без сил, в панике, сбиться с пути и вернуться обратно, прямо в лапы к оперативникам или к погранцам — легче-легкого.

И мысль, что этого не случилось, не только будоражила воображение, но и придавала сил и уверенности. Оказывается, что очень многое в жизни из того, что казалось совершенно невозможным, поддается при определенном, непривычно большом количестве усилий.

Это придавало надежды.

Я вышел из душа, растерся полотенцем, выудил из рюкзака чистое белье и оделся.

Сел на кресло и попытался сосредоточиться.

Итак, что мы имеем? Я в Оулу — небольшой финский городок на границе с Лапландией. Здесь есть аэропорт, самолеты явно летают как минимум в Хельсинки, откуда можно уже полететь куда угодно. Мне в первую очередь хотелось во Францию, потому что там у меня были друзья, которые будут рады меня приютить на первое время. Что потом, когда пройдет “первое время” — вопрос другой, а пока — по порядку.

Я медленно набрал воздух в легкие, задержал дыхание, досчитал до трех, сделал контролируемый выдох. В голове как будто еще немного прояснилось. Что же, можно себя поздравить — я выжил, и не просто выжил, а ускользнул от контрразведки. Вау. Я сидел в небольшом номере отеля при свете пары тусклых лампочек посреди Финляндии и четко сейчас сознавал одно: мне сейчас даже на один процент не понять, насколько мне повезло, и насколько я был счастлив. Возможно, почувствовать эйфорию успеха не давала накопившаяся усталость — кажется, чтобы от нее избавиться, нужно заселиться в пятизвездочный отель на берегу Средиземного моря и чиллить там неделю, не меньше. Возможно, было еще кое-что — отсутствие чувства защищённости.

Как так, Антон, ты же сбежал? Спросите вы.

А я и сам себя спросил об этом. И тут же пришел ответ, часть его была нерациональной, а часть — рациональной. Нерациональная часть (хотя, впрочем, кто я, чтобы сейчас раздавать своим версиям отметки о рациональности?) говорила мне, что не так уж и далеко я от российской границы, и при желании проследить мой путь до Оулу — как нечего делать. Слишком близко, слишком очевидно, слишком легко. Достать меня тут сейчас — проще простого. Финляндия не в НАТО, и я уж не знаю, какие у них там с русскими договоренности, но спецслужбы себя тут явно будут чувствовать фривольнее, чем во Франции.

Это нерациональный страх.

Рациональный же был гораздо хуже, и я знал, что он не даст мне покоя еще долго. Заключался он в том, что я был только в самом начале своего пути, и даже представить не мог, во что ввязался, и с какой стороны мне может еще грозить опасность.

Но я решил, что я боец. Значит, буду разбираться. И прорываться.

Я быстро собрал вещи. Включил телефон и компьютер — с телефона отправил сообщение Виктору. Олегу пока рано. Зашел в Слак — ничего нового. Через сорок минут выписался из отеля, вежливо поблагодарив персонал.

Уже в аэропорту купил билет до Хельсинки. Рюкзак сдал в багаж — с мультитулом в салон меня бы не пустили, и кто его знает, что еще туда Виктор мог запихнуть — я до сих пор не успел нормально перебрать все свои вещи.

В Хельсинки я получил багаж, вышел в зал прибытий, вышел на улицу, и тут же вернулся через другую дверь в зал отлетов.

Подошел к табло с рейсами: до ближайшего на Париж ждать было полдня. Проверил онлайн — билетов не было. Подошел к стойке авиакомпании, которая обслуживала рейс — тот же результат.

Что же, значит, меняем планы. Мне нужно было как можно скорее улететь из Финляндии и где-то перегруппироваться. Кроме того, было бы очень неплохо получить отметку в паспорт о легальном пересечении границы с Евросоюзом, если я хочу тут пробыть какое-то время. Значит, мне нужно было куда-то, где, во-первых, не будут проверять, как я сейчас оказался в Финляндии, во-вторых — куда не нужна виза, а за пару сотен евро вообще на все глаза закроют.

Я знал такую страну.

Билет на ближайший рейс тоже нашелся.

Прошел контроль со своим российским паспортом, снова сдал рюкзак в багаж.

Уже перед гейтами на посадку мне попался на глаза среднего роста мужчина лет сорока, прилично одетый, с газетой подмышкой и бутылкой воды в руке. Почему-то мне показалось, что мы с ним уже виделись. Тогда я подумал, что мы вместе заходили в зону отлета.

И только в салоне самолета я понял, что впервые увидел я его в зоне прилета.

Мы летели в Стамбул, и я изо всех сил надеялся, что не увижу его снова, когда мы приземлимся.