Группа Грифон. Дебют

Глава 21: Интерлюдия — Ричард. Мы обязательно встретимся

интерлюдия: ричард

Ричард весил под сотню килограмм, и, даже пропустив удар локтем в голову, не отключился полностью. Чувствуя, что противник схватился за пистолет на его поясе, он уцепился за одежду мужчины и, падая, потащил его за собой, изо всех сил оттолкнувшись ногами от пола, чтобы дезориентировать противника при падении.

Трюк удался: оба они повалились на пол, и Ричард выкупил несколько драгоценных секунд на то, чтобы прийти в себя и не упустить оружие.

Секунд этих ему, однако, не хватило: оппонент оказался слишком проворным, и, стоило только Ричарду вытащить Глок из кобуры, пинком вышиб пистолет у него из рук. Ошибка? Ричард ухватил мужчину за ногу и швырнул на пол, но тот, вместо того, чтобы налететь на стену или хоть на какое-нибудь препятствие, приземлился прямо на кровать, ничуть не ушибившись.

Везучий, гад.

Где пистолет? Ричард обернулся, увидел черный силуэт рукоятки, поднялся на ноги, потянулся за ним и… слишком поздно понял, что то, что он принял за оружие, было оброненным кем-то туго связанным мотком паракорда — в комнате никто так и не потрудился включить свет, и, хотя шторы были закрыты не плотно, предметы принимали вид лишь смутных очертаний.

Развернуться Ричард не успел. Голова его оказалась в удушающем захвате. Машинально проведя серию ударов левой и правой рукой туда, где должны были находиться глаза противника, он осознал, что проиграл — соперник его был подготовлен, и держался ровно так, чтобы блокировать его попытки вырваться.

— Медленно, — услышал Ричард, — иначе прикончу. — Два шага назад, медленно.

И ровно в тот момент, когда его противник, лицо которого он так и не разглядел, приготовился скомандовать ему лечь на пол лицом вниз, дверь в номер открылась, и внутрь влетел парнишка.

Ростом тот был почти с Ричарда, хотя и явно не в его весовой категории, одет в поношенные джинсы и бежевую куртку поверх черной футболки. Взъерошенные волосы, худощавое, слегка усталое лицо с трехдневной щетиной, за плечом болтается маленький спортивный мешок вроде тех, в которых школьники носят сменку.

Ричарду бы воспользоваться секундной паузой: его противник немного ослабил хватку, видимо, тоже не ожидав, что к ним в номер так быстро вломится кто-то третий.

Но Ричард не успел.

Не успел он по двум причинам.

Первая — он узнал парнишку, который так бесцеремонно прервал их драматичное сражение. Оказалось, что вломился тот к себе в номер. На фото для паспорта, да и недавнем фото с фронтальной камеры ноутбука, он выглядел еще хуже: тут просто уставший, а там и вовсе безжизненный. Но сомнений быть не могло: перед ним был Антон, тот самый, за которым он прилетел в Стамбул. И значило это только одно: в удушающем захвате его держал кто-то, кто тоже прилетел за Антоном, и вот об этом кто-то — а, точнее, о его уровне подготовки, — Ричарду было бы не плохо знать заранее. Но сокрушаться об этом теперь было уже поздно.

Вторая же причина, по которой Ричард не успел ничего сделать, заключалась в том, что Антон, едва завидев их, сориентировался очень быстро — слишком быстро для неподготовленного гражданского, по мнению Ричарда. Обычной реакцией людей в подобной ситуации было бы оцепенение — как кролик замирает перед удавом, так и люди, которые не готовились к нестандартным ситуациям, просто впадают в ступор: мозг все еще не может поверить в то, что видят глаза, и в полном замешательстве не отдает мышцам ни приказа “бей”, ни приказа “беги”. Именно по этой причине во время инцидентов со стрельбой или поножовщиной в школах и других общественных местах так много жертв: парализует даже не страх, а удивление, и жертва замирает, покорно ожидая своего карателя, не в силах предпринять даже базовые меры для обеспечения собственной безопасности.

Антон же не то, чтобы не удивился, он просто не тратил время на то, чтобы обдумать разыгравшуюся перед ним картину. Он будто заранее решил, что будет делать в случае непредвиденной ситуации.

И едва эта мысль успела оформиться в голове Ричарда, как Антон, не останавливаясь, с разбегу, провел прямой удар ногой, попав ему прямо в область печени. Парень вложил в удар весь свой вес, а так как Ричард итак еле держался на ногах, не удержался и его противник — и оба они обрушились прям на столик позади, который разлетелся под ними вдребезги.

У Ричарда голова шла кругом и от удара, и от удушающего захвата, но зато оппонент его принял на себя весь удар при падении, и тоже был дезориентирован.

Едва зафиксировав краем глаза то, что парнишка, подхватив рюкзак, тут же скрылся за дверью, Ричард рывком поднялся в положение сидя, и в этот момент ладонь его правой руки легла ровно на рукоятку Глока. С ухмылкой на лице он обхватил ее покрепче, и, развернувшись в полусидящем положении, направил дуло ровно в ту сторону, где, как подсказало ему боковое зрение, спустя мгновение должна была появиться голова его оппонента, который точно так же пытался подняться с пола.

Именно так оно и вышло, но был нюанс: в тот момент, когда противник Ричарда подался вперед, входя в зону поражения выстрелом, в руке его оказалось черное лезвие боевого ножа, застывшее ровно в миллиметре от его шеи.

Ричард впервые заглянул в глаза оппоненту.

И прочитал там немой вопрос: “уверен, что успеешь положить палец на спусковой крючок быстрее, чем я полосну тебе ножом по горлу?”

Вышло так, что противник его был не из молчаливых, и на вопрос этот сразу же сам и ответил:

— Ни хрена не успеешь, — услышал Ричард. Акцент? Кажется, восточноевропейский.

— Убери нож, — сказал Ричард, не решаясь, положить палец на спусковой крючок, одновременно отметив две особенности, которые ему пришлись сильно не по душе: противник его сразу понял, что у Ричарда был Глок 43, на котором не было традиционного переключателя предохранителя. В то же время, однако, он был достаточно внимателен, чтобы не упускать из виду малейшие движения пальцев правой руки Ричарда.

Несколько долей секунды — все, что нужно было, чтобы дотянуться до крючка и произвести выстрел.

Ричард, однако, вполне допускал, что на то, чтобы полоснуть лезвием, которое застыло прямо у его горла, времени потребуется еще меньше.

Ситуация патовая, не считая лишь того, что Глок у него был без глушителя, и стрелять ему, ставя на уши всю округу, честно говоря, не очень-то и хотелось.

И оппонент его, хитрая скотина, это тоже понял.

И покачал головой.

— Сначала ты, — сказал он, — я не убивать приехал. Разряжай пушку и бросай в угол, ни тебе, ни мне. Потом подберешь.

Ричард еще раз оценил своего оппонента. На лице вроде постоянная ухмылка, но взгляд непробиваемый. Из тех, кто будет лбом стену проламывать, если потребуется.

Делать нечего.

Обойма выпала на пол. Аккуратным, медленным движением Ричард опустил ствол — и оппонент его в знак подтверждения своих намерений немного опустил лезвие. Не так далеко, чтобы им в ту же секунду нельзя было провести атаку, но Ричард оценил жест.

Плавно передернул затвор — пуля из ствола пистолета упала на пол — и отбросил в сторону оружие.

Его оппонент убрал нож за спину — похоже, ножны горизонтально крепились у него на ремне сзади — так, чтобы их не было видно под рубашкой, но в то же время оружие было в мгновенном доступе под правую руку. Четко, профессионально.

Мужчина медленно поднялся, сквозь зубы сказал что-то неприятное об их ситуации на языке, в котором Ричард признал русский. Когда Ричард служил в спецподразделении военно-воздушных сил Великобритании в силу особенностей того времени учить ему пришлось арабский язык — война с террором, все дела, — но с русским языком он был знаком достаточно, чтобы признать тот на слух. Особенно учитывая то, что ругательства на русском языке разучивали в первую очередь даже на языковых курсах для дипломатах — что уж говорить о солдатах.

Ричард не был уверен на сто процентов, но, кажется, то, что он услышал на русском, было неким эмоционально заряженным посланием всему миру в перемешку с упоминанием какой-то то ли лошади, то ли коня. В целом, надо признать, соответствовало моменту.

— Я не буду свет включать, — сказал русский. — Так поговорим. Парнишка все равно сбежал, так что торопиться уже поздно, — он сел на кровать по диагонали от Ричарда, но с той стороны, где лежал пистолет — теперь Ричард не мог просто развернуться и броситься за Антоном — оставлять такую улику тут, в номере, да еще и русскому, он позволить себе не мог.

Вот только о чем им разговаривать?

— Знаешь, зачем русские за ним гоняются?

По одной этой короткой фразе Ричард сделал сразу два вывода. Первый вывод — человек, который сейчас сидел перед ним, находился вне военно-государственной машины страны, которая пыталась заполучить Антона. Был ли он полностью независимым агентом? Вряд ли. Но если бы он был полноценной частью системы, то сказал бы — “мы”.

С частью системы договариваться бесполезно.

С человеком, который был сейчас перед Ричардом? Кто знает, кто знает.

И второе — его оппонент сам не был уверен в ответе на свой вопрос. Он, безусловно, что-то знал. Что-то — но не все. Любопытство скрыть трудно.

Ричард покачал головой.

Русский улыбнулся.

И начал рассказ.

Он действительно знал не все.

Но то, что он знал, он потрудился изложить так, чтобы у Ричарда не появилось сомнений: даже если малая часть из этого была правдой — и как-минимум малая часть правдой была — спецслужбы сразу нескольких стран слепо неслись в сторону запуска механизма, который не мог обернуться ни чем иным, как глобальной катастрофой, в пламени которой могли погибнуть десятки, и даже сотни миллионов невиновных людей.

Случись то, на что намекал русский — и возврата уже не будет.

Они проговорили час.

Может быть, два часа.

После этого пожали друг другу руки. Русский ушел первым.

Ричард при свете карманного фонарика нашел на полу обойму, патрон, пистолет. Проводил Сергея взглядом из окна — он ушел по тому пути, о котором они условились, чтобы у Ричарда была возможность выйти из отеля, не остерегаясь засады.

Затем Ричард вышел из номера отеля сам. Оказавшись на улице, сделал звонок.

— Это я, — сказал он в трубку. — Он мне больше не понадобится, забирай.

И затем, отвечая на вопрос таинственного собеседника:

— Нет, выстрелов из него произведено не было.

мы обязательно встретимся

В тот же вечер, как только я прибыл в Лондон, — да что там вечер, сразу же после получения сообщения от него, — я хотел созвониться с Виктором: я нуждался в его рассудительности и стоическом спокойствии. К счастью, здравомыслие взяло вверх: лучше перестраховаться и не проводить такие разговоры из дома. Тем более, чужого.

Еще я думал о Даше. Странное ощущение: воспоминания о наших с ней непринужденных разговорах о походах, Карелии, экспедициях и этнографии, пробуждали во мне какие-то теплые и светлые чувства, от которых становилось не так одиноко. А ведь мы были едва знакомы!

Я хотел ей написать. О том, как прошел через лес в Финляндию, и как меня подобрал дальнобойщик, и как мы доехали до Оулу, и как я невзлюбил Турцию с ее лицемерными чистильщиками обуви и жадными таксистами, и перелет до Лондона. Я почему-то был уверен: она поймет.

Но здравомыслие взяло верх. Что я ей вообще напишу? Как я ей объясню, почему я в бегах? С чего мне вообще начать? Да даже если бы у меня и появился способ это сделать, не вываливая на Дашу тонну информации, знание которой ей может только навредить, то сделать это безопасно, так, чтобы никто этого не отследил, было невозможно.

Только при личной встрече.

На следующий день я поехал в центр Лондона. Оделся поприличнее, насколько это было возможно в моих обстоятельствах: наскоро отстиранные джинсы (в рюкзаке у меня были еще тактические брюки с кучей карманов, но я справедливо рассудил, что они в городе будут смотреться более вызывающе, чем потертый бежево-синий символ несбыточных мечтаний американского рабочего класса), фланелевая рубашка в темную клетку, да неизменная ветровка. Ботинки, в которых я прошел через пограничный лес, увы, остались в том злополучном номере отеля в Стамбуле — так что удовлетворился старыми кедами еще из тренировочного лагеря. Кеды мне нравились — такой, знаете, олдскул, да еще и важные воспоминания, но вот бегать в них я больше не хотел. Минут десять трусцой — еще ничего, но если на этом не остановиться, то ноги и спина начинали напоминать о том, что мне уже больше не восемнадцать, а уже целых двадцать семь лет.

В общем, мне бы пройтись по магазинам и закупиться нормальной человеческой одеждой, раз уж я добрался, наконец, до цивилизации, но сейчас было не до этого.

Поехал по старой памяти в район Ковен Гарден — туда со всего Лондона съезжаются и местные, и туристы, чтобы побродить по уютным улочкам, отовариться в стильных французских и японских бутиках, поглазеть на Ролексы и Тюдоры на витрине магазина “Часы Швейцарии” и зайти на завтрак в одну из спешиалти-кофеен.

Даже в будний день тут все равно было полно народу. Чувствовал себя немного неуютно, да и внешним видом выделялся — тут все были красивые, наряженные, и только я один выглядел, будто сбежал с какой-нибудь “гонки героев”. От косых взглядов спасала привитая местным толпами иммигрантов терпимость к ярким индивидуальностям всех цветов и оттенков, а также врожденная нелюбознательность, которой отличались англичане.

Прогулявшись, зашел в кофейню в здании из красного кирпича, вежливо поздоровался с баристами и спустился на нижний этаж. Пока дожидался своего флэт-уайта — московские привычки глубоко укореняются, да, — написал Виктору.

Через пару минут сделал первый глоток отменного кофе, одновременно с этим услышав в трубке голос Виктора.

— Антоша, дорогой, ну как ты там? Я один тут, если не считать Спайка, — подтверждением тому был легкий приветственный лай от его спаниеля, который услышал свою кличку.

Я невольно заулыбался.

— Виктор, так рад тебя слышать, — сказал я. — Не знаю, с чего начать, очень много всего.

— Давай сначала и по порядку, не промахнешься. Я думаю, говорить безопасно, но адреса все же лучше не диктуй.

— Ой, да тут… не поймешь, в общем, но да, не буду. Я в Лондоне, вчера прилетел, жив.

Виктор слушал, не перебивая. Попросил подробнее рассказать о том, как я переходил лес — приключение то еще, даже, кажется, по его меркам.

— Повезло, Антош, — заключил он, и больше не комментировал мое прибытие в Финляндию. Кажется, мы оба поняли, что еще раз такой трюк проделывать не стоило. На кубике с двадцатью гранями двадцатка выпадает далеко не всегда.

Затем описал свою встречу с Соломоном в Стамбуле — на фоне следующей встречи с Сергеем она как будто бы уже не выглядела такой загадочной, как показалась мне в начале, но Виктор заинтересовался. Я прямо видел (хотя бы говорили по аудиосвязи), как он качает головой.

— Все неспроста. Похоже, тут уже не две, а целых три заинтересованы стороны — значит, ставки очень высоки. Будь предельно внимателен.

— А кто это может быть, у тебя есть идеи?

Пауза. Виктор вздохнул. Вот уж редко у меня получалось задавать вопросы, на которые ему не сразу есть, что ответить.

— Нет, Антош, наверное, нет смысла спекулировать. Любопытное имя он себе выбрал, конечно — ну, как-будто намек, да?

Я тоже об этом подумал.

— Но я бы не стал гадать, — заключил он. — Сейчас это не важно. Стоит ли с ним пытаться связаться, вот в чем вопрос? А есть ли у тебя выбор? Кажется, при желании они тебя найдут, уж тем более в Лондоне. Единственные выводы, которые ты можешь сейчас о нем — или тех, кто за ним стоит — делать, должны быть основаны на том, как он себя вел. Остальное — пустые домыслы. Как по-твоему, пытался он тебя запугать? Угрожал? Не обязательно словами, внешний вид, жесты, мимика — тут все имеет значение.

— Нет, тут я уверен, что у него такой задачи не было, — ответил я. — Наоборот, он был вежливым, общался уважительно, даже аккуратно. Может быть, он меня и обманывал, но пытался сгладить дискомфорт.

— А почему ты думаешь, что он обманывал? Ты из Стамбула выехал в итоге? На рейс пропустили? Из Турции улетел?

— Да, но…

— Так ты по делам смотри. Он тебя безопасно вывез из страны, по сути.

— Ох, да тут еще вот какое дело…

Следом я рассказал Виктору о двух незнакомцах в моем номере отеля.

— Вот тебе на, — он, кажется, даже повеселел. — Я как-то упустил из виду, сколько всего с тобой случается по нынешним временам. Ну-ка, давай поподробнее — все интересно.

Пришлось вспоминать детали — Виктору действительно было интересно все, даже вещи, о которых я и не подумал вначале: во что были одеты, было ли в руках какое-то оружие, как выглядели лица…

— Погоди, но ты же говоришь, там темно было, как же ты разглядел того, второго?

— Тут такое дело… я с ним в самолете потом летел.

Молчание.

— Ну или это он со мной в самолете летел, — уточнил я. — Тут не поймешь.

Я прямо чувствовал, как Виктор не может решить — удивляться, или просто расхохотаться.

Пришлось подробно рассказывать про Сергея и про наш разговор, а также про то, что мне сегодня нужно было с ним встретиться в выбранном им месте.

— Ох, Антон, был бы помоложе, завидовал бы твоим приключениям, — сказал Виктор. — Сейчас не завидую, потому что бегать не люблю. А тебе придется побегать, конечно…

Меня волновало, смогу ли я правильно вести разговор, когда ставки так велики. Что говорить, что упоминать, а что нет? Как понять, чего ему на самом деле от меня надо? Как грамотно выстроить коммуникацию так, чтобы не усложнить отношения с другими заинтересованными сторонами?

— Тут у меня есть несколько соображений, которыми могу поделиться, — тон Виктора стал более деловым, — но алгоритма действий тебе ни я, ни кто-то другой предоставить не сможет, увы. Придется тебе самому, исходя из ситуации, просчитывать каждый следующий шаг. Во-первых, пусть тебя недооценивают, но не настолько, чтобы тебе не доверять. Задавай вопросы, пусть даже глупые, уточняй, говори, что ты на это не подписывался, и не хочешь никому навредить. Но дурачком прикидываться не надо — с дурачками не считаются. Во-вторых, будь максимально наблюдательным. Не торопись с выводами, фиксируй всю информацию, которая тебе доступна. Поначалу будет невозможно понять, что важно, а что нет, но многое из того, что сейчас кажется незначительным, тебе еще пригодится. В-третьих, и это, пожалуй, самое важное — ты должен быть на максимуме своих ментальных, эмоциональных, и физических возможностей. Тебе нужно много сил, много энергии, много мотивации. Вставай рано утром, занимайся спортом, придерживайся режима, не трать время попусту. Учись.

Я вздохнул.

— Спасибо, — сказал я, наконец.

Легче сказать, чем сделать, конечно, но Виктор был прав. Я сам по опыту прекрасно знал, что стоит только допустить слабину, проспать будильник, отменить или перенести первое дело, назначенное на день, или просто не позавтракать вовремя — и все, весь остальной день будет ощущаться, как попытка догнать убежавшее вперед время, сил ни на что не будет, а мотивации работать над чем-то сложнее обыденной рутины уже не сыскать.

Когда ставка повышается, и на кону моя жизнь, то быстро понимаешь, как опасно оказываться в таком состоянии.

Только вот в чем дело…

На кону ведь не только моя жизнь.

— Виктор, — сказал я встревоженно, — мне… намекали на то, что мои друзья тоже не в безопасности. Как ты думаешь… Или… Ты…

Я не мог подобрать слова. Ну что за ничтожество — как объяснять, в чем нуждаюсь я, так у меня словарный запас и темп речи Екатерины Шульман.

Как позаботиться о других — так опускаюсь до уровня гостя столицы, который продает специи для плова на рынке в Люблино.

— Антош, — уверенный тон Виктора как всегда успокаивал, — спасибо тебе, но ты не беспокойся. И не такое видали, поверь. Они тебе будут и дальше говорить, что они за всеми следят, и что всех поймают и накажут. У них подход такой. Будь осторожен, продолжай все делать грамотно, не дерзи, но и не паникуй. Гни свою линию, отрабатывай источники информации, которые тебе доступны — подумай, возможно, что-то еще появится, не замыкайся на чем-то одном.

Я не хотел держать Виктора на связи слишком долго, но все равно задал еще несколько волновавших меня вопросов. Насчет слежки со стороны западных спецслужб у него было похожее мнение — аккуратно, лишних следов не оставлять, но и не скрываться.

Насчет романа Джона ле Карре, который мне вручил Соломон, он только посмеялся.

— Ну так почитай на досуге, раз он тебе ее дал, — сказал он. — Можешь прямо на Набережной Альберта устроиться, напротив здания МИ-6!

У меня было еще с десяток вопросов, но пора было прощаться. Напоследок, однако, я не выдержал, и упомянул то, что не выходило у меня из головы: что Соломон намекнул, будто он что-то знал о смерти моих родителей.

Виктор мгновенно посерьезнел.

— Антон, — сказал он сухо, совсем другим тоном. — Ты точно ничего не перепутал?

Я ответил, что путаницы тут быть не могло: он явно говорил про моих родителей. Откуда-то он знал, кто они, и что они разбились на вертолете. Я подумал, что об этом можно было прочитать при желании в прессе, если наводить справки обо мне, но это все равно как-то странно.

— Я про другое, — сказал Виктор. — Он сказал, что они разбились на Ми-171?

— Да, это тоже, — согласился я. — Мне это показалось странным тоже, потому что вообще-то они летели на Ми-8, так что то ли он просто перепутал…

— Он не перепутал, Антон, — проговорил Виктор. — Ми-171 — это военная модификация вертолета Ми-8. Твои родители разбились именно на Ми-171. Вот только это засекреченная информация — по официальным данным, они летели на обычной гражданской версии Ми-8.

Я тяжело сглотнул. Ясно было одно: похоже, мне пора было давно уже привыкнуть к тому, что вопросов только прибавлялось.

— Конечно, это не телефонный разговор? — спросил я Виктора, когда снова обрел дар речи.

Ответ я уже знал.

— Мы обязательно встретимся и поговорим, — заверил он меня.

Обязательно.